Главная » Книги

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник, Страница 16

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

го незаметнее этого бедного существа, но также и ничего более раздражающего! Мне бы хотелось, чтобы она нашла себе место, где была бы счастливее, и уехала бы отсюда. Мне стыдно признаться, что она портит мне мое одиночество и мою жизнь, полную отчаяния.
   О! Эта живопись, если бы я могла чего-нибудь добиться!..
   Пятница, 14 марта. Поль уехал против моего желания; я рассердилась и объявила, что он не уедет; он дал мне честное слово в противном. Я держала дверь; воспользовавшись минутой рассеянности с моей стороны, он ускользнул.
   Это, видите ли, для того, чтобы доказать, что он не изменяет решений. Он поклялся уехать сегодня. Коротко сказать, это настойчивость слабохарактерного, который, не будучи способен на что-нибудь серьезное, высказывает стойкость в пустяках.
   Это убило во мне жалость к нему. Я тотчас же взяла у тети двадцать франков, чтобы послать телеграмму (с жалобой) отцу в Полтаву, но в эту минуту пришла Розалия и сказала, что нельзя рассчитывать на молоденькую портниху, которая иногда делает мне платья, так как у нее тифозная горячка; работницы ее ушли, и она совсем одна; тут мне пришла одна идея. Я разорвала телеграмму и отослала двадцать франков этой женщине.
   Нет более приятного ощущения, как делать добро, которое не принесет вам никакой выгоды. Я бы поехала навестить ее, я не боюсь тифа, но это имело бы вид, как будто я ищу благодарности; но если бы я не отослала ей эту безделицу тотчас, я могла бы ее истратить и потом... надо признаться, это не доставило бы уже мне такого живого удовольствия. Ну вот, я чувствую в себе неистощимое милосердие.
   Облегчать горести других, когда никто на свете не облегчает моих. Это был бы даже высший шик, как вы думаете?
   Суббота, 15 марта. Если Робер-Флери, называемый за глаза просто Тони, будет меня бранить сегодня, я бросаю живопись. Вы знаете, сколько зависти и неприятностей стоили мне мои успехи. Каждый раз, когда у меня дело прихрамывало, мне казалось, что думают: "Ведь я же вам говорила, это не могло продолжаться!" Первые полотна доставили мне похвалы, а потом, когда наступил трудный момент, я чувствовала слишком большое удовольствие других и слишком от этого страдала. Сегодня утром я ждала этого урока как чего-то ужасного, и пока это животное Тони поправлял другим и мало помалу приближался ко мне, я читала молитвы с таким жаром, что Небо вняло им, потому что мною остались довольны. Боже, какая тяжесть спала с моего сердца! Быть может, вы не имеете понятая о таких волнениях? Представьте себе это молчание, за которым я чувствовала скрытую радость, если бы я оказалась униженной; на этот раз было бы к лучшему, потому что в таких случаях друзья и враги одинаковы. В конце концов это миновало, и на будущей неделе я буду в состоянии перенести какое угодно напряжение.
   Воскресенье, 16 марта. Коко умер, раздавленный тележкой у ворот.
   Мне сказали это, когда я позвала его обедать. После того горя, какое причинила мне смерть первого Пинчио, эта потеря кажется мне менее тяжкой!.. Но если у вас есть собака, родившаяся в доме, молодая, глупая, игрунья, уродливая, добрая, милая, прыгающая вам на шею, смотрящая на вас своими беспокойными, вопрошающими, как у детей, глазками, вы поймете, что мне жаль потерять мою собаку.
   Куда идут души собак? Это бедное, маленькое существо, белое, ощипанное, потому что у него не было уже шерсти ни на заду, ни на плечах,- с одним огромным ухом, торчащим всегда кверху, а другим повисшим; одним словом, я в десять раз больше люблю уродливых собак, чем тех ужасных животных, за которых платят дорого.
   Он походил на апокалиптического зверя или на одно из чудовищ на крыше собора Божьей Матери.
   Пинчио, кажется, не замечает потери сына; правда, она в ожидании нового семейства.
   Я их всех назову Коко. Кажется, говорят, что у собак нет души, а почему?
   Вторник, 1 апреля. Почему веселье должно быть приятнее скуки? Стоит только сказать себе, что скука мне нравится и забавляет меня.
   Очень ловкое заимствование мысли Эпиктета: но я могла бы ответить, что впечатления непроизвольны; и как бы ни был силен человек, он всегда имеет первое побуждение, после которого уж можно располагать собою по желанию, но оно будет всегда и несмотря ни на что. И гораздо натуральнее действовать под первым впечатлением, естественным, умеряя или увеличивая это испытанное чувство, чем перевертывать его, искажать и уродовать свои чувства, пока они ассимилируются или, вернее, пока все не смешается, не изгладится и не перестанешь думать о чем бы то ни было... перестанешь жить... и вот до чего мне хочется довести себя. Было бы короче... Но нет, тогда все было бы кончено.
   Самое гнусное на этом свете - это не принадлежать к нему, жить словно спрятавшись, не видеть интересных людей, не быть в состоянии обменяться мыслью, не видеть людей знаменитых или блестящих. Вот это смерть, вот это ад!
   Теряя мужей, детей, разочаровываясь в друзьях, люди жалуются и упрекают судьбу. Я, вероятно, поступила бы так же, все эти проявления в порядке вещей и Бог ими не оскорбляется, а человек не оскорбляется этим, чувствуя, что это естественные и неизбежные следствия испытываемой скорби. Вздыхают, охают, но не говорят в глубине души, что этого не должно быть, сами того не замечая, принимают все как должное.
   Вы воображаете, что я жалуюсь на тихую жизнь и жажду шума? May be, но это не то.
   Я люблю уединение и даже думаю, что если бы я жила, то время от времени уединялась бы, чтобы читать, размышлять и отдыхать; тогда это прелесть, это тихое и чудесное блаженство. Во время сильной жары бываешь очень рад спрятаться в погребе; но большая разница остаться там надолго или навсегда!
   А если бы какой-нибудь насмешник захотел взять на себя труд смутить меня и спросил, согласилась ли бы я купить себе жизнь ценою смерти матери? На это я ответила бы, что не захотела бы этого даже ценою менее дорогой жизни, ибо естественно, что мать любят больше всех.
   Я бы стала страшно раскаиваться, я не согласилась бы из эгоизма.
   Четверг, 3 апреля. Все-таки жизнь хороша, я танцую и пою, когда я одна, потому что полное одиночество есть большое наслаждение. Но какая пытка, когда оно нарушается семьей или прислугой! Но семья?... Послушайте, сегодня утром, возвращаясь из мастерской, я вообразила себе, что я счастлива, и не поверите, какую нежность я почувствовала ко всем моим, к этой доброй тете, представляющей собою воплощение преданности и самоотречения, но вот, я уже не чувствую себя счастливой.
   Маленькая Эльниц отравляет мне жизнь. Я не пью больше чаю потому, что она разливает, а каково есть хлеб, до которого она дотрагивалась!!! Я получу аневризм, бегая по лестницам, как сумасшедшая, чтобы обогнать ее, и хоть секунду пройти без нее. Когда я беру графин или уксусницу, я стараюсь брать их так, чтобы не коснуться того места, которое она трогала. У нее, несчастной, есть насекомые, а ее плачевный вид и черные ногти противны мне до тошноты.
   Суббота, 5 апреля. Искусственная зелень на камине загорелась и зеркало треснуло.
   Но несчастья не потому случаются, что трескаются зеркала, это зеркала трескаются пбтому, что должны случиться несчастья; надо удовольствоваться предупреждением.
   Вторник, 15 апреля. Жулиан объявил о смерти нашего императора, на меня это так подействовало, что, я ничего не понимала; все поднялись, чтобы взглянуть на меня, я побледнела, на глазах были слезы, губы дрожали. Милейший Жулиан, думая, что я всегда смеюсь надо всем, вздумал пошутить. Дело в том, что какой-то человек четыре раза выстрелил в императора, но не ранил его.
   Жулиан бил себя по ляжкам и кричал, что никак не ожидал, что это меня так взволнует. Но ведь и я тоже.
   Пятница, 18 апреля. Отыскивала прическу времен империи или директории, что заставило меня прочесть заметку о m-me Рекамье и, понятно, я почувствовала себя униженной при мысли, что у меня мог бы быть салон и что его нет.
   Глупцы скажут, что я воображаю себя такой же красивой, как Рекамье, и умной, как богиня.
   Предоставим глупцам говорить, что им угодно, и согласимся только, что я заслуживаю лучшей участи; доказательством может служить то, что все видящие меня думают, что я царствую и что я замечательная женщина. При этом я испускаю глубочайший вздох и говорю себе:
   "Быть может, настанет мой день"... Я привыкла к Богу, я пробовала не верить в Него и не могла... это было бы полное разрушение, хаос, у меня только и есть, что Бог, Бог, который обращает внимание на все и которому я говорю обо всем.
   Понедельник, 21 апреля. В субботу с Дизен (шведка) я ездила к художникам в Батиньоль, близ кладбища Montmartre. И я открыла, что в Париже я ненавижу только бульвары и новые кварталы.
   Старый Париж и те места, где я была в субботу, исполнены поэзии и тишины, и глубоко поразили меня.
   Вторник, б мая. Я очень занята и очень довольна, я и мучилась потому только, что у меня было много свободного времени, я это теперь вижу.
   В продолжении двенадцати дней, т. е. трех недель, я работаю от восьми до полудня и от двух до пяти, а возвращаясь в половине шестого, работаю до семи, а потом делаю какие-нибудь эскизы или читаю вечером, или же немного играю и в десять часов гожусь только на то, чтобы лечь в постель.
   Вот существование, которое не позволяет думать, что жизнь коротка.
   Музыка, вечер, Неаполь!.. Вот что волнует... Почитаем Плутарха.
   Среда, 7 мая. Если бы эта лихорадочная работа могла продолжаться, я признала бы себя совершенно счастливой. Я обожаю и рисование, и живопись, и композицию, и эскизы, и карандаш, и сепию; у меня не являлось даже тени желания отдохнуть или полениться.
   Я довольна! Один месяц таких дней представляет собою шесть месяцев при обыкновенных успехах. Это так занимательно и так чудесно, что я боюсь, как бы это не прекратилось. В такие минуты я верю в себя.
   Понедельник. 12 мая. Я красива, счастлива и весела. Были в Салоне, потом болтали обо всем на свете, по поводу встречи с художником Беро, которого мы интриговали на балу и который прошел мимо нас, ничего не подозревая.
   Картина Бреслау - большой прекрасный холст, посредине большое прекрасное кресло из золоченой кожи, в котором сидит ее подруга Мария в темно-зеленом платье, с чем-то голубовато-серым на шее; в одной руке портрет и цветок, в другой пакет писем, перевязанный узенькой красной шелковой ленточкой. Очень простая аранжировка, сюжет понятный. Рисунок прекрасный и большая гармония тонов, которые производят почти чарующее впечатление.
   Быть может, я скажу что-нибудь невозможное, но, знаете, у нас нет великих художников. Существует Бастьен-Лепаж... а другие?.. Это знание, привычка, условность, школа, много условности, огромная условность.
   Ничего правдивого, ничего такого, что бы дышало, пело, хватало за душу, бросало в дрожь или заставляло плакать.
   Я не говорю о скульптуре, я недостаточно видела, чтобы говорить. От всех этих жанровых картин, от этой претенциозной посредственности, от этих обыкновенных или хороших портретов становится почти тошно.
   Сегодня я только и нашла хорошего, что портрет Виктора Гюго, Бонна и потом, пожалуй, картину Бреслау...
   Пятница, 16 мая. Салон - вещь дурная, потому что видя эту мазню, эту настоящую мазню, которая там находится, начинаешь считать себя чем-то, когда еще ничего не достигнуто.
   Понедельник, 9 июня. По всей вероятности, это жаркая тяжелая погода делает меня никуда не годной. Все-таки я работала целый день, я твердо решила не манкировать более работой, но я утомлена.
   Сегодня вечером мы едем на бал в министерство иностранных дел. Я буду не хороша собой, я сонная, мне очень хочется спать. Я не жажду успеха и чувствую, что буду дурна и глупа.
   Я даже не думаю более о "победах". Я одеваюсь хорошо, но не вкладываю в это души и забываю думать о производимом мною впечатлении. Я ни на что и ни на кого не смотрю, и мне скучно. Только у меня и есть, что живопись. Я уже больше не умна и не остроумна, когда я хочу говорить, я становлюсь мрачна или говорю вздор и потом... Надо мне сделать завещание, потому что долго это не может тянуться.
   Суббота, 14 июня. Эту неделю я рисовала, а нашли, что это недостаточно хорошо для меня. Довольно выездов!
   Воскресенье, 15 июня. Вы увидите, что я еще не умерла... У меня бьется сердце и меня лихорадит при мысли, что мне остается только несколько месяцев.
   Жулиан уже заметил, что я начала серьезно работать, и увидит, что я никогда не буду манкировать моими еженедельными композициями. У меня есть альбом, в котором я их набрасываю, нумерую и озаглавливаю, причем отмечаю день.
   Суббота, 21 июня. Вот уже около тридцати шести часов я почти не перестаю плакать, вчера я легла совсем измученная.
   За обедом у нас было двое русских, а также Божидар; но я была никуда не годна. Мой скептический и насмешливый ум куда-то исчез. Случалось мне терять родных, бывали другие горести, но мне кажется, что я никогда не оплакивала никого так, как я оплакиваю того, кто только что умер. И это тем поразительнее, что, в сущности, это не должно было совсем меня огорчить, скорее даже должно было бы меня радовать.
   Вчера в полдень, когда я уезжала из мастерской, Жулиан позвал горничную, она приложила ухо к трубе и тот час же сказала нам несколько взволнованным голосом:
   - Барышни, господин Жулиан велит сказать вам, что умер наследный принц.
   Уверяю вас, что я вскрикнула совершенно искренно. Я села на ящик для углей. Все говорили в один голос.
   - Немного потише, mesdames, это официальное известие, получена телеграмма. Он убить зулусами. Это мне сказал господин Жулиан.
   Это уже всюду известно, когда мне принесли "Estafetto" с крупно напечатанными следующими словами: "Смерть наследного принца", я не могу рассказать вам, как у меня сжалось сердце.
   Притом, какой бы партии ни принадлежать, быть ли французом или иностранцем, невозможно не поддаться общему чувству оцепенения.
   Его страшная безвременная смерть действительно ужасна.
   Но я вам скажу то, что не говорит ни один журнал,- англичане подлецы и убийцы. Это неестественно! Есть или один или несколько виновных, бесчестных, подкупленных. Разве подвергают опасности принца, надежду партии? Сына.. Нет, я не верю, что есть хоть одно такое дикое животное, которое не смягчилось бы при мысли о матери!.. Самые ужасные несчастия, самые страшные потери всегда оставляют хоть что-нибудь, хоть луч, хоть тень надежды или утешения... Здесь ничего. Можно сказать без боязни ошибиться, что это небывалое горе. Он уехал из-за нее, она ему надоедала, она его мучила, не давала ему даже 500 франков в месяц, делала тяжелой его жизнь. Дитя уехало в дурных отношениях с матерью.
   Понимаете ли вы весь ужас этого? Видите ли эту женщину?
   Есть матери столь же несчастные, но ни одна не могла почувствовать удар так сильно, потому что общее чувство увеличивает горе во столько же миллионов раз, сколько шуму, сочувствия, даже оскорблений вокруг смерти.
   Чудовище, принесшее ей это известие, сделало бы лучше, если бы убило ее.
   Была в мастерской, и Робер-Флери очень хвалил меня, но, вернувшись, я все-таки плакала, потом поехала к т-те G., где все, начиная с прислуги, в трауре и с заплаканными глазами.
   Эти англичане всегда поступали гнусно с Бонапартами, которые всегда имели глупость сноситься с этой подлой Англией, к которой я чувствую ненависть и ярость.
   Можно увлекаться, даже плакать, читая роман. Как же не быть взволнованной до глубины души этой страшной катастрофой, этим ужасным, раздирающим сердце концом!
   В результате - целая партия без пристанища. Им нужно какого-нибудь принца, хоть для виду, я думаю, что они не разъединятся, некоторые, наименее скомпрометированные, присоединятся к республике, но другие будут продолжать поддерживать какой-нибудь призрак. Впрочем, кто знает? Раз римский король умер, не подумают ли, что все кончено?
   Умереть? В такую минуту! Умереть в двадцать три года, быть убитым дикарями, сражаясь за англичан!
   Я думаю, что в глубине своих сердец самые жестокие из врагов чувствуют нечто вроде угрызений.
   Я читала все журналы, даже те, которые бранятся, я обливала их слезами.
   Будь я француженка, мужчина, бонапартист, я не могла бы быть более возмущенной, оскорбленной и безутешной.
   Ну, подумайте только об этом юноше, которого заставили уехать глупые шутки грязных радикальных журналов, об юноше, которого окружили и убили!
   Представьте себе его крики, отчаянные призывы, страдание, ужас и бессилие. Умирать в незнакомом углу, быть покинутым, почти преданным! И как можно было отправиться одному с англичанами!
   А мать!
   Но прочтите подробности. Его там оставили на три дня, и Каре уже слишком поздно заметил, что принца не хватает.
   Увидав зулусов, он спасся с другими, не заботясь о принце.
   Нет, видеть это напечатанным в их газетах и говорить себе, что эта нация не истреблена, что нельзя уничтожить их проклятый остров и этот холодный, варварский, вероломный, подлый народ! О! Если бы это было в России, да наши солдаты все полегли бы до последнего.
   А эти подлецы покинули его, предали!
   Но прочтите же подробности, неужели вы не поражены такою бесчестностью и подлостью!
   Разве убегают, не защищая товарищей? И лейтенант Каре не будет повешен?!
   А мать, бедная императрица, бедная императрица. Все кончено, потеряно, уничтожено! Ничего более! Осталась только бедная мать в трауре.
   Понедельник, 23 июня. Я все еще под грустным впечатлением этого ужасного события. Публика, приходя в себя после всеобщего оцепенения, спрашивает, по какой непростительной неосмотрительности несчастный юноша был предан дикарям.
   Английская пресса возмущается подлостью спутников принца. А у меня, которая тут ни при чем, при чтении этих вопиющих подробностей захватывает дыхание, и слезы выступают на глаза. Никогда не была я так взволнована, а усилия, которые я делаю в течении дня, чтобы не плакать, стесняют мне грудь. Говорят, что императрица умерла сегодня ночью, но ни один журнал не подтверждает этой ужасной, но вместе и утешительной новости. Меня бесит то, что так легко было бы предупредить это преступление, это несчастье, этот позор!
   На улицах еще видны люди, пораженные случившимся, и некоторые продавщицы газет еще плачут. А я, я поступаю как они, вполне признавая, что это необъяснимо и неестественно. Мне так бы хотелось надеть настоящий траур с крепом. Это соответствовало бы вполне моему настроению.
   Что вам-то до этого? - скажут мне. Я не знаю, что мне до этого, только это меня очень огорчает.
   Никого нет, я заперлась у себя, мне нечего рисоваться, и я заливаюсь слезами, что очень глупо, потому что это ослабляет глаза; я это чувствовала уже сегодня утром, когда рисовала. Но я не могу успокоиться, думая об этих фатальных, ужасных, страшных случайностях, окружающих эту смерть, и подлости его спутников.
   Так было легко избежать этого!
   Среда, 2 июля. Прочитав новые показания английских солдат, я приехала в мастерскую такая взволнованная, что пришлось выскоблить все написанное сегодня и уехать.
   До субботы я успею сделать профиль Дины, которая на столько же похорошела, на сколько я подурнела.
   Среда, 16 июля. Я необыкновенно утомлена; говорят, что так начинается тифозная горячка.
   Я видела дурные сны. А если я умру? И вот я совсем удивлена, что меня не пугает смерть. Надо мне сделать свое завещание.
   Я начинаю работать с восьми часов утра, а к пяти часам бываю такая усталая, что весь вечер потерян, однако же надо мне написать свое завещание.
   Суббота, 9 августа. Оставаться или ехать? Чемоданы уже уложены. Мой доктор, кажется, не верит в действие вод Mont-Dore. He беда, я еду туда отдохнуть. По возвращении же оттуда мне придется вести невероятную жизнь.
   Буду писать пока светло, по вечерам буду заниматься скульптурой.
   Среда, 13 августа. Со вчерашнего дня с часу ночи мы в Дьеппе.
   Неужели все приморские города одинаковы? Я была в Остенде, в Кале, в Дувре и теперь я в Дьеппе. Пахнет смолой, лодками, снастями, вощенным холстом. Ветрено, со всех сторон открыто, чувствуешь себя одиноким. Все напоминает морскую болезнь. Какая разница в сравнении с югом! Там есть чем дышать, там есть чем любоваться, там чувствуешь себя хорошо. Я даже предпочту такое зеленое гнездышко, как Соден, Шлангенбад и, как мне представляется, Mont-Dore.
   Я приехала сюда подышать. Да, конечно, так. Конечно, вне города и гавани воздух лучше. Мне не нравятся все эти северные моря. К тому же из всех здешних гостиниц море видно только из третьего этажа. О, Ницца, о, Сан-Ремо, о, Неаполь?! О, Соренто!!! Вы не пустые слова, проводники путешественников не преувеличивают ваших красот, вы в самом деле прекрасны и божественны!
   Суббота, 16 августа. Мы много смеемся, и я порядочно скучаю, но смех в моем характере и не зависит от моего расположения духа.
   Прежде я интересовалась гуляющими на водах - это меня забавляло. Теперь я дошла до полнейшего равнодушия. Мне безразлично, люди или собаки вокруг меня. Мне даже веселее, когда я одна играю или рисую. Я думала, что буду делать в этом мире совсем не то, что делаю, и раз я делаю не то, что думала, не все ли равно, что я думала.
   Вторник, 19 августа. Взяла первую морскую ванну, и это, вместе со всем остальным, заставляет меня искать какого-нибудь предела для слез. Лучше быть одетой нищей, чем мещанкой. В конце концов у меня несчастная натура: мне хотелось бы гармонии во всех мелочах жизни; часто вещи, которые считаются элегантными и красивыми, шокируют меня каким-то отсутствием художественности, особой грации и не знаю чего еще. Мне хотелось бы, чтобы мама была элегантная, умная или, по крайней мере, с достоинством, гордая...
   Право, нельзя так мучить людей...
   Не мелочи ли это?.. Все относительно, и если булавка причиняет вам такую же боль, как ножик, что скажут тогда мудрецы?
   Среда, 30 августа. Не думаю, что когда-нибудь я могла бы испытать такое чувство, в которое не входило бы честолюбие. Я презираю людей, которые не представляют из себя ничего.
   Дьепп. Пятница. 22 августа. О, великий Бальзак! Ты величайший гений в свет; куда ни пойдешь, везде видишь твои удивительные комедии! Кажется, что он постоянно жил и писал с натуры. Я только что видела двух женщин, которые своей фигурой, своей жизнью заставляют меня думать о Бальзаке, об этом великом, неистощимом, невероятном гении.
   Фатализм - религия ленивых и отчаявшихся. Я отчаялась и клянусь вам, я не дорожу жизнью. Я не сказала бы этой пошлости, если бы это подумала на минуту, но я это думаю всегда, даже в веселые минуты. Я презираю смерть, если там нет ничего... то все это очень просто, если есть что-нибудь, я полагаюсь на Бога.
   Понедельник, 1 сентября. Надеюсь, вы заметили большую перемену, мало-помалу происходящую во мне. Я сделалась серьезной и благоразумной, и затем я прониклась глубже некоторыми идеями, я понимаю многие вещи, которые я не понимала и о которых я говорила при случае, без убеждения. Я поняла сегодня, например, что можно питать сильное чувство к идее, что ее можно любить, как любишь самое себя.
   Преданность принцам, династиям трогает меня, воспламеняет, заставляет меня плакать и, быть может, заставила бы действовать под прямым влиянием чего-нибудь возбуждающего, но у меня в глубине есть какое-то чувство, которое мешает мне признаваться во всех этих душевных движениях. Каждый раз при мысли о великих людях, служивших другим людям, мое удивление к ним начинает прихрамывать и рассеиваться. Это, быть может, род глупого тщеславия, но я нахожу почти презренными всех этих... слуг, и тогда я действительно делаюсь роялистом, когда поставлю себя на место короля. Гамбетта не вульгарный честолюбец; и если я искренно говорю это то, значит, совершенно и сознательно убеждена в этом. Я еще понимаю, что можно преклоняться перед королями, но я не могу обожать или уважать человека, который перед ними преклоняется. Это не значит, что я не хочу, чтобы на меня падали лучи... нет, и само собой разумеется, что я была бы в восторге, если бы была женой кого-нибудь состоящего при посольстве или при дворе. (Только все эти господа без состояния и ищут приданого.) Но здесь я говорю о своих самых интимных чувствах. Я это всегда думала, но не всегда удается высказать то, что думаешь. Мне бы очень хотелось конституционного государства, как в Италии или в Англии, да и то!
   Аристократия не разрушается и не создается в один день, она должна поддерживать себя, но не должна запираться в какую-то глупую цитадель.
   Старый порядок есть отрицание прогресса и разума! Обвиняют людей, но это что?
   Люди проходят и от них можно отделаться, когда они не нужны. Уверяют, что республиканская партия полна испорченных людей. Я говорила вам несколько месяцев тому назад, как я смотрю на это.
   Мне хочется ехать в деревню, в настоящую деревню, с деревьями, полями, парком. Хочется зелени, как в Шлангенбаде или даже в Содене, вместо этого глупого пустынного Дьеппа! И еще говорят, что я не люблю деревню! Я не люблю русскую деревню, соседей, усадьбы и т. д., но я обожаю деревья и чистый воздух, и мне хочется провести две недели в зеленом и душистом уголке, как мне хотелось ехать в Рим. Но о Риме я почти никогда не говорю, это меня слишком возбуждает, а я хочу оставаться спокойной.
   Все эти мысли о зелени пришли мне в голову, когда я была в Тюльери. Что же делать? Я люблю это так же, как ненавижу пустынные, плоские берега... Но попробуйте-ка поехать недели на две в Швейцарию с моей семьей, вот была бы скука. Суматоха, жалобы и все эти аксессуары семейного счастья.
   Четверг, 31 октября. Франция - прелестная и занятная страна восстания, революции, моды, ума, грации, элегантности, одним словом, всего, что дает жизни прелесть и неожиданность. Но не ищите в ней ни серьезного правительства, ни добродетельного человека (в античном значении слова), ни брака по любви... ни даже настоящего искусства. Французские художники очень сильны; но кроме Жерико и в настоящее время Бастьен-Лепажа, им не достает божественной искры. И никогда, никогда, никогда Франция не произведет того, что произвела Италия и Голландия в известном отношении.
   Прекрасная страна для волокитства и для удовольствия, но для остального?.. Но это всегда так, и другие страны со своими солидными и достойными уважения качествами иногда бывают скучны. В конце концов, если я и жалуюсь на Францию, то только потому, что я еще не замужем... Франция для молодых девушек страна скверная, и это не слишком сильно сказано. Нельзя вложить более холодного цинизма в союз двух существ, чем вкладывают здесь при соединении браком мужчины и женщины.
   Торговля, промышленность, спекуляция - сами по себе слова в известном смысл почтенные, но в применении к браку они отвратительны, а между тем нет более подходящих понятий для определения французских браков.
   Суббота, 8 ноября. Кончила портрет привратницы, она очень похожа. Это была безграничная радость для всей семьи - сын, зять, внучата, сестры, все в восторге.
   К несчастью. Гони не разделил этого увлечения. Сначала он сказал, что это недурно; а потом дело идет не так хорошо, как должно было бы идти. Очевидно, что у меня нет таких способностей к живописи, как к рисованию. Рисунок, конструкция, форма - все это идет само собой. Умение владеть красками развивается не достаточно скоро. Он не хочет, чтобы я теряла свое время таким образом. Надо сделать что-нибудь, чтобы дело пошло иначе.
   - Вы не тверды, это очевидно, и так как вы необыкновенно хорошо одарены и у вас очень большие способности, то это мне надоедает.
   - Меня это забавляет еще менее, но я не знаю, что мне делать?
   - Я давно уже хочу поговорить с вами об этом. Надо испытать все средства; быть может, все дело в том, чтобы отворить какую-нибудь дверь.
   - Скажите же, что мне надо сделать - копию, гипс, натюрморт? Я сделаю все, что вы скажете.
   - Вы сделаете все, что я вам скажу сделать; ну хорошо! В любом случае, мы можем быть уверены, что добьемся. Приходите ко мне в будущую субботу, и мы поболтаем.
   Уже давно я должна была побывать у него в одну из суббот. Все ученицы это делают. Да, наконец, он такой славный. .
   Понедельник, 10 ноября. Вчера я была в церкви; я хожу время от времени, чтобы не сказали, что я нигилистка.
   Часто, смеясь, я говорю, что жизнь есть только переход. Я бы хотела серьезно верить этому, чтобы утешиться во всех печалях, во всех жестоких горестях и недостойных страданиях.
   И весь мир такой мелочный! Чувствуя это отвращение и изумление перед ежедневными мелочами, я открываю, что я чиста от всех этих пошлостей, вызывающих тошноту.
   Воскресенье, 28 декабря. Поль женится, я на это согласна. Сейчас скажу вам почему. Она его обожает и очень хочет выйти за него. Она довольно хорошей семьи, из той же местности, соседка, довольно богатая, молодая, красивая и, судя по письмам, очень добрая. И потом ей этого очень хочется. Думают, что ей немного вскружило голову то, что Поль - сын предводителя дворянства и его семья играет некоторую роль в Париже. Лишний повод для моего согласия. Благодаря небрежности Розалии мое письмо не дошло до Поля. Мама согласилась, молодая девушка прислала ей следующую телеграмму: "Довольна, счастлива, на коленях благодарю маму, возвращайтесь скорее. Александра".
   Говорят, что бедняжка боится парижской семьи, меня - такой гордой, высокомерной, жесткой.
   Нет, я не скажу "нет": хотя я никогда не любила так, как она любит, я все-таки не хочу причинять горя кому бы то ни было.
   Легко сказать, я буду тем-то или тем-то, буду дурной, но как только представляется возможность сделать что-нибудь неприятное одному из своих ближних на земле, даже не приходится раздумывать. Если у меня есть мучения, то ведь, мучая других, я от них не избавлюсь. Я добра не по доброте, но потому, что это лежало бы у меня на совести и мучило бы меня. Настоящие эгоисты должны бы делать только добро: делая зло, сам слишком несчастлив. Но, кажется, есть люди, которым нравится делать зло... У каждого свой вкус. Тем более, что Поль никогда не будет ничем иным, как помещиком.
   Среда, 31 декабря. Во мне, должно быть, кроется болезнь. Я так нервна, что готова плакать из-за ничего. Уйдя из мастерской, мы отправились в магазины Лувра. Нужен Золя, чтобы описать эту раздражающую, противную, бегущую, толкающуюся толпу, эти выставленные вперед носы, эти ищущие глаза: я готова была упасть в обморок от жары и нервного раздражения.
   Какой печальный конец года!.. Думаю, что лягу в одиннадцать, чтобы проспать полночь - вместо того, чтобы скучать... за гаданьем.
  

1880 год

  
   Четверг, 1 января. Утром была в мастерской, чтобы, начав работать с первого дня Нового года, продолжать работать весь год. Потом поехали делать визиты и были в Булонском лесу.
   Суббота, 3 января. Я кашляю так сильно, как только возможно, но каким-то чудом я от этого не подурнела, а приобрела томный вид, который очень к лицу.
   Понедельник, 8 января. Ну! Дело плохо!
   Я снова принимаюсь за работу, но так как я не открыто прервала ее, то чувствую вялость и небывалое бессилие. А выставка в Салоне приближается! Говорила обо всем этом с великим Жулианом, и мы оба, особенно он, согласны в том, что я не готова.
   Итак, я работаю два года и четыре месяца, не вычитая ни потерянного времени, ни путешествия, это - мало, но это и страшно много. Я недостаточно работала, я теряла время, я отдыхала, я... одним словом, я не готова. "Булавочные уколы сводят вас с ума, но сильный удар дубины вы можете перенести". Это правда.
   Суббота, 17 января. Доктор предполагает, что мой кашель чисто нервный, может быть, потому что я не охрипла, у меня ни горло не болит, ни грудь. Я просто задыхаюсь, и у меня колотье в правом боку. Я возвращаюсь в одиннадцать часов и, хотя и желаю сильно заболеть и не ехать на бал, но все-таки одеваюсь. Я красива.
   Вторник, 20 января. Вернувшись из мастерской, узнаю, что была m-me Ж, которая думала, что я не выхожу и которая сердита на то, что я не берегусь, подобно старикам. И потому обещанные на завтра билеты отданы m-me Ротшильд.
   Я бы дала десять тысяч франков за постоянный билет. Не просить билетов, быть независимой!
   О, бесплодные порывы, бесплодные и жалкие интриги, бесплодные споры с семьей, бесплодные вечера, проведенные в разговорах о том, чего бы мне хотелось, причем не делается ни единого шага, чтобы достигнуть цели! Бесплодные и жалкие усилия!
   Суббота, 31 января. Сегодня вечером в пользу пострадавших от наводнения концерт и бал в Hotel Continental под покровительством королевы Изабеллы которая после концерта сошла в бальные залы и пробыла там около часу.
   Я не особенно люблю танцевать, и мне не нравится находиться таким образом в объятиях мужчин. Но в общем мне это безразлично, так как я никогда не понимала волнений, причиняемых вальсом в романах.
   Танцуя, я думаю только о тех, которые смотрят на меня.
   Четверг, 5 февраля. Я бы всегда хотела делать так, как сегодня: работать от восьми до полудня и от двух часов до пяти. В пять часов приносят лампу, и я рисую до половины восьмого. До восьми одеваюсь, в восемь обед, потом читаю и засыпаю в одиннадцать часов.
   Но от двух до половины восьмого без отдыха немного утомительно.
   Вторник, 10 февраля. Имела длинное совещание с отцом Жулианом по поводу Салона: я представила два проекта, которые он находит хорошими. Я нарисую оба, это возьмет три дня, и тогда мы выберем. Я недостаточно сильна, чтобы блестяще выполнить портрет мужчины, сюжет неблагодарный; но я в состоянии выполнить лицо (разумеется, в натуральную величину) и нагое тело, что, как говорит Жулиан, кажется мне заманчивым, как всем, чувствующим свою силу. Этот человек забавляет меня; он построил на мне целую будущность, он заставит меня делать и то, и это, если я буду умницей, а после нашего последнего разговора я умница. На будущий год это будет портрет какого-нибудь знаменитого человека и картина. "Я хочу, чтобы вы сразу выдвинулись из ряда".
   В этом году, "изобретательница", придумала следующее: у стола сидит женщина, опершись подбородком на руки, а локтем на стол и читает книгу, свет падает на ее прекрасные белокурые волосы. Название: "Вопрос о разводе" Дюма. Эта книга только что появилась, и вопрос этот занимает всех.
   Другое, просто Дина, в бедной юбке из crepe de Chine (крепдешина), сидящая в большом старинном кресле; руки свободно лежат, сложенные на коленях. Поза очень простая, но такая грациозная, что я поспешила набросать ее раз вечером, когда Дина случайно села так, и я просила ее позировать. Немного похоже на Рекамье, а чтобы рубашка не была слишком неприлична, я надену цветной кушак. Что меня притягивает в этом втором проекте - полная простота и прекрасные места для красок. О! это истинный восторг!
   Сегодня я на высоте. Я чувствую себя выдающейся, великой, счастливой, способной. Я верю в свою будущность. Словом, нечего говорить.
   Среда, 25 февраля. Бегая за моделями к Леони, я познакомилась со всем достоуважаемым семейством Бодуэн. Это люди прямо из Золя, из "Нана"; в конце концов, я даю это имя Леони. Смесь наивности... и удивительной извращенности. В настоящее время она не позирует. "Я позировала, пока я не знала, что я делаю, это не честно позировать, я в модном магазине, это мне не нравится, но он этого хочет".
   - Кто это?
   - Мой друг, ведь я живу с одним господином.
   А ее сестра рассказывает мне, что она влюблена в него - особенно с тех пор, как он ее бьет.
   Понедельник, 8 марта. Теперь мне не следует выезжать по вечерам, чтобы бодро вставать и работать с восьми часов утра.
   Мне остается только шестнадцать дней.
   Пятница, 12 марта. Итак, все мечты на этот год улетучиваются. Ждать еще?.. Целый год. Уж не думаете ли вы, что это немного? Все эти дни я страдаю от стольких вещей, я думала найти утешение в моей живописи, и вот вы видите, как все складывается.
   И разве принесете в жертву моей живописи, моего честолюбия, разве это может утешить или спасти Поля и его невесту?
   Бесполезные жертвы и несчастья переносятся втрое труднее.
   Пятница, 19 марта. Без четверти двенадцать, Тони! Почему я не начала раньше? Это очень красиво, это восхитительно, как жаль и т. д., и т. д.; в общем, он меня успокоил, но надо будет просить отсрочки.
   - Ее можно отослать такой, какова она теперь, но не стоит, "вот мое искреннее задушевное убеждение". Просите отсрочки и вы сделаете хорошую вещь. - Затем он засучил рукава, взял кисть, потрогал мою картину, чтобы дать мне понять, что не хватает света. Но я переделаю... если я получу отсрочку. Он оставался более двух часов. Он славный малый, мне весело, я в таком прекрасном настроении, что меня очень мало заботит, что станется с картиной.
   Жулиан в восторге от картины. "Вы настоящий мальчик, и ничем меня не удивите". Он говорил все эти прекрасные вещи при m-me Симонидес, которая приехала посмотреть мою картину, и при Розалии в мое отсутствие. Нет, но моя живопись! Жулиан без ума от нее. Тони также находит, что тона хороши, что все гармонично, красиво и энергично, а Жулиан прибавляет, что это прелестно и что колористки в мастерской глупы, думая, что тона картины зависят от состава красок.
   "Молодец, какую милую вещь она написала, милую не в обыкновенном смысле слова, но очаровательную".
   Ну, так я ее закончу!
   Вот день, имеющий огромное значение,
   Воскресенье, 21 марта. Был Сен-Марсо, давал мне советы. Он мне довольно нравится, хотя с ним чувствуешь себя как-то не по себе. У него рассеянный вид, ходит и говорит быстро. Это комок нервов. Я сама такая же, но тем не менее он оставил во мне чувство какой-то неловкости, хотя даже хвалил мою живопись. Когда ничего не говорят, я недовольна, когда хвалят, мне кажется, что на меня смотрят, как на девочку и смеются надо мной. В конце концов я не так довольна, как была вчера, потому что правая рука слишком длинна... на два сантиметра длиннее, чем следует и, строгая к рисунку, я чувствую себя униженной перед таким скульптором, как Сен-Марсо.
   Понедельник, 22 марта. Тони удивлен тем, что я сделала в такое короткое время.
   - Ведь, в сущности, это в первый раз вы применяете свои знания?
   - Разумеется.
   - Ну так, знаете ли, это совсем недурно. Он снимает свое пальто, схватывает кисть и пишет руку, ту, которая снизу, со свойственным ему беловатым оттенком.
   Он тронул также волосы, которые я совершенно переделала так же, как и руку. Итак, он писал руку, это меня забавляло, и мы болтали. Все равно, исключая фон, все это написано грязно. Все это мазня. Я могу сделать лучше. Это мнение Тони, но тем не менее он доволен я говорит, что если бы можно было ожидать отказа в Салоне, он бы первый посоветовал не посылать этой вещи. Он говорит, что он удивлен тем, что я сделала: это закончено, хорошо задумано, хорошо построено, гармонично, элегантно, грациозно.
   О! Да, да, да, но я недовольна телом! И подумать только, что скажут, что это моя манера! Это мазня!
   Уверяю вас, мне дорого стоит выставить вещь, которая не нравится мне по исполнению, которая так непохожа на мои обыкновенные работы... Правда, я никогда еще не сделала ни одной вещи, которая бы мне нравилась... но все-таки это грязно, это мазня. Проклятая скромность! Проклятый недостаток доверия! Если бы я только не колебалась и не спрашивала себя. То be or not to be!.. Но не будем совершать новую нелепость, оплакивая уже совершившееся дело.
   Четверг, 25 марта. Делаю последние штрихи на своей картине, но работать больше не могу, так как в ней или больше нечего делать, или же надо все переделать. Кончена картина, сделанная черт знает как. Вышиною моя картина 1 метр 70 сантиметров вместе с рамой.
   Молодая женщина сидит около плюшевого стола, стол цвета vieux vert, прекрасного оттенка. Она оперлась локтем правой руки и читает книгу, около которой лежит букет фиалок. Белизна книги, оттенок плюша, цветы около голой руки производят хорошее впечатление. Женщина в утреннем светло-голубом шелковом костюме и в косынке из белой кисеи со старинными кружевами. Левая рука упала на колени и едва удерживает разрезной ножик.
   Стул плюшевый, темно-синий, а вместо фона бархатная драпировка. Фон и стол очень хороши. Голова в trois quarts. Волосы восхитительные, белокурые, золотистые, как у Дины, распущены; они обрисовывают форму головы и полузаплетенные падают по спине. В половине четвертого приехали m-r и m-me Гавини.
   - Мы подумали, что надо посмотреть картину Мари, прежде чем ее увезут. Ведь это отъезд первенца.
   Славные они люди. M-r Гавини в карете проводил меня во дворец Промышлен

Другие авторы
  • Испанская_литература
  • Востоков Александр Христофорович
  • Геллерт Христиан
  • Херасков Михаил Матвеевич
  • Губер Борис Андреевич
  • Крашенинников Степан Петрович
  • Неизвестные А.
  • Крючков Димитрий Александрович
  • Мартынов Авксентий Матвеевич
  • Бахтиаров Анатолий Александрович
  • Другие произведения
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Мазепа
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Неизвестные материалы о плавании Н.Н. Миклухо-Маклая в Новую Гвинею на корвете "Скобелев" в 1883 году
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - П. Сватиков. О романе "Когда рушатся троны..."
  • Леонтьев Константин Николаевич - В своем краю
  • Чехов Антон Павлович - Анна на шее
  • Бунин Иван Алексеевич - Роза Иерихона и другие миниатюры 1930 года
  • Гуревич Любовь Яковлевна - Предисловие к книге "Беседы К. С. Станиславского"
  • Бернет Е. - Стихотворения
  • Панаев Иван Иванович - Прекрасный человек
  • Новиков Михаил Петрович - Воспоминания о пребывании в Бутырской тюрьме в 1924-1925 гг.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 269 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа