Главная » Книги

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары, Страница 5

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

ния ее двора, - только и было разговоров, что о предстоящем вскоре приезде молодого шведского короля, который должен был прибыть для вступления в брак со старшей из великих княжон. Императрица приказала великим княжнам и фрейлинам усовершенствоваться во французской кадрили, которая была тогда в большой моде при стокгольмском дворе. Все участвовавшие в придворных танцах занимались этим делом целыми днями.
   Шведский король был принят с изысканной любезностью. Он приехал с своим дядей, регентом, герцогом Зюдерманландским и с многочисленной свитой. Шведские костюмы, похожие на древнеиспанские, производили красивое впечатление на приемах, балах и празднествах, дававшихся в честь молодого короля и его свиты; все делалось только для них; все внимание, вся любезность были устремлены на них. Великие княжны танцевали только со шведами; никогда никакой двор не выказывал столько внимания иностранцам.
   Все это время, пока в Зимнем дворце шли празднества, а в Таврическом ежедневно повторялись элегантно обставленные балы, концерты и катания с русских гор, шведский король был принят великой княжной Александрой, как ее будущий жених. Она была редкой красоты и чарующей доброты; знать ее - значило восхищаться ею, и ежедневные беседы с нею могли только усилить побуждения шведского короля соединиться семейными узами с династией Романовых. Герцог Зюдерманландский был того же мнения и способствовал решению своего племянника приехать в Петербург. Приезд этот уничтожил всякие сомнения насчет намерений короля. Оставалось только установить различные формальности, условиться в статьях договора, заключение которого, казалось, не представляло больше никаких затруднений. Выполнение этой работы, - которую уже и не называли негоциацией, так как обе стороны были во всем согласны, - было возложено на Моркова. Зубовы выдвигали этого Моркова, чтобы иметь возможность обойтись без графа Безбородко, не пожелавшего склонить голову перед Зубовыми и, несмотря на это, сохранившего свое место и свое влияние у императрицы. Спустя несколько недель, проведенных очень весело и с большим блеском, день обручения был назначен на... оно должно было состояться вечером. Архиепископы петербургский и новгородский, с многочисленным духовенством, направились в церковь, где должен был происходить обряд. Придворные дамы с портретами, фрейлины, весь двор, министры, сенат, множество генералов были собраны и выстроены в приемном салоне. Несколько часов длилось общее ожидание... Было уже поздно, когда стали замечать перешептывания между теми, кто имел возможность узнать, в чем было дело и беготню взад и вперед лиц, торопливо входивших во внутренние покои императрицы и возвращавшихся оттуда. Там чувствовалось сильное волнение. Наконец, после четырех часов томительного ожидания, нам объявили, что обряд не состоится; императрица прислала просить у архиепископов извинения в том, что их напрасно заставили явиться в облачении; дамам, в пышных фижмах, и всем собравшимся, в богатых парадных костюмах, было сказано, что они могут удалиться, ибо обряд отложен по причине некоторых неожиданных незначительных препятствий. Но скоро стало известно, что все было порвано. Граф Морков, легкомысленный по своей самонадеянности, невнимательный благодаря гордости и презрению ко всему, что непосредственно его не касалось, был уверен, что все устроится, и не позаботился о том, чтобы условия брака были выражены в письменной форме и своевременно подписаны. Лишь только дело дошло до подписи, возникли препятствия.
   Король Густав IV желал, чтобы русская княжна, будущая королева Швеции, была ограничена в свободе исполнения обрядов ее религии в Стокгольме. Шведы, страстные протестанты, также подымали рассуждения по этому вопросу. Граф Морков не обратил на это обстоятельство особого внимания и решил, что нужно двигать дело и поступать так, как будто бы все уже было обсуждено, не давая шведам времени для размышлений, в том расчете, что они не осмелятся отказаться от дела, которое зашло уже слишком далеко; он полагал далее, что прекрасная наружность великой княжны довершит все то, чего не могла достичь ловкость русского министра. Но дела приняли не тот оборот, на какой рассчитывал Морков, полагаясь на свою прозорливость. Молодой король был самым ревностным протестантом во всей Швеции. Он никак не хотел дать своего согласия на то, чтобы у его жены была в Стокгольме православная церковь. Его министры, советники, сам регент, боясь последствий оскорбления, наносимого Екатерине, советовали ему уступить ее желаниям и изыскать какое-нибудь среднее примирительное решение, но все было напрасно. Вместо того чтобы поддаться этим убеждениям, Густав IV в продолжительных беседах с молодой великой княжной старался склонить ее на свою сторону и почти заставил ее дать обещание принять религию своего будущего мужа и той страны, в которой ей предстояло поселиться. Король отвергал все предложения графа Моркова, клонившиеся к тому, чтобы уладить препятствия. Напрасно ему говорили, что он подвергает Швецию опасности войны с Россией, если, зайдя уже так далеко, откажется от брачного союза перед самым его совершением. Все было тщетно. Напрасно назначили день обручения; напрасно ожидала торжества парадно одетая императрица, духовенство и весь собравшийся двор; ничто не тронуло Густава IV.
   Это упорство молодого короля по отношению к требованиям России и ее могущественной властительницы вначале обеспокоило, затем испугало шведов, но, в конце концов, понравилось им; их тщеславию льстило, что король выказал столько характера. Оживление, вызванное в Петербурге появлением шведов, с их королем во главе, на следующий же день после описанного события сменилось мрачным безмолвием, разочарованием, неудовольствием. То был день рождения одной из младших великих княжон (в настоящее время вдовствующей королевы Голландии). При дворе, следовательно, был бал. Императрица явилась с своей вечной улыбкой на устах, но в ее взгляде можно было заметить выражение глубокой грусти и негодования; восторгались невозмутимой твердостью, с которою она приняла своих гостей. Шведский король и его свита имели натянутый, но не смущенный вид. С обеих сторон чувствовалась принужденность; все общество разделяло это настроение. Великий князь Павел принял раздраженный вид, хотя я подозреваю, что ему не так уж был неприятен этот тяжелый промах правящих лиц. Великий князь Александр возмущался нанесенным его сестре оскорблением, но порицал во всем только графа Моркова. Императрица была очень довольна, видя, что внук разделяет ее негодование.
   Теперь костюмы шведов и их шляпы, украшенные перьями, казалось, уже не пленяли своей грациозностью и словно разделяли общую натянутость. Слава этих господ померкла. На балу протанцевали несколько менуэтов, показавшихся еще более тяжеловесными, чем обыкновенно. Мой брат был в числе танцующих и танцевал очень хорошо. Через два дня король со свитой уехал, и Петербург стал угрюмым и молчаливым. Все были изумлены тем, что произошло; не могли себе представить, что "маленький королек" осмелился поступить так неуважительно с самодержавной государыней всея России. Как поступит она теперь? Немыслимо, чтобы Екатерина II проглотила нанесенную ей обиду и не захотела бы отомстить! Таков был общий голос. Это был предмет всех салонных разговоров в городе.
   При дворе не было собраний. Великий князь Павел возвратился в Гатчину, императрица не появлялась, оставаясь в своих аппартаментах, и все ожидали, что в результате этого уединения будет принято какое-нибудь решение, которое заставит шведского короля раскаяться в своем упрямстве. Ничего подобного не случилось, и побежденной оказалась сама императрица.
   Был ноябрь, погода стояла туманная и холодная, вполне соответствующая тому виду, какой приняли двор и Зимний дворец после недавно оживлявших его празднеств.
   Великий князь Александр продолжал совершать свои прогулки по набережной. Как-то раз, в ноябре, он встретил моего брата. Прогуливаясь, они остановились у дверей нашей квартиры. Я только что спустился вниз, и мы все трое разговаривали, как вдруг явился придворный курьер, искавший великого князя, и сказал, что граф Салтыков зовет его как можно скорее. Великий князь тотчас же последовал за ним, не будучи в состоянии отгадать, почему его вызвали так спешно. Скоро стало известно, что с императрицей случился апоплексический удар. У нее давно уже сильно опухали ноги, но она не исполняла ни одного из предписаний врачей, которым она не верила. Она употребляла народные средства, которые ей хвалили ее служанки. Перенесенное ею унижение перед шведским ^ королем было слишком чувствительным ударом для такой гордой женщины, как она. Можно сказать, что Густав IV сократил ее жизнь на несколько лет. В этот день она встала по виду здоровой, пошла в уборную и оставалась там одна дольше, чем обыкновенно. Дежурный камердинер, видя, что она не возвращается, подошел к двери, тихонько приотворил ее и с ужасом увидел императрицу, лежавшую без чувств. При приближении своего верного Захара, она открыла глаза, поднесла руку к сердцу, с выражением страшной боли, и закрыла их снова, уже навеки. Это был единственный и последний признак жизни и сознания, проявившийся в ней. Примчались врачи, в продолжение трех дней употреблялись все средства, какие только были в распоряжении медицины, но все было бесполезно.
   На следующий день известие о смертельной болезни императрицы распространилось по городу.
   Те, кто имел доступ ко двору, отправлялись туда, побуждаемые ужасом, страхом, взволнованные догадками о том, что будет. Город и двор были в смятении и тревоге. Большая часть присутствующих выражала искреннюю печаль. Было много и таких, бледные и взволнованные лица которых выдавали страх перед потерею преимуществ, которыми они пользовались и, может быть, перед необходимостью дать отчет в своих поступках. Мы с братом вместе с прочими были свидетелями этой картины сожалений и панического страха. Князь Платон, с взъерошенными волосами, полный ужаса, привлекал к себе взоры всех. Он мог испытывать только отчаяние, как и все те, чью карьеру он устроил. Он то жег бумаги, могущие его скомпрометировать, то являлся узнавать, не подают ли надежды употребленные средства.
   При дворе был полный беспорядок, этикет больше не соблюдался. Мы проникли до той самой комнаты, в которой на полу, на матрацах, лежала императрица, со слабыми признаками жизни; ее грудь хрипела, как останавливающаяся машина.
   Когда Зубов получил от врачей ответ, что нет больше ни надежды, ни возможности вернуть ее к жизни, то, уничтожив раньше кучу бумаг, он отправил графа Николая, своего брата, гонцом в Гатчину, к императору Павлу, чтобы уведомить его о положении, в котором находилась императрица, его мать. Хотя Павла давно уже занимала мысль о тех счастливых переменах, какие повлечет за собой то событие, о котором его теперь уведомили, все же он был поражен и приехал в Петербург сильно взволнованный, не зная, что его ожидает, предполагая, что его мать еще может выздороветь.
   Пока Екатерина проявляла еще признаки жизни, хотя и находилась уже в полном беспамятстве, Павел не пользовался властью, уже принадлежавшей ему, не показывался и сидел то близ умирающей, то в своих аппартаментах. Он являлся к телу, почти уже бездыханному, со всем своим семейством и повторял этот печальный визит по два раза в день.
  

ГЛАВА VI. 1796-1798 гг. Восшествие на престол Павла I

Приезд Станислава-Августа. 1797 г. Коронация. Отношения с великим князем. Новосильцев и граф Строганов принимают участие в этих отношениях. Наш отъезд в отпуск к родителям. Возвращение в Петербург. Смерть Станислава-Августа. 1798 г. Путешествие в Казань. Полная перемена при дворе. Опала. Время страха и неуверенности. Брак великой княгини Александры. Мой брат уезжает из Петербурга. Меня отсылают к сардинскому королю

   Никогда еще по сигналу свистка не бывало такой быстрой смены всех декораций, как это произошло при восшествии на престол Павла I. Все изменилось быстрее, чем в один день: костюмы, прически, наружность, манеры, занятия. Воротники и галстухи носили до тех пор довольно пышные, так что они, может быть, чересчур уже закрывали нижнюю часть лица; теперь их моментально уменьшили и укоротили, обнажив тонкие шеи и выдающиеся вперед челюсти, которых не было видно прежде. Перед тем в моде была элегантная прическа на французский лад: волосы завивались и закалывались сзади низко опущенными. Теперь их стали зачесывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами, на прусский манер, с завязанным назад у самого корня пучком волос; все это было обильно напомажено, напудрено и напоминало наштукатуренную стену. До сих пор щеголи старались придать более изящный вид своим мундирам и охотно носили их расстегнутыми. Теперь же с неумолимой строгостью вводилось платье прусского покроя, времен старого Фридриха, которое носила гатчинская армия. Парад сделался главным занятием каждого дня, и на этих парадах разыгрывались самые важные события, под влиянием которых император на всю остальную часть дня становился довольным, или раздраженным, снисходительным и расточавшим милости, или строгим и даже ужасным.
   Вскоре гатчинская миниатюрная армия торжественно вступила в Петербург. Она должна была служить образцом для гвардейцев и всей русской армии. То был день волнений и беспокойств для обоих великих князей. Они получили приказ стать во главе этого войска и вести его в столицу. Предстояло явиться перед публикой, плохо расположенной к этому войску и, - что было еще труднее, - угодить императору. Все обошлось благополучно. Гатчинцы, предмет особенной любви императора, выстроились в боевом порядке на большой площади перед Зимним дворцом, среди боязливо настроенной толпы народа, изумленной новым зрелищем и видом солдат, совершенно отличавшихся от тех, которых все привыкли видеть. Войска хорошо продефилировали перед императором, который выразил сыновьям удовольствие по поводу удачного выполнения этого первого публичного акта его царствования. Они были вне себя от радости. Вновь прибывшие военные были вначале размещены по домам петербургских жителей, которые постарались хорошо принять их. На улицах можно было встретить гренадер в остроконечных касках прусского образца, мертвецки пьяных, падавших в канавы, так как их хозяева не пожалели для них вина.
   Павел в долгие годы своего уединения и ожидания обдумал все, что был намерен сделать, как только власть окажется в его руках. Поэтому перемены и новости следовали одна за другой с невероятной быстротой. Гатчинцы были распределены по трем полкам гвардейской пехоты и в конной гвардии, был сформирован полк кавалергардов, получивший наскоро изготовленные каски и кирасы. Эти защитные уборы были перед тем упразднены в русской армии. Гатчинские офицеры быстро повышались в чинах, и скоро старые военные были вынуждены или выходить в отставку, или (так же, как и те, которые блистали при дворе) подчиниться командованию малообразованных, грубых людей, совершенно неизвестных, имена которых упоминались в разговоре только для того, чтобы над ними посмеяться.
   Во всем том странном и даже смешном, что примешивалось к этим первым актам нового царствования, в сущности, все же была и сторона серьезная и полезная; так, император приказал, чтобы молодые придворные выбирали себе какой-нибудь род службы и отдавались ей. Вышло запрещение служить в гвардии кое-как, по-любительски. С этих пор гвардейская служба приняла очень серьезный и даже тяжелый характер, и большая часть молодых людей стала предпочитать гражданскую службу.
   Как только Павел получил власть, первой его мыслью было оказать блестящие почести памяти своего отца, почести, которые в то же время служили как бы объявлением обвинительного приговора над теми, кто был виноват в его смерти.
   В первые дни после кончины императрицы и во все время, которое нужно было для бальзамирования ее тела, все принадлежавшие ко двору, - дамы, девицы, высшие должностные лица и кавалеры, - получили приказ дежурить день и ночь во внутренних покоях, у тела. Император, императрица и вся семья являлись два раза в день, чтобы помолиться и поцеловать руку умершей.
   Вскоре император приказал вынуть из могилы останки своего отца, с большой пышностью перенести их из Невского монастыря в Зимний дворец и поставить подле тела императрицы Екатерины.
   Еще оставалось в живых трое или четверо из тех, кого обвиняли в соучастии в убийстве Петра III. Тогда они были солдатами или унтер-офицерами гвардии, теперь стали уже знатными вельможами и занимали значительные посты.
   То были, между прочим, маршал двора, князь Барятинский, не пользовавшийся любовью, потому что он был глуп, груб и ворчлив, и генерал-губернатор Белоруссии Пассек, адъютант императрицы. Этот титул в предыдущее царствование считался очень высоким и давал большие преимущества; лиц с этим титулом было очень мало. Адъютант императрицы один имел право носить трость, распоряжался во дворце и охранял безопасность государыни. Пассек исчез в день смерти Екатерины, а князь Барятинский был совершенно уничтожен и умирал от страха. Он должен был, так же как и другие соучастники, дежурить у гроба Петра III и занимать назначенное ему место в похоронной процессии. Только граф Алексей Орлов, главный из действующих лиц переворота, уложившего Петра III в могилу, ходил твердой поступью и старался иметь спокойный вид.
   Император Павел велел поместить оба фоба вместе на парадное ложе, на котором они и были выставлены. Гроб Екатерины был открыт для поклонения публики. Высшие должностные лица, дамы с портретами, фрейлины, придворные кавалеры, несли свою службу у парадного ложа в продолжение шести недель, день и ночь. Это вызвало много неожиданных встреч и породило, благодаря таким необычайным условиям, дружеские отношения между теми чинами, которые почти никогда ранее не встречались, тогда как другие, встретившись здесь и проведя вместе в приятной компании кряду двадцать четыре часа, никогда больше потом не видались.
   По истечении шести недель состоялось погребение Екатерины и Петра, которых везли вместе и вместе похоронили, в одном склепе. Войска петербургского и окрестных гарнизонов сопровождали похоронную процессию, и все, кто принадлежал ко двору и к правительству, шли в два ряда пешком, на другой конец города, до Невского монастыря. Всем было строго предписано явиться в траурных костюмах, и предписание это было соблюдено. Пудра была изгнана с причесок женщин и мужчин, тогда как самые прически изменены не были, что безобразило всех. Похоронный кортеж был необычайно длинен, церемония похорон продолжалась в течение всего дня.
   Император оставил для себя в Зимнем дворце аппартаменты, которые он занимал, будучи великим князем. Приемная зала бывала переполнена теми, кому разрешен был вход. Сюда отправлялись, как на забавное представление, проводили целые дни. Здесь шло беспрестанное движение, волнение, суетня; камердинеры, адъютанты в ботфортах бегали, натыкались друг на друга, одни ища кого-нибудь, другие неся приказы императора. Те, кого звали, являлись, запыхавшись и не зная, что их ожидает; приглашенные в первые дни выходили минуту спустя, большею частью с радостными лицами, с красной или голубой лентой через плечо. Я видел, как выходил таким образом из кабинета с голубой кавалерской лентой граф Николай Зубов, пожалованный чином обер-шталмейстера за то, что первым принес Павлу достоверное известие о его восшествии на престол. Впрочем, это было время беспрерывных метаморфоз. Те, кто был велик и значителен при Екатерине, за малыми исключениями ввергались теперь в забвение и ничтожество. Появлялись новые лица и в короткое время делали себе неслыханную карьеру. Все министры были сменены.
   Князь Платон, походивший на низложенного принца, уехал в свои владения, в Литву, в обширные поместья, данные ему Екатериной. Желание поживиться этими поместьями было одной из причин двух последних разделов Польши, и доходы с них с избытком могли окупить его путешествия. Он посетил несколько городов Германии. Влияние остроумных и не отличавшихся суровыми добродетелями женщин подействовало на него так, что он сильно изменился и утратил свой обычный вид томной важности. Он пользовался преимуществами независимого существования, пока его честолюбие и тщеславие не внушили ему уверенности в том, что ему еще предназначено сыграть большую роль; вследствие этого он вновь явился в Петербург и сделал себя еще более виновным и несчастным, чем когда-либо прежде.
   Из всех бывших министров Екатерины Павел отличил только графа Безбородко, ввиду его большой талантливости, высокой репутации, которою он пользовался, и в особенности, вероятно, по той причине, что он оказывал мало внимания Зубовым во время наибольшего расположения к ним Екатерины. Павел в начале своего царствования чувствовал в нем нужду. Он осыпал графа милостями, дал ему княжеский титул, всегда советовался с ним, когда дело шло о том, чтобы провести в жизнь свои причуды, и удвоил его богатства, одарив землями и значительными денежными суммами. Впрочем, выбором императора руководило главным образом особое побуждение, всецело владевшее его умом. То была мысль окружить себя слугами, на которых он мог бы всецело рассчитывать, так как с момента восшествия на престол он со страхом предчувствовал дворцовый переворот. Он раздал наиболее важные места людям самым ничтожным, часто менее всего способным исполнять свои новые обязанности. Он набирал их из тех, кто был при нем в Гатчине, выискивал их среди людей, которые некогда дали доказательства своей верности его отцу, или же среди их потомков и родственников. Он преследовал и изгонял тех, кто пользовался расположением его матери, кто, благодаря уже одному этому, был ему подозрителен. Боязнь какой-нибудь измены служила постоянным, хотя и малоустойчивым мотивом его милостей и его поступков, в продолжение всего его царствования. Он ошибся в выборе, а в особенности, в употреблении тех средств, которые должны были обеспечить ему жизнь и власть и которые, наоборот, ускорили его плачевный конец.
   Из людей, казавшихся ему подозрительными, некоторых он преследовал с неумолимой жестокостью; тех же, которые остались на местах или были им вновь призваны, он старался утвердить в верности при помощи щедрости, но они отплатили ему неблагодарностью. Ни один государь не был более ужасен в своих жестокостях и более щедр в минуту великодушных порывов. Но совершенно нельзя было быть уверенным в его милостях. Одного слова, - будь оно случайно или предумышленно, - одной тени подозрения было достаточно для того, чтобы только что дарованные им милости сменились преследованием. Наиболее любимые сегодня дрожали от мысли, что назавтра они могут быть удалены от двора и отправлены в далекую ссылку. Таково было состояние страны в продолжение всего этого царствования. Однако император хотел быть справедливым. В душе его, наряду с капризами и беспорядочными вспышками, жило глубокое чувство справедливости, часто внушавшее ему поступки, достойные похвалы.
   Случалось не раз, что, подвергнув кого-нибудь все усиливающимся жестоким гонениям, он вновь призывал к себе такого человека, обнимал его, почти просил у него прощения, сознавался ему, что ошибся, что подозревал его несправедливо, и осыпал его новыми щедротами, чтобы загладить свою вину. Страх, так часто испытываемый им самим, он внушал и всем чиновникам своей империи, и эта общая устрашенность имела благодетельные последствия. В то время как в Петербурге, в центре управления, общая неуверенность в завтрашнем дне терзала и волновала все умы, в провинциях губернаторы, генерал-губернаторы и все военные, боясь, чтобы злоупотребления, которые они позволяли себе, не дошли до сведения императора и чтобы в одно прекрасное утро, без всякого разбора дела, не быть лишенным места и высланным в какой-нибудь из городов Сибири, стали более обращать внимания на свои обязанности, изменили тон в обращении с подчиненными, избегали позволять себе слишком вопиющие злоупотребления. В особенности могли заметить эту перемену жители польских провинций, и царствование Павла еще и до сих пор в наших местах называют временем, когда злоупотребления, несправедливости, притеснения в мелочах, необходимо сопровождающих всякое чужеземное владычество, давали себя чувствовать всего слабее.
   Первой и, без сомнения, одной из наиболее великодушных мыслей Павла, по восшествии на престол, было решение освободить польских узников.
   Подобно своему отцу, посетившему в тюрьме Иоанна VI, он отправился сам к Костюшко, осыпал его заботами и вниманием, сказал ему, что если бы он царствовал в то время, то не согласился бы на раздел Польши, что он сожалеет о совершении этого несправедливого и неполитического акта, но что теперь, когда раздел совершился, не в его власти уничтожить этот акт, и он должен его поддерживать.
   По просьбе Костюшко, император освободил одного за другим и всех остальных заключенных, потребовав, чтобы они принесли присягу в верности.
   Исключение было сделано только для графа Игнатия Потоцкого; прежде чем освободить его, потребовали ручательства за его поведение от всех поляков, находившихся в Петербурге.
   Каждый раз, когда императору приходилось оставлять без исполнения ходатайства Костюшко о его соотечественниках, он извинялся перед Костюшко, указывая на то, что вынужден был считаться с представлениями министров, которые мешали ему следовать влечению сердца. Костюшко, подавленный грустью, покрытый еще не залеченными ранами, ослабевший, носивший тогда на своем лице выражение потерянной надежды и трогательной покорности Провидению, полный угрызений совести в том, что продолжает жить, не сумев спасти отечество, - не мог, конечно, ввиду такого состояния внушать императору никакого страха и подозрений. Он мог лишь интересовать императора своею личностью и внушать ему симпатию. Император часто посещал Костюшко в сопровождении всей императорской фамилии, оказывавшей генералу внимание, я сказал бы, почти искреннюю нежность.
   Великий князь Александр, без сомнения, более чем кто-либо разделял эти великодушные чувства, но его всецело поглощали тогда служебные занятия, так что в первое время я почти не мог с ним сходиться. С началом нового царствования мы встречались реже и встречаться было труднее, невероятный страх перед отцом мешал Александру лично выразить Костюшко свои давние чувства.
   Мы были призваны во дворец, чтобы подписать, каждый в отдельности, удостоверение в том, что маршал Потоцкий не предпримет ничего против России. Мы должны были поручиться в этом на свой риск и страх. Обязательство это должно было быть написано каждым в ясных и точных выражениях. Собрание было многочисленно. Князь Куракин, назначенный вице-канцлером, присутствовал на этом собрании и должен был следить за тем, чтобы документы эти ясно выражали ручательства, которые мы на себя брали. Мы с братом подписали, не колеблясь; с давних пор мы питали глубокое уважение и слишком сильную привязанность к семье графа Игнатия, чтобы колебаться дать это общее поручительство, которое одно только могло вернуть ему свободу. Были такие, которые возражали; были и такие, которые повернули спину, как только узнали цель собрания. К их числу принадлежал граф Ириней Хрептович (сын канцлера Хрептовича, наиболее способствовавшего тому, чтобы король Станислав-Август согласился на Торговицкую конфедерацию), который вскоре совсем обрусел. Тем не менее число подписей оказалось достаточным, чтобы склонить императора к освобождению Игнатия.
   Можно себе представить, как были счастливы узники, получив возможность вновь свидеться друг с другом, после такого долгого и тяжелого заключения. То было счастье, смешанное с горем и слезами.
   Здесь собрались самые знаменитые члены великого сейма 1788-92 г.: граф Потоцкий, граф Тадеуш Мостовский, знаменитый Юлиан Немцевич, Закржевский, городской голова Варшавы, известный своей честностью, патриотизмом и выдающимся мужеством, генерал Сокольницкий, добровольно севший с ним в заключение, чтобы не оставлять его, Килинский и Капосташ, уважаемые граждане Варшавы, первый хозяин сапожной мастерской, второй - меняльщик, или банкир, оба пользовавшиеся заслуженным влиянием на население Варшавы. Мы виделись с ними ежедневно. Вскоре после счастливых минут освобождения и взаимных свиданий все должны были, к общему прискорбию, расстаться.
   Император осыпал подарками генерала Костюшко, чтобы дать ему возможность независимой жизни, и тот вынужден был принять их. Подарки эти тяготили его, и он вернул их при письме из Америки. В этом письме ему вновь пришлось выразить личную благодарность, которою все освобожденные от заключения и он сам, прежде всех, навсегда были обязаны императору Павлу.
   В день Крещения - один из самых торжественных праздников православной церкви, когда происходит освящение воды, был большой военный парад, как принято у русских. Император хотел обставить этот парад особенной торжественностью. Гвардия и все ближние полки были собраны и выстроены на берегу Невы, между Зимним дворцом и адмиралтейством. Туда сошла императорская фамилия. Придворным дан был приказ явиться в парадных костюмах. Император лично командовал армией; он любил выдвигаться в подобных случаях. Он и великие князья продефилировали во главе войска перед императрицей, великими княгинями и княжнами. Мне казалось, что это дефилирование никогда не кончится: холод был свыше 17 градусов по Реомюру. Мы были одеты в шелковые чулки, шитые костюмы и пр. и стояли с непокрытой головой; мы постарались надеть вниз что-нибудь потеплее, но это ни к чему не привело и не помогло нам: в этот день я испытал муки замерзающего человека. Я не чувствовал ни рук, ни ног; напрасно я переминался с ноги на ногу и прыгал на месте, как и многие другие, испытывавшие такие же страдания и, подобно мне, уже не обращавшие больше внимания на торжественность обстановки и приличие, так как нам почти угрожала смерть. Ледяной холод пронизывал нас все больше и больше. Мне казалось, что половина моего тела уже отмерзла. Наконец, не будучи более в силах выдерживать это мучение, я ушел домой, где в продолжение нескольких часов едва мог отогреться. Память об этом дне осталась у меня в виде отмороженных пальцев на руках; они часто, при малейшем холоде, теряют всякую чувствительность.
   Я уже говорил, что прежде чем приехать в Петербург, мы с братом провели около шести месяцев в Гродно, где жил задержанный там король наш Станислав-Август. Во время этого пребывания мы являлись к нему на обеды, а по вечерам он дружески, по-родственному принимал нас.
   Император Павел, любивший делать все иначе, чем его мать, тотчас по восшествии на престол пригласил польского короля приехать в Петербург. Павел, будучи еще великим князем, и великая княгиня Мария, его супруга, во время их путешествия за границу, кажется, в 1785 году, проезжали по югу Польши. Король Станислав-Август выехал из Варшавы, чтобы встретить их в пути и устроить им в своем королевстве прием. Главный прием был в Висновицах, в замке, принадлежавшем графу Мнишек, гофмаршалу короны, мужу одной из племянниц короля, дочери Подольского воеводы Замойского, который потом долго жил со своими детьми в Париже и получил известность недостатком такта и постоянными недоразумениями.
   Княжеский замок в Висновицах принадлежал роду Вишневецких, теперь уже прекратившемуся. Последняя наследница этого рода вышла замуж за одного из Мнишков, потомка того Мнишка, дочь которого некоторое время занимала русский трон. Аппартаменты замка были наполнены ценными историческими портретами; между прочим, там были портреты знаменитой Марины и Димитрия и картины, изображавшие их коронование в Москве.
   В этом прекрасном помещении король Станислав-Август праздновал благополучное прибытие русского великого князя в Польское королевство. Станислав-Август умел быть любезным и приобрел расположение Павла; он также сумел понравиться и великой княгине Марии. Между ними шли конфиденциальные разговоры, быть может, были даны даже обещания и, во всяком случае, были поданы несбывшиеся никогда надежды, на тот случай, когда Павел получит власть, и у него явится возможность сторицею отблагодарить своего хозяина за великолепный и дружеский прием, оказанный ему в Польше.
   Говорят, что тогда у маршала Мнишка зародилась надежда на то, что доброе расположение наследника Екатерины могло бы в один прекрасный день привести его к избранию на престол, на который он, быть может, считал себя вправе претендовать, как наследник Вишневецких и потомок отца знаменитой царицы. Рассказывали даже, что во время одной из дружеских бесед великая княгиня, показывая свои бриллианты, чтобы лучше отметить красоту одной диадемы из драгоценных камней, надела ее на голову племянницы короля, а затем на голову гофмаршала. "Я принимаю это, как предзнаменование", будто бы сказал тот в порыве наивности или глупого тщеславия, о котором он, вероятно, пожалел через минуту.
   Павел, взойдя на престол, вспомнил про свое сближение со Станиславом-Августом и захотел выказать ему знаки своей дружбы. Императрица Мария не замедлила одобрить это намерение. Император предложил королю-узнику оставить Гродно и прибыть в Петербург. Павел был очень рад новому случаю показать себя великодушнее своей матери. Польский король был принят в Петербурге со всеми почестями, которые отдают коронованным особам. При его приближении к столице навстречу ему были высланы камергеры и высшие сановники, чтобы приветствовать его от имени императора и членов императорской фамилии.
   Император предложил польскому королю один из своих дворцов, прекрасно обставил его на свой счет и вообще желал сделать приятным его пребывание в Петербурге. Император и король устроили друг другу банкеты и приемы, и первое время ни одно облачко не затмило доброго согласия, казавшегося продолжением дружественных отношений, установившихся в Висновицах. Но никогда не заходило речи о возвращении короля в его королевство, исключая, быть может, некоторых бесед в том духе, в каком император говорил с генералом Костюшко, возлагая вину польского раздела на императрицу Екатерину и оправдываясь невозможностью изменить уже совершившийся факт.
   Первое время царствования Павла отличалось неустройством и беспорядочностью. То был беспрерывный ряд поразительных происшествий, необычайных и смешных сцен, которые, казалось, предвещали резкую перемену в государственных отношениях и установление нового порядка вещей, но только не по существу, а лишь по одной наружности.
   Должностные лица, генералы смещались с изумительной быстротой. Отпуски добровольные и вынужденные давались во множестве. Новые лица появлялись беспрестанно. Производства в армии происходили без всякой системы, без справок о способностях тех, которым по давности службы давали такие места, каких они никогда и не надеялись достигнуть.
   Император в своих решениях руководился лишь одним желанием, чтобы его воля немедленно исполнялась, хотя бы то были распоряжения, отданные по первому побуждению и без всяких размышлений. Ужас, им внушаемый, заставлял всех с трепетом и покорно опущенной головой подчиняться всем его приказаниям, самым неожиданным и странным. На парадах ежедневно происходили неприятные или необычайные сцены. Заслуженные офицеры и генералы по ничтожным поводам, либо впадали в немилость, либо получали отличия, которые едва ли в обычное время могли быть заслужены ими самыми неизвинительными ошибками или самыми крупными заслугами, оказанными государству.
   Император запретил ношение круглых шляп, которое он считал признаком либерализма. Если кто-нибудь в толпе, присутствовавшей на параде, показывался в круглой шляпе, адъютанты бросались вдогонку за виновным, убегавшим со всех ног, чтобы избежать наказания палками в ближайшей кордегардии. Это была настоящая охота, продолжавшаяся по улицам, перед зрителями, которые забавлялись таким зрелищем, выражая пожелания, чтобы несчастному беглецу удалось скрыться. Лорд Витворт, английский посол, должен был сделать себе особенной формы шляпу, в которой он мог бы гулять по утрам, не нарушая приказа императора.
   Император ежедневно объезжал город в санях или в коляске, в сопровождении флигель-адъютанта. Каждый повстречавшийся с императором экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор, лакей были обязаны снять шапки, владельцы экипажа должны были немедленно выйти и сделать глубокий реверанс императору, наблюдавшему, достаточно ли почтительно был он выполнен. Можно было видеть женщин с детьми, похолодевшими от страха, выходящих на снег, во время сильного мороза, или в грязь, во время распутицы, и с дрожью приветствующих государя глубоким поклоном. Императору все казалось, что им пренебрегают, как в то время, когда он был великим князем. Он любил всегда и всюду видеть знаки подчинения и страха, и ему казалось, что никогда не удастся внушить этих чувств в достаточной степени. Поэтому, гуляя по улицам пешком или выезжая в экипаже, все очень заботились о том, чтобы избежать страшной встречи с государем. При его приближении или убегали в смежные улицы или прятались за подворотни.
   Была возможна еще другая страшная встреча, а именно с ужасным Архаровым, обер-полицеймейстером, который также прогуливался по городу, чтобы наблюдать, все ли там было так, как предписывалось в приказах. Слишком быстрая езда на санях, столь любимая и распространенная в России, была запрещена. Если обер-полицеймейстер замечал экипаж, который, как ему казалось, нарушал это запрещение, он моментально приказывал остановить его и, избив кучера палкой, оставлял на довольно долгое время экипаж и лошадей в своем пользовании. Владелец же экипажа пешком отправлялся домой. Мой брат испытал однажды на себе эту скорую расправу. Выехав в санях, он имел несчастье встретиться с императором и едва успел выскочить из саней. Проезжая, император крикнул ему: "Вы могли разбить себе голову". Едва брат успел возвратиться домой, как страшный обер-полицеймейстер Архаров прислал, по приказу императора, за лошадьми и санями и пользовался ими всю неделю, после чего вернул их обратно.
   Император хотел установить при дворе такие же порядки, как и на парадах, в отношении строгого соблюдения церемониала при определении, как должны были подходить к нему и к императрице, сколько раз и каким образом должны были кланяться.
   Обер-церемониймейстер обращался с придворными грубо, как с рекрутами, не обученными еще военным упражнениям и не знавшими, с какой ноги и в каком порядке маршировать. При церемонии целования руки, повторявшейся постоянно при всяком удобном случае, по воскресеньям и по всем праздникам, нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться к руке императора долгим и, главное, отчетливым поцелуем, причем император целовал вас в щеку. Затем, надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом, благодаря чему приходилось наступать на ноги тем, кто подвигался вперед. Это вносило беспорядок, несмотря на усилия обер-церемониймейстера, пока двор лучше не изучил этот маневр и пока император, довольный выражением подчинения и страха, которое он видел на всех лицах, сам не смягчился в своей строгости.
   В первое время по его восшествии на престол мы с братом испытали на себе его суровость, которая еще не успела тогда смягчиться. Император и императрица пожелали быть восприемниками при крещении одного ребенка в дворцовой церкви. Дежурные в этот день, в числе которых были и мы, в составе двух камергеров и двух камер-юнкеров, должны были быть наготове, чтобы идти впереди их императорских величеств, по выходе их из аппартаментов. Мы опоздали и не были на своем посту. Император, выйдя и не видя дежурных, которые должны были его сопровождать, пришел в страшный гнев. Мы явились, запыхавшись, и нашли придворных, собравшихся перед закрытою дверью церкви, сильно испуганных тем, что с нами будет и выражавших нам свое ужасное беспокойство по поводу ожидавшей нас участи. Совершенно опечаленные, заняли мы места у дверей церкви. Вскоре двери открылись. Император вышел, прошел мимо нас, бросая нам угрожающие взгляды, с яростным видом, сильно пыхтя, как это он делал обыкновенно, когда был в гневе и хотел поразить ужасом. Мы, все четверо, понесли легкое наказание, - домашний арест с приказом не выходить.
   Великий князь Александр стал хлопотать за нас, указывал на то, что нас не предупредили вовремя, и так хорошо защищал нас, поддерживаемый Кутайсовым, бывшим в то время брадобреем императора, что недели через две мы были освобождены из-под ареста. Вскоре после этого мы перешли в армию, следуя общему постановлению, по которому придворные кавалеры должны были избирать себе какой-нибудь род службы. В армии мы получили чины бригадиров, равнявшихся чину камер-юнкеров. И по особой милости, дарованной нам ввиду предпочтения, оказываемого нам обоими великими князьями, я был назначен адъютантом Александра, а мой брат, - адъютантом Константина. Это назначение нас обрадовало, так как оно приближало нас к великим князьям и, благодаря ему, мы освобождались от обязанностей при дворе, к исполнению которых у нас не было никакого призвания. Исполнять новые наши обязанности было не тяжело. Они заключались в том, что мы должны были следовать за великими князьями во время парадов, стоять позади них в то время, когда император, сойдя на большую дворцовую площадь, проходил мимо выстроившихся в линию офицеров, здоровался с своими сыновьями, называя их "Ваше Высочество", и возвращался на середину строя, чтобы приступить к упражнениям, которые обыкновенно предшествовали параду.
   В качестве адъютантов мы имели доступ к великим князьям. Оба они были поглощены своими обязанностями при дворе, в семье, в военной службе и множеством мелочей, которыми должны были заниматься как командиры двух гвардейских полков. Утро, до обеда, было поглощено этими занятиями, больше утомлявшими физически, чем доставлявшими пищу уму, хотя требовалось большое внимание, чтобы не сделать ни малейшего упущения по службе.
   Великий князь почти всегда обедал с императором. Послеобеденное время было единственным моментом, когда с ним можно было поговорить более свободно, но он большею частью бывал очень утомлен утренними выездами. Ему надо было немного отдохнуть, а затем наступало время идти вечером к императрице. Итак, мы имели основание сожалеть о наших досугах в Царском Селе, которые, как я это и предчувствовал, никогда больше не повторились.
   К весне 1797 года император отправился в Москву на коронацию. Весь Петербург потянулся в этом же направлении. Зима уже близилась к концу, но холода стояли еще очень сильные. Завсегдатаи петербургских салонов, лежа в санях, закутанные в меха, встречались и обгоняли друг друга по дороге в Москву - кто скорее приедет в эту древнюю столицу? Москва имела тогда совсем особенный вид, который, вероятно, изменился после пожара и после того, как она была перестроена по новому плану.
   Она тогда представляла из себя скорее совокупность нескольких посадов, чем один город, потому что различные части города отделялись друг от друга не только садами или парками, но обширными полями, частью вспаханными, частью лежавшими впусте. Отправляясь с визитами, часто приходилось ехать больше часа для того, чтобы добраться до другой части города. Повсюду, наряду с безобразными лачугами, видны были роскошные дворцы, в которых жили Голицыны, Долгорукие и разные другие носители исторических имен, в своем аристократическом существовании находившие успокоение от испытанных ими при дворе огорчений или разочарований. Посреди обширной старой части города возвышался Кремль, нечто вроде укрепленного замка, окруженного зубчатой стеной, за которой в виде беспрерывного базара помещались лучшие купеческие лавки. Старая резиденция великих князей московских, полная памятников старины, была местом, где должно было произойти торжество коронования. Император и императорская семья, расположившиеся там на это время, должны были довольствоваться весьма тесным помещением.
   Коронационные церемонии продолжались несколько дней. Император с семейством остановился на одну ночь за городской заставой. На следующий день, в сопровождении огромного кортежа, они торжественно въехали в Кремль. Здесь у собора митрополит московский Платон, считавшийся самым умным и самым ученым иерархом русской церкви, приветствовал императора текстами из Священного Писания. Затем совершился обряд коронования, после чего все возвратились во дворец с такой же торжественностью; наконец, состоялся царский банкет, во время которого императору, императрице и их семье, находившимся на эстраде, под великолепным балдахином, прислуживали высшие сановники. В течение нескольких дней происходили еще разные небольшие торжества, которые я помню не особенно ясно. Император умножал их число; он страстно любил их и думал, что в обстановке торжеств он больше выделялся и своей фигурой и своими хорошими манерами. Как только он появлялся в публике, он начинал идти размеренным шагом, напоминая героя античной трагедии, и старался выпрямлять свою маленькую фигурку; но едва лишь он входил в свои аппартаменты, как тотчас принимал свою обычную походку, выдавая этим усталость, причиненную ему только что сделанными усилиями казаться величественным и внушительно-изящным.
   Публичным церемониям предшествовали генеральные репетиции, для того чтобы каждый знал свое место и предназначенную ему роль. Мы с братом, в качестве адъютантов великих князей, присутствовали при этих репетициях. Император, можно сказать, подобно деятельному, думающему обо всем импресарио, сам занимался постановкой сцен. Павел обнаруживал известное кокетство, желая показать себя в более выгодном свете перед дамами. Однажды он захотел выступить во главе любимого батальона своей гвардии, с алебардой в руках, чтобы самому отдать должные почести императрице, им же собственноручно коронованной.
   Император приказал польскому королю следовать за ним в Москву. Он требовал его присутствия на всех торжествах коронования. Королю пришлось следовать за блестящим кортежем, окружавшим императора и его семейство. Станислав-Август играл там печальную роль. Когда во время необычайно длинных церковных служб и обрядов, предшествовавших коронованию, измученный за день, Станислав-Август сел на предназначенное для него место на трибуне, император, заметив его, послал сказать ему, что он должен встать и стоять все время, пока они будут в церкви, чему бедный король поспешил повиноваться.
   После окончания коронационных торжеств император с семьей переехал из Кремля в другой дворец, более обширный, называвшийся Петровским и находившийся в другой части города. Остальные дни, проведенные в Москве, император посвятил празднествам, парадам и военным упражнениям. Устроены были иллюминации и народное угощение, наподобие того, как это д

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 248 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа