Главная » Книги

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник, Страница 14

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

когда вам кажется, что в вас влюбляются. Любовь, которую внушаешь другому, это совсем особенное чувство, которое сам живо ощущаешь и которое я прежде смешивала с другим чувством.
   Боже мой. Боже мой, и я воображала, что люблю А. с его толстоватым носом, напоминающим нос М. Фи, какая гадость. И как я довольна, что теперь могу оправдать себя! Так довольна! Нет, нет, я никогда не любила... и если бы вы только могли представить себе, до чего я чувствую себя счастливой, свободной, гордой и достойной... того, кто должен придти!
   Вторник, 9 апреля. Сегодня я удачно работала все утро, но потом должна была лечь, потому что нездоровилось, я чувствовала себя больною. Это продолжалось два часа, после чего я встала почти довольная испытанным страданием: после этого всегда так славно чувствуешь себя, так приятно, как бы насмехаешься над болью; хорошая вещь - молодость! А через двадцать лет на это будет уходить целый день.
   Я кончила "Le Lys dans la Vallee"; эта книга очень утомительна, несмотря на все свои красоты. Письмо Натальи Минервиль, которым оканчивается книга, очень мило и правдиво. Читать Бальзака не выгодно: употреби я это время на работу, я приблизилась бы к тому, чтобы самой стать... Бальзаком в живописи!
   Пятница. 13 апреля. Вчера Жулиан встретил в Кафе Робера-Флери, и Робер-Флери сказал ему, что я ученица поистине интересная и удивительная, и что он возлагает на меня большие надежды. Вот за это я и должна держаться, особенно в те минуты, когда ум мой подавлен каким-то необъяснимым, но ужасным страхом, и когда мне кажется, что я срываюсь в какую-то бездну всяких сомнений и мучений - без всяких реальных причин.
   С некоторого времени у меня очень часто горят три свечи, это примета смерти. Уж не я ли это должна отправиться на тот свет? Мне кажется, что да. А моя будущность, а моя слава? Ну уж, разумеется, тогда всему этому конец!
   Я начинаю замечать в себе серьезную страсть к своему делу, что успокаивает и утешает меня. Я не хочу ничего другого, да и все остальное слишком надоело мне, чтобы еще могла быть речь о чем-нибудь другом.
   Если бы не это беспокойство и страх, я была бы счастлива!
   Суббота, 13 апреля. В двадцать два года я буду знаменитостью или умру.
   Вы, может быть, воображаете, что нам приходится работать только глазами и пальцами? О вы, мирные граждане! - вы и не воображаете, сколько требуется самого бдительного внимания, непрестанных сравнений, расчета, чувства и размышления, чтобы добиться чего бы то ни было.
   Да, да, что бы вы там ни говорили - впрочем вы ведь ничего не говорите,- но я клянусь вам головой Пинчио (вам это кажется глупым, мне - нет), что я буду знаменитостью, клянусь вам, серьезно клянусь вам, клянусь вам Евангелием, страстями Христовыми, что через четыре года я буду знаменитостью...
   Воскресенье, 14 апреля. Бедный дедушка, он так всем интересуется и ему так тяжело, что он не может говорить. Я лучше всех других угадываю его мысли, и он был так счастлив сегодня вечером, я читала ему журналы, а потом все мы сидели и болтали в его комнате. Сердце мое было полно и боли, и радости, и умиленья.
   А теперь - нет слов на языке человеческом, чтобы выразить мою досаду, мое бешенство, мое отчаяние! Если бы я взялась за рисование в пятнадцать лет, я была бы уже известна! Понимаете ли вы меня?
   Пятница, 19 апреля. Я уверена, что я способна к самой идеальной любви, потому что ни в жизни, ни в литературе я не встречала такой тонкости во всех чувствах.
   Суббота 20 апреля. Вчера вечером, захлопнув эту тетрадь, я раскрыла тетрадь шестьдесят вторую, прочла несколько страниц и напала, наконец, на письмо А.
   Это заставило меня долго мечтать, улыбаться, потом снова отдаваться мечтам. Я легла поздно, но нельзя назвать это время потерянным; такого рода "трата времени" не находится всегда в руках человека, эти минуты возможны только в молодости; и надо ими пользоваться, ценить их и наслаждаться ими, как и всем, что дано нам Богом. Люди обыкновенно не ценят своей молодости, но я знаю цену всему, как старик, и не хочу упустить ни одной радости.
   Я не могла сегодня исповедаться перед обедней из-за Робера-Флери, так что причастие пришлось отложить на завтра, исповедь была преоригинальная - вот она:
   - Вы не без грехов,- сказал мне священник после обычной молитвы,- не согрешили ли вы в лености?
   - Никогда.
   - В гордости?
   - Всегда.
   - Вы не поститесь?
   - Никогда.
   - Не оскорбили ли кого-нибудь?
   - Не думаю, но возможно; вообще - много всяких мелочей, батюшка, особенного - ничего.
   - Да простит вас Бог, дочь моя, и т. д. и т. д.
   Ум мой в настоящее время совершенно в порядке; я имела возможность проверить это сегодня вечером во время разговора, я совершенно спокойна и решительно ничего не боюсь - ни в нравственном, ни в физическом отношении... Очень часто мне случается сказать: я страшно боялась пойти туда-то или сделать то-то. Это просто утрировка языка, которая свойственна решительно всем и ровно ничего не означает.
   Что мне приятно, так это то, что я привыкаю поддерживать общий разговор - это необходимо, если желаешь завести себе порядочный салон. Прежде я брала себе кого-нибудь одного, а всех остальных оставляла на произвол судьбы.
   Воскресенье, 21 апреля. В два часа пришел М.; мы несколько раз оставались одни, и он объяснился мне в любви, кажется, серьезно, что ни говори, а это всегда волнует, и когда 'он сказал мне:
   - Да разве вы не знаете, что я люблю вас, что я всей душой люблю вас,- я почувствовала то смущение, которое когда-то принимала за ответную любовь.
   - Ну! - отвечала я.- Я думаю, что вы не единственный, если это даже правда.
   - Если это правда! Вы это отлично знаете, как можете вы не верить этому?
   Он схватил мою руку и страстно поцеловал ее.
   - Полноте,- сказала я, вспыхнув и отдергивая руку,- как вам не стыдно заставлять меня краснеть! Право, вы ведете себя слишком не благовоспитанно для бонапартиста, потому что я думаю, что такое обращение с девушкой вовсе не принято во Франции.
   Но он еще в течении десяти минут продолжал умолять меня дать ему руку, но я не дала ему, сохраняя серьезный вид, скрывавший непритворное волнение.
   - Вы украли этот поцелуй.
   - Дайте же мне ваше разрешение...
   - Ни за что.
   - Но ведь вы знаете, что этот поцелуй будет моей отрадой в течении двадцати пяти дней, которые я пробуду вдали от вас, что...
   Но тут кто-то вошел. Он хорошо играл свою роль... После четырех часов он ушел. Я несколько минут прогулялась с Диной, потом пришло несколько человек гостей. Между прочим заговорили и об NN., и я сказала, что я не хочу слышать о нем ничего дурного, что я его люблю и уважаю, и что если бы мы с ним и разошлись, это ровно ничего не изменило бы.
   Неужели М. действительно любит меня?
   Я противопоставила его излияниям стену равнодушия и насмешек, что подало повод к некоторым изречениям того рода, которые вызывают всеобщее удивление.
   Я открыла свои старые тетради химии...
   Когда я достигну окончательных результатов в живописи, я буду учиться декламации: у меня голос и жесты драматической актрисы.
   Если только Бог даст мне здоровья и времени, я буду заниматься всем; я и так уже много делаю, но это только начало.
   Я создала себе существование, достойное зависти.
   Вторник, 23 апреля. М. в сущности очень не глуп, особенно для такого светского молодого человека. Но в сравнении с NN это то же, что сравнивать какую-нибудь салонную певицу с Патти... Я надеюсь, друзья мои, что вы отдаете должную справедливость человеку, собирающемуся теперь окунуться в прелести семейной жизни - вы ведь знаете, как высоко я его ставлю, а в моей гениальности вы, конечно, не сомневаетесь!
   Среда, 24 апреля. Вместо того, чтобы читать, я играла на гитаре. Я разучиваю наизусть песню:
   Говорят, что ты хочешь жениться,
   Я не в силах тот день пережить.
   Я пою это с должным чувством, с тихим отчаянием и выражением непритворной грусти в глазах. Но это только от песни, потому что в действительности, если я чувствую что-нибудь, то только по вечерам.
   По просьбе дедушки я целый вечер играла у него в комнате, но потом мама начала изливать разные жалобы по поводу брака NN.
   - Теперь уж все равно ничего не поделаешь,- сказала она,- так можно все высказать. Не могло быть в мире людей, более подходящих друг к другу, чем Мари и NN. А теперь эта черноволосая лицемерка будет наслаждаться счастьем!
   И так далее. Как это скучно, что мама говорит все это, ну, положим, если бы даже это было чем-нибудь для меня,- нужно было бы во всяком случае оставить меня в покое. Вы знаете, когда дети ушибутся, они плачут вдвое сильнее, если их начинают утешать!
   Я отдамся живописи. Но я чувствую себя так, как будто с меня сдирали кожу и все, все, что меня наполняет, разлагается в пух и прах, вот так бывает с куклами, когда с них сдирают их коленкоровую кожу, и волос, которым они набиты, так и лезет во все стороны.
   Я запретила себе все, кроме живописи, а мне всячески стараются смутить и ум, и сердце, и все... Ну, полно, дитя мое! Если ты плохо чувствуешь себя, думай об одном: все это только вопрос времени, время заставит тебя забыть его, время успокаивает все скорби, будем же терпеливы и предадим себя в руки Божий. Но завтра NN должен прийти обедать. Если он действительно женится, лучше бы уж мне его не видеть; я буду бояться и... я буду бояться...
   Он женится! Я встречаю это известие невольным ропотом, это совершенно естественно. Но, кажется, я могла бы остаться совершенно спокойна, если бы мама не была так взволнована этим. Я не проявляю никакой досады, но и не стесняюсь сказать, что это событие не из приятных... Такое поведение подобает женщине, которую грязная вода вселенной принудила взобраться на вершину горы.
   Уже половина одиннадцатого и я ложусь спать, чтобы завтра по своему обыкновению быть в мастерской без пяти восемь.
   Суббота, 27 - Воскресенье, 28 апреля. Сегодня, после пасхальной заутрени в русской церкви, наше посольство устроило ужин у священника, дом которого был избран на этот раз из-за близости к церкви. Но рассылает приглашения и принимает сам посланник. Нам пришлось сесть за тот же стол, где бы великий князь Лейхтенберг-ский с женой, посланник и самая избранная часть русской колонии в Париже.
   Почему бы князю О., который, как известно, вдовец, не влюбиться в меня и не жениться на мне!.. Я была бы посланницей в Париже, чуть-чуть не императрицей! Ведь женился же А., бывший посланник в Тегеране, на молоденькой женщине - по любви, будучи уже пятидесятилетним человеком.
   Я вовсе не произвела желанного эффекта; Лаферрьер опоздала, и я должна была надеть платье, которое мне не шло. От платья зависело мое настроение, от настроения - выражение лица, и все остальное.
   Понедельник, 29 апреля. Работаю с восьми часов утра до шести вечера, исключая только полтора часа, уходящих на то, чтобы сходить позавтракать. Что может быть лучше правильной работы.
   Но чтобы перейти к чему-нибудь другому, скажу вам, что - кажется - я никогда не смогу серьезно влюбиться. Я всегда, всегда открываю в человеке что-нибудь смешное, и уж тогда конец. Или если и не смешное, то неловкое, или глупое, или скучное, словом - вечно есть что-нибудь... Но правда и то, что прежде, чем я найду человека, который сумел бы завладеть моей душой, я не поддамся никакому очарованию. Благодаря этой склонности докапываться в каждом человеке до его недостатков, я смогу уберечься от всех Адонисов в мире...
   До какой степени глупы люди, прогуливающиеся в парках, и как мне непонятна эта пустая, тупая жизнь!
   Пятница, 2 мая. Бывают минуты, когда готова послать к черту это горнило умственной работы, славу и живопись, чтобы ехать в Италию - жить солнцем, музыкой и любовью.
   Суббота, 3 мая. Я обожаю все, что просто - в живописи, в чувствах, во всем. У меня никогда, никогда не было и не будет простых чувств, потому что они невозможны там, где царят всякие сомнения и опасения, основанные на пережитых фактах. Простые чувства могут возникнуть только при счастье или где-нибудь в деревне в неведении всего того, что...
   Я представляю из себя характер в высшей степени сложный, столько же из-за избытка разных тонких отношений, сколько из-за самолюбия, потребности в анализе всего, постоянного искания истины, страха пойти по не правильному пути, различных неудач.
   А когда сердце и ум в вечной тревоге, в результате получается нечто истомленное. Это, конечно, не мешает быть сильным, но в то же время легко поддаешься всяким причудам, экзальтации, легко обрываешься в своих начинаниях, словом - вечная мучительная неровность настроения. В общем, это, конечно, лучше, чем безусловное однообразие, которое, как говорят, тоже утомляет. Такое однообразие и полная ровность характера исключают возможность различать во всем тонкие оттенки, которые доставляют высшую радость тонким, сложным характерам, а эти характеры ищут тонких ощущений во всем - даже в созерцании великого и прекрасного, да без этих тонкостей и действительно вряд ли можно достигнуть таких сильных и художественных эффектов...
   Можно подумать, что я что-нибудь смыслю во всем этом. А между тем я знаю только, что пишу все, что мне взбредет в голову и ни у кого ничего не краду.
   Воскресенье, 12 мая. Я сделала свою первую nature morte: ваза из голубого фарфора с букетом фиалок, а возле маленькая красная, уже несколько потрепанная книга. Таким образом я не перестану рисовать и приучусь к краскам, посвящая им всего два-три часа по воскресеньям. Каждое воскресенье я буду делать что-нибудь новое.
   Вчера я наговорила глупостей моей матери. Потом, вернувшись в свою маленькую гостиную, где было совершенно темно, и упав на колени, я поклялась перед Богом никогда больше не отвечать моей матери, когда она выведет меня из себя, а просто молчать или уйти. Она больна, долго ли до беды, и я никогда не утешилась бы в сознании своих проступков против нее.
   Четверг, 16 мая. Пока я собиралась взяться за голову скелета, успев уже по своему обыкновению предварительно разболтать о своем проекте, Бреслау за эту неделю уже написала ее. Этот случай научит меня не быть такой болтуньей. Все это дало мне повод сказать в разговоре с другими, что должно быть и правда - мои идеи чего-нибудь да стоят, если находятся глупцы, подбирающие наиболее плохие и невыгодные из них.
   Пятница, 17 мая. Я была бы, кажется, готова взорвать на воздух все дома - все эти семейные гнезда! Нужно бы, казалось, любить свое гнездо; ничего не может быть слаще, как отдыхать в нем, мечтать о своих делах, о виденных людях, но вечно отдыхать!
   День - от восьми утра до шести вечера - проходит еще туда-сюда - за работой, но вечер! Я собираюсь заниматься по вечерам скульптурой, чтобы только не останавливаться мыслью на том, что вот я молода, а время все уходит, и я скучаю и возмущаюсь, и все это так ужасно!
   Странная это вещь - люди, которым не везет ни в любви, ни в делах. В любви-то, положим, это была еще моя вина, я настраивала свое воображение по отношению к одним, не обращала внимания на других. Но в деле!
   Я пойду теперь плакать и просить Бога, чтобы он устроил мне мои дела. Это, собственно, престранно - вести разговор с Господом Богом, только это нисколько не делает его добрее по отношению ко мне. Но другие не умеют молиться. А ведь я верю, и как я умоляю Его...
   Очевидно, что, я просто недостойна этого. Мне кажется, что я скоро умру.
   Суббота, 25 мая. "Дело идет что-то недостаточно хорошо для вас",- сказал мне Робер-Флери.
   Я и сама чувствовала это, и если бы он не ободрил меня за мои натюрморты, я бы опять свалилась с высоты своих надежд.
   Мы были во французском театре, видели "les Fourchambault". Все в восторге от пьесы, чего не могу сказать о себе.
   На мне была шляпа, но это больше совсем не занимает меня... Я забочусь только о том, чтобы быть одетой вполне прилично... Последнее время я как-то несколько упускала это из виду.
   Несомненно, я буду великой художницей! Как же иначе, если каждый раз, что я немного выйду из комнаты моих занятий, судьба снова загоняет меня в нее! Не мечтала ли я о политических салонах, о выездах в свет, потом о богатом браке, потом снова о политике?.. Но когда я мечтала обо всем этом, я думала, что есть возможность найти какой-нибудь женский, человеческий, обычный выход из всего этого. Нет, ничего подобного нет!
   Но зато благодаря этому я приобрела большое хладнокровие, громадное презрение ко всему и всем, рассудительность, благоразумие - словом, бездну вещей, которые делают мой характер холодным, несколько высокомерным, нечувствительным, и в то же время задевающим других, резким, энергичным. Что же касается святого огня, он точно спрятался, так что обычные зрители, профаны и не подозревают о нем. В их глазах - я ни на что не обращаю внимания, от всего отстраняюсь, не имею сердца, я критикую, я презираю, я насмехаюсь!
   А все мои нежные чувства, загнанные в самую глубину моей души, что говорят они при всей этой высокомерной вывеске, прикрывающей ход в мою душу? Они ничего не говорят... они ропщут и еще глубже прячутся, оскорбленные и огорченные.
   Я провожу свою жизнь в том, что говорю разную дичь, которая мне нравится, а других удивляет... Все это было бы прекрасно, если бы в этом не было оттенка горечи, если бы это не было плодом невообразимой неудачи во всем. В последний раз, что я причащалась, священник давал мне вино и хлеб, потом отдельно еще по обыкновению кусочек хлеба без вина, и этот хлеб два раза выпадал у меня из рук. Мне стадо неприятно на сердце, но я ничего не сказала, надеясь, что это не означало того, что я недостойна... Это был именно отказ, по-видимому.
   Все эго доказывает только, что я должна окончательно посвятить себя моему искусству... Конечно, я еще буду выскакивать из этой колеи под влиянием различных толчков, но это только на какой-нибудь час, после чего я снова возвращусь, наказанная и благоразумная.
   Понедельник, 27 мая. К семи часам я уже в мастерской, а завтракаю за три су в сливочной, куда иду вместе со шведками. Я встречаю там рабочих в блузах, которые приходят туда угоститься тем же простым шоколадом, какой пью и я.
   - Начать живопись с natures mortes - да это для вас то же, как если бы здоровенному человеку приказали упражнять свои силы, вертя эту штучку (и, говоря мне это, Жулиан стал опускать и поднимать ручку для пера); приступать к целым фигурам, пожалуй, действительно еще не следует, но пишите отдельные части - ноги, другие части тела, словом, разные модели; ничего лучше быть не может.
   Он совершенно прав, и я теперь же примусь за какую-нибудь ногу.
   Я завтракала в мастерской. Мне принесли завтрак из дома, потому что я рассчитала, что, отправляясь для этого домой, я каждый день теряла по целому часу, а это составляет 6 часов, т. е. целый день работы, в неделю = четыре дня в месяц = сорок восемь дней в год.
   Что же касается вечеров, я собираюсь приняться за лепку; я говорила об этом с Жулианом, который поговорит или попросит поговорить об этом с Дюбуа, чтобы заинтересовать его.
   Я дала себе четыре года сроку, семь месяцев уже прошло. Я думаю, что трех лет будет довольно, так что мне остается еще два года пять месяцев. Мне будет тогда двадцать первый год. Жулиан говорит, что я буду хорошо писать через год,- может быть, но не достаточно хорошо.
   - Такая работа просто неестественна,- говорит он, смеясь.- Вы забываете свет, прогулки, все! В этом должен скрываться какой-нибудь тайный замысел, какая-нибудь особенная цель...
   Четверг, 30 мая. Обыкновенно родные и все окружающие не признают гения великих людей... У нас, напротив, слишком высоко ценят меня, так что, пожалуй, не удивились бы, если бы я написала картину величиной с плот Медузы и если бы мне дали орден Почетного Легиона. Уж не есть ли это дурной знак... Надеюсь, что нет.
   Пятница, 31 мая. Я опять была у ясновидящего сомнамбула Алексиса. Я дала ему три запечатанных письма, об авторах которых он стал говорить мне, не раскрывая конвертов. Первый, сказал он,- фальшивый человек, надоедающий мне неинтересными рассуждениями о разных проявлениях моего характера. Второй - белокурый, довольно полный, с голубыми глазами, с кротким лицом и несколько странным взглядом, он чувствует ко мне возрастающее расположение, я его смущаю и он не знает, как ему быть... Но оба первые имеют ко мне гораздо меньшее отношение, чем третий, с которым у меня большое сходство в складе ума, сердца, который сильно любит меня, но собирается вступить в брак с какой-то высокой брюнеткой!
   Потом я спросила его, могу ли я быть замагнетизирована и магнетизировать других.
   - Замагнетизировать вас трудно, но вы можете легко магнетизировать других.
   Я отправляюсь в милый старый Париж, чтобы купить книги о магнетизме, и так как некоторых там нельзя достать, меня посылают к самому барону Дюпорт. Я иду, нахожу там большую, широкую, почерневшую лестницу, как в Италии, библиотеку и старого маньяка, объявляющего себя царем магнетизма.
   Я хочу серьезно заняться этим. В этой могущественной силе мне видится какой-то особенный отблеск Божества.
   Я завидую Бреслау, она рисует совсем не как женщина. На будущей неделе я примусь за работу так, что вы увидите!.. Послеполуденные часы будут посвящены выставке... Но следующую неделю... Я хочу хорошо рисовать и добьюсь.
   Понедельник, 3 июня. Бессонная ночь, работа с восьми часов утра и беготня с двух до семи вечера то по выставке, то для отыскания нового помещения... И это проклятое здоровье никуда не годится! Эта энергия треплется без всякой пользы. Я работаю... О, прелестное положение дел! От семи до восьми часов в день, от которых не больше толку, чем от семи-восьми минут труда.
   Завтра я выскажу вам мое настоящее мнение, мое истинное мнение, созданное во мне не событиями, не чьим-нибудь влиянием; я выскажу его даже сегодня вечером...
   Сохранение титулов, равенство перед законом, всякое иное равенство невозможно. Уважение к старинным фамилиям, оказание чести иностранным государям. Покровительство искусствам, роскошь и изящество.
   Республике ставят в вину кровь, грязь и прочее. Скажите, пожалуйста! Да вглядитесь в начало всякого другого образа правления, особенно если принять во внимание, что добрая половина все только портит, всему мешает, борется... Сколько было неудачных попыток: наполеоновские традиции, св. Елена...
   Ну, а теперь? Остается ничтожный Шамбор, потом принцы Орлеанские... Но Орлеанские - ничего из себя не представляют в моих глазах; такие измельчавшие побочные линии не пользуются популярностью. Что же касается до Наполеона III, то его род навсегда утратил значение. Республика настоящего времени - это истинное, так долго ожидаемое, сошедшее на Францию благословение неба.
   Нельзя обращать внимание на нескольких вольнодумцев, которые встречаются при каком угодно образе правления, нельзя ссылаться на некоторые преувеличения. Государство не салон.
   Люди партий могу избирать своих представителей, но в общем республика не есть какая-нибудь партия, это целая страна, и чем большее число людей признает ее, тем шире она раскроет свои объятия, и когда, наконец, все придут к этому, не будет ни изгнанников, ни отверженных, ни избранных, не будет более партии. Будет единая Франция.
   Республиканцам ставят в вину то обстоятельство, что между ними встречаются разные негодяи, а укажите-ка мне нацию, где бы их не встречалось? Если бы вся Франция стала легитимисткой или империалистской - неужели все граждане так-таки и были бы члены без пятен...
   Однако доброй ночи, я забалтываюсь, потому что тороплюсь на всех парах...
   Среда, 12 июня. С завтрашнего дня я снова принимаюсь за работу, почти заброшенную с субботы, я чувствую угрызения совести, и завтра все войдет в свою колею. Для моих дел мне будет достаточно вечеров...
   Руэр [Эжен Руэр (1814 - 1884) - глава бонапартистской партии] очень удивил меня во многих отношениях. Во-первых - своей молодостью, бодростью, я воображала его важным, медлительным, чуть что ни дряхлым, а он выскочил из кареты, подал руку, расплатился с извозчиком, живо взбежал на подъезд и потом занялся своим образом мыслей. Полуобразование, сказал он, ведет только к отрицанию всяких авторитетов. Он проповедует. благодеяние невежества (утверждая в то же время, что этот вопрос очень трудно решить) и настаивает на том, что журналистика - настоящий яд, бросаемый в среду народа...
   Представьте же себе, с каким любопытством я его рассматривала и слушала - вице-короля! Но я не собираюсь выкладывать вам здесь свои заключения, во-первых, потому что я его недостаточно видела для этого, а во-вторых, потому что я просто не расположена к этому сегодня вечером. Он рассказал нам много интересного - о покушении на нашего Государя в 1867 году, потом еще много говорил о нашей царской фамилии; спрашивал меня, знаем ли мы Великого Князя. Я, конечно, держала себя с главой бонапартистов как истая православная.
   Я даже сама не могу надивиться на свои тонкие любезности и свой такт. Гавини и барон, казалось, вполне одобряли мое поведение, и сам Руэ был доволен, но... все это какой-то подмоченный фейерверк!
   Разговор шел о голосовании, о законах, о брошюрах, о приверженцах и изменниках - и все это в моем присутствии. Слушала ли я? О, еще бы. Передо мной точно двери в рай открывались. Я выразила, однако, мнение, что женщины не должны ни во что вмешиваться, потому что кроме зла ничего не могут причинить, благодаря своему неуменью отделаться от пристрастия.
   Я сожалею о том, что я женщина, а Руэ - о том, что он мужчина. У женщин, сказал он, нет таких тревог и неприятностей, как у нас,
   - Позвольте мне вам заметить, что и у тех, и у других их одинаково. Только хлопоты мужчин доставляют им почесть, славу, популярность, а хлопоты женщин - ничего не приносят,
   - Так вы думаете, сударыня, что наши неприятности всегда вознаграждаются таким образом?
   - Я думаю, что это зависит от самих мужчин. Но не надо думать, что я так сразу и ввязалась в разговор; я сидела сначала минут десять несколько смущенная, потому что старая лиса, казалось, вовсе не была в восторге от этого представления. Хотите знать одну вещь?... Я в восторге. Теперь мне хотелось бы рассказать вам все милые вещи, которые я сказала... Ну, нет, не надо. Скажу только, что я сделала все от меня зависящее, чтобы не говорить банальностей и казаться преисполненной здравого смысла, так вы лучше представите себе сами все, что произошло.
   Суббота, 15 июня. Подумайте! Робер-Флери ничего не хотел сказать мне - так плох мой рисунок. Тогда я показала ему то, что сделала на прошлой неделе, и удостоилась похвал. Бывают дни, когда все утомляет.
   Среда, 15 июля. М. пришел проститься и, так как шел дождь, предложил проводить нас на выставку.
   Предложение было принято, но еще до этого, оставшись наедине со мной, он стал умолять меня быть менее жестокой и т. д. и т. д.
   - Вы знаете, что я безумно люблю вас, что я страдаю... Если б вы знали, как это ужасно видеть одни только насмешливые улыбки, слышать только насмешки, когда серьезно любишь.
   - Вы забрали себе это в голову...
   - О, нет, клянусь вам, я готов представить вам все доказательства... самую безусловную преданность, верность, терпенье собаки, что хотите! Скажите хоть одно слово. Скажите, что вы хоть немножко... верите мне... За что вы обращаетесь со мной, как с каким-то шутом, как с существом какой-то низшей расы...
   - Я обращаюсь с вами так же, как со всеми.
   - За что? Ведь вы же знаете, что я люблю вас не так, как все, что я вам так предан...
   - Я привыкла к тому, что вызываю это чувство.
   - Но не такое, как мое... Позвольте мне думать, что вы не питаете ко мне ужасных чувств...
   - О, ужасных!- уверяю вас, что нет.
   - Для меня всего ужаснее равнодушие.
   - А! но что же тут...
   - Обещайте мне не забывать меня в течении этих нескольких месяцев моего отсутствия.
   - Это не в моей власти.
   - Позвольте мне время от времени напоминать вам о своем существовании. Может быть, я буду забавлять вас, вызову у вас улыбку? Позвольте мне надеяться, что иногда, изредка, вы пришлете мне одно слово, одно единственное.
   - Как вы сказали?
   - О, ну, без подписи, просто только "я здорова"... И все тут!.. Я буду так счастлив!
   - Я подписываю все, что я пишу...
   - Вы даете мне позволенье?
   - Я ведь как Фигаро, я принимаю всякие письма...
   - Господи! Если бы вы знали, как это ужасно - никогда не добиться серьезного слова, подвергаться вечным насмешкам... Нет, скажите, будем говорить серьезно, чтобы потом вам нельзя было упрекнуть себя в том, что вы не сжалились надо мной даже в минуту, когда я расстаюсь с вами! Могу я надеяться, что моя безграничная преданность, моя привязанность, моя любовь... Ставьте мне какие хотите условия, какие угодно испытания, но могу я надеяться, что когда-нибудь вы будете мягче? Что вы не вечно будете насмехаться?
   - Что касается испытаний,- говорю я довольно серьезно,- то только одно и есть.
   - Какое? Я на все готов.
   - Время.
   - Ну, хорошо, пусть время. Вы увидите...
   - Мне будет это очень приятно.
   - Но скажите, вы доверяете мне хоть сколько-нибудь?
   - Как? Я доверяю вам до такой степени, что поручаю вам письмо с уверенностью, что вы его не распечатаете.
   - Какой ужас! Нет, но безусловное доверие...
   - Какие сильные выражения!
   - Да если чувство сильно? - сказал он тихо.
   - Мне и самой хотелось бы верить - ведь это льстит самолюбию. И правда, мне и самой хочется иметь к вам некоторое доверие.
   - Правда?
   - Правда. Этого вам достаточно, не так ли? Мы отправляемся на выставку. Я все время чувствовала досаду: М. был вполне счастлив и так ухаживал за мной, как будто я приняла его любовь.
   Сегодня вечером я чувствую истинное удовлетворение, любовь М. производит на меня совершенно то же впечатление, как любовь А. Итак, вы видите - я вовсе не любила Пьетро! Я даже не была влюблена. Потом я была совсем близка к тому, чтобы полюбить... Но вы знаете, каким ужасным разочарованием это кончилось.
   Вы отлично понимаете, что я не чувствую ни малейшего желания выйти замуж за М.
   - Истинная любовь всегда почтительна,- сказала я ему,- вам нечего стыдиться ее, только не забирайте себе в голову лишнего.
   - Вашу дружбу!
   - Пустое слово.
   - Ну, так ваше...
   - Вы неумеренны.
   Но что сказать, если вы не позволяете мне начать с малого, с дружбы...
   - Химеры!
   - Значит, любовь...
   - Вы говорите нелепости.
   - Почему?
   - Потому что я чувствую к вам полное пренебрежение.
   Пятница, 5 июля. Возвращаюсь из концерта русских цыган. Я не хочу уехать и оставить дурного впечатления. Мы были вшестером: тетя, Дина, Степан, Филшшини, М. и я. По окончании концерта мы отправляемся есть мороженое и подзываем к себе двух наиболее хорошеньких цыганок и двух цыганят, которых угощаем вином и мороженым. Было презанятно говорить с этими молоденькими добродетельными девушками.
   Потом тетя дает руку Степану, Дина идет с Филиппини, а я - с М. Мы идем пешком до самого дома, погода такая чудная. М., успокоенный, говорит мне о своей любви... Это опять прежняя история: я не люблю его, но его огонь согревает меня, это-то я и принимала за любовь два года тому назад...
   Он говорит так хорошо... Он даже плакал. Приближаясь к дому, я смеялась меньше, я была размягчена этой прекрасной ночью и этой песнью любви. Ах, как это хорошо - быть любимой!.. Нет ничего в мире, что могло бы сравниться с этим... Теперь я знаю, что М. любит меня. Так не играют комедию. И потом - если бы он добивался моих денег, мое пренебрежение уж давно оттолкнуло бы его, и потом - есть Дина, которую считают такой же богатой, да и мало ли еще девушек... М. не какой-нибудь хлыщ, это настоящий джентльмен. Он мог бы найти и он еще найдет кого-нибудь другого вместо меня.
   М., право, очень милый, я, может быть, сделала ошибку, оставив свою руку в его руке в минуту расставанья. Он поцеловал мою руку. Я должна была позволить ему это. И потом, он так любит и уважает меня, бедный человек! Я расспрашивала его, как ребенок, мне хотелось знать, как это с ним случилось, с каких пор? Кажется, он меня тотчас же полюбил. "Но это странная любовь, сказал он, другие - просто женщины, но вы стоите выше всего человеческого, и это - странное чувство, я знаю, что вы обращаетесь со мной, как с горбатым шутом, что в вас нет доброты, что вы бессердечны - и все-таки я люблю вас, обыкновенно люди восхищаются сердцем любимой женщины. А я... у меня, так сказать, нет даже симпатии к вам, и в то же время я обожаю вас".
   Я все слушала, потому что, право, уверяю вас, слова любви стоят всех зрелищ в мире, исключая разве тех, куда идешь, чтобы показать себя. Но в таком случае - это тоже род песни любви: на вас смотрят, вами восхищаются, и вы расцветаете, как цветок под лучами солнца.
   Соден. Воскресенье, 7 июля. В семь часов мы едем. Дедушке хотелось, чтобы я осталась, но я простилась с ним, тогда он обнял меня и вдруг заплакал, сморщив нос, раскрыв рот, закрыв глаза - точно ребенок! До его болезни - это было бы ничего, но теперь я обожаю его. Если бы вы знали, как он интересуется малейшими пустяками, как он любит всех нас с тех пор, как он находится в этом ужасном состоянии. Еще одна минута - и я бы осталась... Такое безумие - быть вечно такой чувствительной!
   Представьте себе существо, перенесенное из Парижа в Соден. Мертвая тишина - это не достаточно передает тишину, царящую в Содене. У меня от этого голова идет кругом так же, как от слишком сильного шума.
   Здесь будет время предаться размышлениям и писать.
   Что за раздражающая тишина!.. Ну долго ли еще вам придется читать мои диссертации на эту тему!
   Доктор Тилениус только что вышел от нас, он расспрашивал меня о моей болезни и не сказал, как французы: "Это ничего, в восемь дней мы вас вылечим".
   Завтра я начинаю курс лечения.
   Деревья здесь так хороши, воздух чистый. Деревня идет к моему лицу. В Париже я только хорошенькая - если только я такова, здесь я кажусь нежной и поэтичной, глаза увеличиваются, щеки кажутся худее.
   Вторник, 9 июля. Как они все мне надоедают, эти доктора! Мне осматривали горло: фарингит, ларингит и катар. Больше ничего!
   Я занимаюсь чтением Тита Ливия. Рассчитываю делать это каждый вечер, мне необходимо познакомиться с историей Рима.
   Вторник, 16 июля. Я хочу добиться своего - живописью или чем-либо иным... Не думайте, однако, что я занимаюсь искусством только из тщеславия. Найдется, быть может, не много людей, которые так проявляли бы свои художественные наклонности решительно во всем. Впрочем, вы конечно сами это заметили, вы, т. е. интеллигентная часть моих читателей, до остальных мне дела нет. Остальным я покажусь только экстравагантной, потому что я действительно странный человек во всех своих проявлениях, не стараясь быть таковой.
   Четверг, 1 августа. Я нарядилась старой немкой со смешными ужимками и маленькими странностями, и так как появление каждой новой личности производит крайнее возбуждение среди завсегдатаев Курхауза, я произвела целую сенсацию. Только я сделала оплошность, ничего не спросив у кельнера, это возбудило подозрение, за мной стали следить, преследовать по пятам, и тут уж тайне конец. Уверяю вас, это весьма печально: заставить умереть от хохота двадцать пять человек и не забавиться этим самой.
   Пятница, 2 августа. Я думаю о Ницце последние дни.. Мне было пятнадцать лет, и как я была хороша. Талия, руки, ноги были, может быть, еще не сформированы, но лицо было очаровательно... С тех пор оно уже никогда таким не было... По возвращении моем из Рима, граф Л. сделал мне целую сцену...
   - У вас лицо совсем изменилось,- говорил он,- черты, краски те же, но что-то не то... Вы уже никогда не будете такой, как на этом портрете.
   Он говорил о портрете, где я сижу, положив локти на стол и опершись щекой на руки.
   - Вы имеете здесь такой вид, как будто только что откуда-то приехали, облокотились, и, устремив глаза куда-то в будущее, спрашиваете полуиспуганно: так вот какова она, жизнь?..
   В пятнадцать лет в моем лице было что-то детское, чего не было ни до, ни после этого. А ведь это выражение самое прелестное, какое только может быть в мире.
   Вторник, б августа. Моя шляпа занимает меня и весь Соден... Я купила у женщины, раздающей стаканы воды при источнике, чулок из синей шерсти, который она только что начала, в то же время она показала мне, как это делается. Я тотчас же схватила теорию и чулок и уселась против окон гостиницы, принявшись вязать чулок, пока тетя и другие куда-то отправились.
   Я тотчас же перехожу в другое настроение: я делаюсь безмятежна, очень спокойна, кротка, становлюсь настоящей немкой, вяжу чулок - чулок, которому конца не будет, потому что я не умею вязать пятку, я никогда не сделаю ее, и чулок будет длинный, длинный, длинный...
   Прогулки мои не пропадают даром, я читаю и не теряю времени. Похвалите же меня, добрые люди!
   Среда, 7 августа. Господи, сделай так, чтобы я поехала в Рим. Если бы Ты знал. Господи, как мне этого хочется! Господи, будь милостив к Твоей недостойной рабе. Господи! Сделай так, чтобы я поехала в Рим... Это невозможно, конечно, потому что это было бы слишком большое счастье!
   Это не Тит Ливии вскружил мне голову, потому что мой старый друг вот уже несколько дней заброшен. Нет, просто воспоминание о полях вокруг Рима, о площади del Popolo, о Пинчио, о куполе, освещенном заходящим солнцем...
   И эта дивная чудная полутьма рассвета, когда солнце только встает и мало помалу начинаешь различать предметы... Какая тогда пустота повсюду... И какое святое волнение при одном воспоминании о чудесном, волшебном городе! Я думаю, что не только мне, но каждому он внушает эти необъяснимые чувства, вызываемые каким-то таинственным влиянием... какой-то комбинацией легендарного прошлого и религиозного настоящего, или... не умею выразить... Если бы я полюбила человека, то привела бы его в Рим, чтобы сказать ему это перед солнцем, заходящим позади священного купола...
   Если бы меня поразило какое-нибудь огромное несчастье, я пошла бы молиться и плакать, устремив глаза на этот купол... Если бы я стала счастливейшей из всех женщин, из всех людей, я пошла бы туда же...
   И как подумаешь после этого, что живешь в Париже, который, однако, можно назвать единственным сносным городом в мире после Рима.
   Париж. Суббота, 17 августа. Еще этим утром мы были в Содене.
   Я дала обет положить пятьсот земных поклонов, если застану дедушку в живых. Я исполнила этот обет. Он не умер, но тем не менее ему вовсе не лучше. А между тем мой курс лечения в Эмсе пропал. Я ненавижу Париж! В нем можно быть счастливым, довольным и удовлетворенным более, чем где бы то ни было; в Париже жизнь может быть полна, интеллигентна, украшена славой - я далека от того, чтобы отрицать это. Но для моего образа жизни нужно любить самый город. Города бывают мне симпатичны и антипатичны, как люди, и я не могу сказать, чтобы Париж мне нравился.
   Понедельник, 19 августа. M-lle E., бывшая гувернанткой у N., поступила к нам; она будет чем-то вроде компаньонки.
   Я буду выказывать ей полное уважение в магазинах, чтобы внушить почтение к ней другим: она сама так не импозантна: маленькая, рыженькая, молодая, печальная. Лицо круглое, напоминающее луну, когда луна выглядит печальной. Это выражение лица просто смешит. В глазах какая-то комическая мечтательность... Но в шляпе, сделанной по моей идее, все это сойдет, я буду ходить с ней в мастерскую.
   Я утешаюсь, что не поехала в Эмс, видя, как счастлив дедушка свиданием со мной, несмотря на свое состояние.
   У меня ужасная болезнь. Я противна самой себе. Это уже не в первый раз, что я нен

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 275 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа