Главная » Книги

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары, Страница 6

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

елалось в Петербурге. Дворяне дали в честь императора бал, в обширном помещении, где они собирались постоянно. Праздники эти совсем не были веселы и не удовлетворяли ни ту, ни другую сторону. Они все время были более утомительны, чем приятны, и все гораздо более радовались их окончанию, чем возможности на них присутствовать.
   Многочисленные депутации, присланные от всех губерний империи, получили приказ явиться для представления императору и принесения присяги. Депутаты польских провинций имели очень удрученный и смущенный вид. Все это были граждане свободной Польши, лица известные в своих воеводствах; многие выдвинулись на последнем сейме или занимали государственные должности. Они видели своего низложенного короля, грустно сидящего на трибуне, и проходили мимо него, чтобы на коленях принести присягу чужеземному государю, властелину их отечества. Я с грустью увидел некоторых своих знакомых и не мог порадоваться нашей встрече. Я был поражен происшедшей в них переменой. На них лежал отпечаток смущения, страха, чего-то вроде упадка моральной силы, чувства унижения, испытываемого ими, благодаря необходимости присутствовать при этом торжестве.
   Среди литовских депутатов я встретил Букатого, занимавшего в продолжение нескольких лет в Англии пост посланника короля и республики.
   Это был простой в обращении человек, с большим здравым смыслом. Он приобрел уважение англичан и их правительства. Некоторые из его английских друзей, в знак привязанности, дали при крещении своим детям его имя, по английскому обычаю. Я с матерью часто обедал у него в Лондоне. Тогда он был полным и здоровым, чему немало способствовал портер; настроение духа у него было всегда веселое. Теперь я нашел его похудевшим, с бледными, впалыми щеками; платье, ранее едва облегавшее его полноту, привезенное им, видимо, еще из Англии, или сделанное по тому же покрою, теперь падало складками на его исхудавшем теле. Он шел пошатываясь, с опущенной головой. То был как бы образ того, во что превратилась Польша. Ни одного слова утешения или удовлетворенности нельзя было от него услышать. Мы пожали друг другу руки на прощание, и он вскоре по возвращении из Москвы умер в своей провинции, в Минске.
   Смерть Екатерины и восшествие на престол императора Павла, приближавшее к трону великого князя Александра, ни в чем до сих пор не изменили политических взглядов этого князя. Напротив, все, что произошло со времени этих событий, казалось, утвердило его в его мнениях, в его личных желаниях и решениях, в осуществимость которых он верил. Когда у него оставалось несколько свободных минут после утомительных занятий по военной службе, которым он отдавался с жаром, как потому, что любил их, так и потому, что желал выполнить как можно лучше волю своего отца, внушавшего ему постоянный страх, - он всегда говорил мне о своих планах и о будущем, которое он хотел приготовить России. То причудливый, то пугающий, а иногда и жестокий деспотизм его отца, последствия этого деспотизма, как немедленные, так и те, которых надо было бояться в будущем, производили сильное и тяжелое впечатление на благородную душу великого князя, преисполненного мыслями о свободе и справедливости. В то же время его ужасали огромные трудности его положения, которые ему суждено было испытать в ближайшем времени. Предстоявший ему в будущем обряд коронования и все связанные с ним торжества, совершенно противоречившие его тогдашним принципам и природным наклонностям, вызывали в нем усиленный дух протеста.
   Мы с братом добились трехмесячного отпуска и собирались уехать из Москвы прямо в Польшу к нашим родителям. Великий князь был опечален и обеспокоен тем, что близ него не останется никого, кто бы его понимал и кому бы он мог довериться. Беспокойство его усиливалось по мере того, как приближалось время нашего отъезда и разлуки на несколько месяцев. Наконец, он попросил меня составить ему проект манифеста, которым он желал бы объявить свою волю в тот момент, когда верховная власть перейдет к нему. Напрасно я отказывался от этого, он не оставил меня в покое до тех пор, пока я не согласился изложить на бумаге мысли, беспрестанно его занимавшие. Чтобы успокоить его, надо было исполнить его желание, которое все больше волновало его и которое он высказывал все настойчивее. Итак, я, хотя и наскоро, но как только мог лучше составил этот проект манифеста. Это был ряд рассуждений, в которых я излагал неудобства государственного порядка, существовавшего до сих пор в России, и все преимущества того устройства, которое хотел дать ей Александр; я разъяснял блага свободы и справедливости, которыми она будет наслаждаться после того, как будут удалены преграды, мешавшие ее благоденствию, затем провозглашалось решение Александра, по выполнении этой великой задачи, сложить с себя власть для того, чтобы явилась возможность призвать к делу укрепления и усовершенствования предпринятого великого начинания того, кто будет признан более достойным пользоваться властью.
   Нет надобности говорить, как мало эти прекрасные рассуждения и фразы, которые я старался связать как можно лучше, были применимы к действительному положению вещей. Александр был в восторге от моей работы; она соответствовала его тогдашней фантазии, очень благородной, но в сущности и очень эгоистичной, потому что, желая создать счастье своего отечества так, как оно ему тогда представлялось, он хотел в то же время оставить за собой свободную возможность отстраниться от власти и положения, которые его страшили и были ему не по душе, и устроить себе спокойную и приятную уединенную жизнь, откуда он в часы досуга мог бы издали наслаждаться совершенным им добрым делом. Александр, очень довольный, спрятал бумагу в карман. Он горячо поблагодарил меня за мою работу. Это успокоило его относительно будущего. Ему казалось, что с этой бумагой в кармане он уже подготовлен к событиям, которые судьба могла неожиданно послать ему: странное и почти невероятное влияние иллюзий и мечтаний, которыми убаюкивает себя молодость, даже в таких условиях, при которых душа очень рано расхолаживается внушениями опыта. Я не знаю дальнейшей судьбы этой бумаги. Думаю, что Александр никому ее не показывал, со мной же он больше никогда о ней не заговаривал. Я думаю, что он ее сжег, поняв безрассудство документа, который я должен был составить по его требованию. Работая над его составлением, я ни на минуту не сомневался в его бесцельности.
   В то время как мы занимались этими мечтательными проектами, одно новое обстоятельство придало намерениям великого князя более практический характер. С тех пор как я приехал в Петербург, я чаще всего бывал в доме графа Строганова. Я как бы вошел в их семью. Дружба и любовь, выказанные по отношению ко мне старым графом, оставили во мне воспоминание, которое всегда будет мне дорого и к которому я мысленно возвращаюсь с чувством большой благодарности. Я близко сошелся, как это бывает между молодыми людьми почти одних лет, с его сыном, графом Павлом Строгановым, и с его другом, Новосильцевым, воспитанником и любимцем семьи, приходившимся им дальним родственником. Молодая графиня была чрезвычайно изящна, добра, умна и любезна; не будучи очень красивой, она обладала более ценным, чем красота, - даром нравиться, очаровывать всех, кто ее знал.
   Старый граф Строганов долго жил в Париже, при Людовике XV. Он желал, как большая часть русских бар, чтобы сына его воспитывал француз. Он даже отправил сына во Францию, с его наставником Роммом; мне говорили, что это был умный и добрый человек, восторженный поклонник Жан-Жака Руссо; он намеревался сделать из своего ученика Эмиля.
   Старый граф, человек с благородными наклонностями и любящим сердцем, склонялся на сторону некоторых учений женевского философа и ничего не имел против этого плана. Поэтому граф Павел был предоставлен своему воспитателю, который заставлял его путешествовать пешком и старался дать ему воспитание, по-видимому, чересчур уж точно согласованное с заповедями Руссо. Когда вспыхнула французская революция, с гордостью объявлявшая себя следствием проповеди того же философа, Ромм отдался ей всей душой и хотел соединить долг гражданина с теми обязанностями, которые он взял на себя по отношению к своему ученику. Представился ряд случаев на деле показать осуществление тех идей, которые он старался привить ему в теории. Он поспешил дать своему воспитаннику возможность принять участие в собраниях и в революционных сценах, которые следовали тогда во Франции одна за другой, с устрашающей стремительностью. Гувернер и ученик скоро присоединились к Клубу якобинцев и регулярно посещали их заседания. Старый граф был извещен об этом русским посольством, находившимся еще в Париже; думаю, что ему писал об этом и сам Ромм, который воображал, что он всего лучше завершит взятую на себя задачу, предоставив своему ученику возможность участвовать в практическом применении своих идей.
   Отправили во Францию Новосильцева с тем, чтобы он вырвал своего молодого друга из рук учителя, рвение которого становилось чересчур опасным. Новосильцев справился с своим поручением весьма искусно. Он сумел преодолеть сопротивление Ромма и жалобы последнего на то, что хотят разлучить двух друзей, так хорошо понимавших друг друга. Новосильцев принудил молодого графа отрешиться от привязанности, которую внушил ему к себе его гувернер, и привез его обратно к отцу. Вернувшись в Петербург, молодой граф понял, какому риску подвергался. Его взгляды совершенно изменились, хотя он навсегда сохранил в своем характере и в нравственных воззрениях некоторые черты, привитые первоначальным воспитанием.
   В доме Строгановых всегда господствовал так называемый либеральный и немного фрондирующий тон; там охотно злословили относительно того, что происходило при дворе. Несмотря на это, императрица Екатерина хорошо относилась к старому графу. Она любила в нем человека, посещавшего ее старых друзей, энциклопедистов, и бывшего не чуждым всему тому, что происходило и говорилось в их среде. Это давало ему возможность по временам говорить откровенно о самой императрице, даже в ее присутствии. Он мне часто рассказывал, что, имея право присутствовать при туалетах императрицы, куда допускались, по старому обычаю, лишь самые знатные придворные вельможи, он находился там и в тот день, когда государыня готовилась принять на аудиенции депутацию Торговицкой конфедерации. Депутация эта явилась, чтобы выразить ей благодарность за "отменные благодеяния", которые она излила на Польшу (лишив ее конституции 3-го мая, навязав ей старые анархические порядки и вскоре за тем похитив у нее вторым разделом ее лучшие провинции). Когда доложили о прибытии депутации и императрица собралась выйти в тронный зал для выслушания ожидаемых приветственных речей (противоречивших всякой истине), граф Строганов засмеялся и сказал: "Ваше Величество не будете затруднены ответом на красноречивые благодарности этих господ; вы как раз будете иметь подходящий случай сказать им: право, не стоит благодарности". Шутка эта не понравилась императрице. Она холодно промолчала и вышла принять изъявления почтения и благодарности, нелепость которых она, вероятно, чувствовала. Монархи должны были бы избавлять тех, кого они угнетают, от необходимости говорить ложь, которая никого не может обмануть.
   Услуга, которую оказал Новосильцев семье Строгановых, привезя в Россию молодого графа, еще больше укрепила чувства, которые питали к нему и раньше отец и сын. Он был советчиком, почти распорядителем в семье, при всяких обстоятельствах; он гордился тем, что имел независимый характер, поступал сообразно с раз уже принятыми взглядами, никогда им не изменял и не переносил никакого несправедливого принуждения. Он был назначен адъютантом к принцу Нассаускому, когда тому поручено было командование русской флотилией против шведов, и состоял при нем также при осаде Варшавы в 1794 г. Он считал, что заслужил Георгиевский крест, и с негодованием отверг орден Владимира, которым хотела наградить его императрица. Он упорно хотел отослать его обратно и только с большим трудом удалось успокоить его, представляя ему опасности, которым он подвергал себя таким вызывающим поступком. Наконец, он согласился носить свой Владимирский крест после того, как к нему был прибавлен еще бант, означавший, что орден был получен в награду за военные подвиги.
   Новосильцев был умен, проницателен, обладал большой способностью к работе, парализовавшейся только чрезвычайной любовью к чувственным удовольствиям и наслаждениям, что не мешало ему много читать, успешно изучать состояние промышленности и приобрести основательные знания в области законоведения и политической экономии. Наряду с изучением этих наук, он предавался поверхностному философствованию о многих вещах, стремясь быть свободным от всяких предрассудков, что, однако, нисколько не вредило благородству его характера. Его благородные свойства еще с большей силой отражались, как в зеркале, в молодом Строганове. Их взгляды, их чувства носили отпечаток справедливости, искренности, европейского просвещения, неизвестного в то время в России; я не устоял перед этим, и между нами возникла тесная дружба и взаимное доверие, о чем я уже говорил раньше. Они часто расспрашивали меня о великом князе. Я считал себя вправе, соблюдая некоторую осторожность, доверить им часть признаний, сделанных мне великим князем, а также и его благородные намерения. Они поняли чрезвычайно важное значение того, что я им сообщил.
   Я сказал великому князю о моих друзьях. Граф Павел уже раньше привлек его внимание; я сообщил великому князю, что убеждения этих людей сходились с его убеждениями, что можно было положиться на их чувства и их скромность, что они желали бы видеть его частным образом, предложить ему свои услуги и выяснить себе, как придется действовать в будущем, чтобы пойти навстречу его благородным побуждениям. Великий князь согласился приобщить их к своей тайне и сделать их соучастниками своих замыслов. Это сближение началось в Петербурге, после восшествия на престол императора Павла, но завершилось только в Москве, во время коронации. Было условлено собраться в определенный день и час в каком-нибудь малозаметном месте, куда придет и великий князь.
   Новосильцов приготовился к совещанию. Он перевел на русский язык отрывок из одного французского сочинения, название которого я не могу вспомнить, где как раз речь шла о советах, данных одному молодому князю, которому предстояло взойти на престол и который желал узнать, как лучше можно было бы осчастливить свое государство.
   Записка Новосильцева представляла собой лишь введение, в котором вопрос рассматривался в самой общей форме, без подробного и основательного разбора отдельных отраслей управления. Этот пробел предстояло пополнить в следующей записке, но она так и не была составлена. Между тем этот общий и беглый набросок обязанностей главы государства и тех трудов, которые должны занимать его, был выслушан великим князем с вниманием и удовольствием. Это были хорошо составленные краткие обзоры и общие схемы того, что может лечь в основу благополучия народов, с очерком необходимых для того мероприятий. Автор включил туда красноречивые обращения к благородному и патриотическому сердцу монарха. Новосильцов писал изящным русским языком; его стиль был ясен и казался мне гармоничным. Великий князь осыпал его похвалами и уверил его, а также и графа Павла, что разделяет принципы, высказанные в этой статье, и что эти принципы вполне соответствуют его собственным убеждениям. Он уговаривал Новосильцева работать над этим произведением, окончить его и отдать ему, чтобы он мог лучше обдумать его содержание и когда-нибудь осуществить на практике эти теоретические предположения. С этого дня молодой граф и Новосильцов стали делить доверие, оказанное мне великим князем и были допущены к участию в нашем союзе, долго остававшемся в тайне, что привело впоследствии к серьезным результатам.
   Результаты эти и даже уже самое посвящение в проекты великого князя двух ревностных русских патриотов, должны были уничтожить одну за другой иллюзии наших первых грез, таких обольстительных: для меня - потому что с ними соединялись надежды на независимость моего отечества, для великого князя - потому что эти грезы навевали на него мечту о возможности устроить для себя уединенное и покойное существование. Мечты эти все же не были покинуты сразу. Они держались вопреки действительности, уничтожавшей их капля за каплей. Великий князь всегда возвращался к ним, искал в них утешения от перспектив того близкого будущего, тяжесть которого он вполне сознавал. Он не решался порвать с надеждами на более отдаленное будущее, которое в большей мере ответило бы его желаниям и которое он представлял себе в своем воображении в таких привлекательных красках, что даже после только что приведенного мною разговора, он все еще настаивал на необычайном манифесте, о котором я упомянул ранее.
   Двое новых друзей заметили склонность великого князя к спокойной жизни, не обремененной теми заботами, которые должно наложить на него принятие короны. Они основательно говорили, что это не способствовало бы ни его славе, ни интересам страны, счастье которой ему будет доверено и которое должно было составить его единственную цель. Они, при всяком удобном случае, восставали против этой эгоистической наклонности, делая вид, что ничего не знают о его намерениях. Я же выслушивал сочувственно желания великого князя, потому что они были для меня понятны. Я не мог порицать их всецело, хотя и не скрывал от него того, что многое в этих желаниях представлялось мне неосуществимым. Результатом этого было его большее доверие ко мне, долго державшееся, с различными колебаниями, на воспоминании о нашей первой дружбе и прекратившееся только после моего отъезда из Петербурга.
   На нашем совещании во время коронации было решено, что Новосильцов, бывший на дурном счету из-за взглядов, в которых его подозревали, и из-за слишком свободного поведения, которым он себя зарекомендовал, оставит Россию на время царствования Павла, или до тех пор, когда его можно будет вызвать обратно, и отправится в Англию. Великий князь достал ему паспорт через Растопчина, который заведывал тогда военными делами и начиная укреплять свое влияние при императоре Павле.
   Растопчин был одним из усердных посетителей Гатчины и Павловска до восшествия на престол Павла I. Это был, я думаю, единственный умный человек, привязавшийся к Павлу до его воцарения. Великий князь Александр, преданный отцу в царствование Екатерины, выделил среди других графа Растопчина, почувствовав к нему уважение и дружбу. Придворные интриги потом все это изменили, и между ними установилась холодность и несогласие; но в этот момент они еще поддерживали прежние хорошие отношения.
   Кроме того, Растопчин был также в прекрасных отношениях и с Новосильцевым, так как оба они принадлежали к числу фрондеров. По просьбе великого князя Растопчин обещал ему достать паспорт для Новосильцова. Между тем, когда перед отъездом из Москвы я пришел от имени великого князя напомнить ему об его обещании, он выразил нетерпение и подозрение относительно важного, как он говорил, политического значения, которое, казалось, придавали этому путешествию. Тем не менее Новосильцев получил наконец свой паспорт и уехал в Петербург, откуда отправился в Англию. За время пребывания в этой стране, в течение всего царствования Павла, он усовершенствовался в познаниях, которые приобрел раньше, и хорошо принятый графом Воронцовым, русским послом в Англии, завязал знакомства, которые вскоре оказались для него полезными.
   Получив трехмесячный отпуск, мы с братом и с добрым Горским уехали в Пулавы, где нас нетерпеливо ждали наши родители, после двухлетнего отсутствия, стоившего им стольких беспокойств и забот. Сладки были часы, проведенные с ними в местах, где протекла наша счастливая юность. Но перспектива близкого отъезда омрачала наше счастье, а заботы о Петербурге мешали нам наслаждаться им вполне. Наши головы были полны мыслями о свойствах великого князя, о надеждах, которые подавали нам наши взаимные отношения. Родители слушали наши признания, наши радостные рассказы, с удивлением и беспокойством, сомневаясь в основательности наших заманчивых надежд. В Пулавах я получил несколько писем от великого князя, полных выражений дружбы, пересланных мне при разных удобных случаях, между прочим, через паладина эрцгерцога, только что вступившего в брак с великой княжной Александрой. Это способствовало тому, что значительно позднее, в 1812 году, проезжая через Пешт, я встретил милостивый прием с его стороны.
   Отец, по нашим рассказам, сравнивал теперешний Петербург с тем, каким он был в то время, когда отец приезжал к русскому двору при Елизавете, когда Петр III был еще великим князем, или же в первые годы царствования Екатерины П. Мать беспокоилась о нашей безопасности. Она боялась, чтобы на нас не донесли, не открыли цели наших сношений с великим князем. На этом вертелись все наши разговоры. Во время нашего пребывания в Пулавах несколько раз распространялись благоприятные для Польши слухи. Они держались всего по нескольку дней ввиду их невероятности. С жадностью встречаемые каждый раз польским обществом, они порождали затем необычайное уныние и упадок духа.
   Губернатор Галиции Эрмоин граф Эрдели приезжал в это время отдать визит моему отцу. Венгерец по происхождению, он был увлечен одной мыслью, о которой постоянно твердил. Ему хотелось убедить поляков в том, что для них было бы всего выгоднее присоединиться к Венгрии, потому что, говорил он, австрийский император, если и заставил уважать свои притязания на Галицию, то лишь в качестве венгерского короля. Такая речь в устах высшего должностного лица Австрии доказывала, как еще силен был в то время мадьяризм. Присоединение к Венгрии, если бы оно было возможно, принесло бы, без сомнения, большие материальные выгоды Галиции, дало бы ей возможность наслаждаться свободным режимом, а главным образом, предохранило бы ее от многих бед за протекшие затем пятьдесят лет, до 1848 года. Что могло дать присоединение в это время? Трудно было предвидеть это. Во всяком случае, поляки легко сошлись бы с венгерцами. Между тем общественное мнение и национальный польский дух, вероятно, восстали бы против этой меры, которая к тому же, как я думаю, никогда не была бы разрешена австрийским правительством.
   Пулавы тогда только что перенесли двойной разгром, совершенный над ними во время борьбы с Костюшко: первый - под начальством графа Бибикова, отозвавшийся главным образом на жителях деревни, второй - обрушился преимущественно на замок и был произведен авангардом отряда, находившегося под командой графа Валериана Зубова. Замок был совершенно разгромлен. Изломали и разбили все, что украшало его внутренность. Драгоценные картины были изрезаны в куски; книги из библиотеки расхищены и разбросаны; пощажена была только главная зала замка, потому что роскошные золотые украшения стен и потолка и рисунки Бушэ над дверями вызвали у казаков предположение, что это была часовня. Домашняя провизия, - масла, вина, сахар, кофе, спиртные напитки, лимоны, копченое мясо и проч. и проч., - все это было брошено кучей в бассейн, украшавший середину двора, и казаки купались в нем.
   Когда мы приехали, еще продолжалась очистка развалин, возведение новых стен и испорченных заборов, возобновление библиотеки. Среди обширного подъездного двора возвышался холм, нечто вроде monte Testacio в миниатюре, составленный из разных обломков, уже засыпанных землей.
   Наши родители, возвратившись в свое жилище, с трудом могли найти несколько комнат, в которых можно было бы поселиться. Когда мы уехали из Пулав, работы по очистке и починке далеко еще не были закончены.
   Мы лишились в то время нашего доброго Горского, умершего от апоплексического удара. Я нашел его однажды утром без сознания, с затрудненной речью. Позвали хирурга, хорошего врача, сделавшего ему кровопускание, уложили больного в постель. Доктора Гольца не было дома; он прибежал, но не мог спасти больного. Горский больше не приходил в полное сознание, он бессвязно говорил все время и жаловался только на головную боль. Меня он узнавал и улыбался мне, и я с благодарностью вспоминаю эту улыбку. Я не отходил от него. Он умер в тот же день, поздно вечером, испустив дух, без страданий, как мех, из которого выпустили воздух.
   Я очень горевал о нем. Это был действительно благородный человек, носивший в сердце только справедливость и прямоту. Я уже говорил об этом, как и о том, чем мы были ему обязаны. Он часто говорил, что желал бы прожить недолгой, но хорошей жизнью, и это желание его было исполнено с совершенной точностью.
   Наступил конец трехмесячного отпуска, и мы вынуждены были возвратиться в Петербург. Мы уехали, с тяжелым сердцем расставшись с нашими родителями и родным кровом, но все же нам было интересно встретить вновь великого князя и возобновить наши отношении с ним. Письма, которые я получил от него во время нашего пребывания в Пулавах, доказывали мне, если только в этом могло быть какое-нибудь сомнение, что он не думал измениться. Действительно, мы нашли его все тем же, и по чувствам, и по взглядам.
   В конце 1797 года, порывистость и странность мероприятий императора Павла, волновавших жизнь дворца и всего двора, сменились как будто большим спокойствием, которое, казалось, обещало продержаться некоторое время.
   Император Павел, будучи великим князем, во время своего пребывания в Павловске и в Гатчине, был влюблен в Нелидову, фрейлину великой княгини, его жены. Это чувство, совершенно платоническое, не прекратилось и после его восшествия на престол. Нелидова, с ее незаурядным умом и добрым сердцем, в конце концов овладела любовью и доверием императрицы Марии, тем более, что в наружности этой девицы не было ничего, что могло бы тревожить императрицу, которая отличалась высоким ростом, хорошим цветом лица и прекрасной наружностью, тогда как ее предполагаемая соперница была лишена и видной фигуры, и приятного цвета лица, и красивой физиономии. Вся ее привлекательность состояла в смеющемся взгляде и бойкой речи. Эти две женщины протянули друг другу руки и сошлись во всем. Результатом этого было уменьшение неожиданных перемен и беспорядка в поведении и в поступках императора, большая осмотрительность при выборе им лиц, большее благоразумие, последовательность и устойчивость в политике, чего он ранее не проявлял. К несчастью, император Павел недолго подчинялся этому благотворному влиянию.
   По возвращении с коронации двор поселился в Гатчине, где император Павел любил проводить осень. Еще грустнее казались там осенние дни, вообще столь унылые в России, когда небо вечно покрыто тучами, солнце едва показывается в течение трех месяцев, беспрерывно идет дождь, и холод чувствуется острее, пронзительнее и еще неприятнее, чем зимою. Дружба и необычное доверие, выказываемое нам великим князем Александром, и короткость, которую разрешали нам по отношению к себе оба брата, вознаграждали нас вполне за скуку и грустное пребывание в Гатчине и не позволяли нам жаловаться.
   Я помню, что мне часто приходилось вести с великим князем Константином очень запальчивые споры, в которых я не уступал ему ни в словах, ни в жестах до такой степени, что однажды мы даже подрались и вместе упали наземь. Я думаю, что именно эти воспоминания побуждали великого князя постоянно до известной степени щадить меня в то время, когда он всесильно господствовал в Польше и был очень раздражен против меня. То были для него воспоминания школьных лет, какие бывают у всякого, и они-то служили мне защитой от более тяжелых проявлений его гнева. Как я уже упоминал, великий князь Константин из подражания своему старшему брату хотел привязать к себе моего брата. У них установились отношения, похожие на мою близость к Александру, но положение моего брата было гораздо менее приятно, нежели мое, по причине невыносимого характера Константина; тем не менее, благодаря этому, мы получали возможность всегда быть вместе. Во время пребывания в Гатчине мы сошлись с бароном Винцингероде, молодым офицером, очень сердечным, любимцем принцев Саксен-Кобургских. Он состоял адъютантом при великом князе Константине. Эта искренняя дружба никогда не нарушалась и продолжалась до смерти барона.
   К концу осени двор переехал в Петербург, чтобы провести там зиму 1797-1798 г. За все время моего пребывания в России двор был единственным любопытным зрелищем, доступным моим наблюдениям, и потому мне приходится говорить только о дворе.
   Наш король Станислав-Август по возвращении из Москвы был помещен со своей свитой, если не ошибаюсь, во дворце, называвшемся "Мраморным" и очень роскошно содержался на правительственный счет. С ним жила его племянница графиня Мнишек с мужем. У него были свои камергеры, между которыми находился Трембецкий, так прославившийся у нас своими прекрасными стихотворениями. Должность маршала двора временно исполнялась полковником Вицким, верным другом нашей семьи, бывшим перед тем капитаном в Литовской гвардии. Тут был и доктор Беклэр, спасший мне жизнь в детстве и состоявший доктором при короле. Мы часто отправлялись засвидетельствовать свое почтение королю, и он во всякое время с удовольствием принимал нас. Я несколько раз видел его по утрам, когда еще непричесанный, в халате, он был, как говорили, занят писанием своих мемуаров. Я никогда не мог узнать, что сталось с этими мемуарами, которые должны были быть очень объемисты. Я достал только описание того времени, когда он был послом в России, при Августе III. Остальные тома, гораздо более интересные, были так хорошо спрятаны или уничтожены, что от них не осталось, сколько мне известно, никаких следов.
   Этот несчастный король, казалось мне, слишком легко переносил свое положение. Он старался быть приятным своим повелителям, которые низложили его. Он старался предугадывать капризы императора, который довольно часто обедал у него с императорской фамилией. Стол его был великолепен и прекрасно сервирован, благодаря искусству его знаменитого метрдотеля Фремо, который один служил напоминанием о его прошлых временах. 2 февраля 1798 г. во время приготовлений к балу и любительскому спектаклю, которые устраивались для развлечения их величеств, король был сражен апоплексическим ударом. Весть об этом тотчас же облетела весь город. Мы примчались в Мраморный дворец. Доктор Беклэр сделал больному кровопускание и пустил в ход все средства медицинского искусства, употребляемые в подобных случаях, все было напрасно. Король лежал на постели без сознания. Его свита, в слезах, окружила его. Прибежал Трембецкий, в отчаянии всплеснул руками и, вновь выбежав, заперся в своей комнате. Прибыл император с императорской фамилией. Баччиарелли изобразил эту грустную сцену на одной из своих картин, где замечательно талантливо, с полным сходством, нарисованы все присутствующие. Король скончался. Он был похоронен с подобающей пышностью в католической церкви доминиканцев, в Петербурге.
   Станислава-Августа искренне оплакали лишь те, чье существование зависело от него; сам он не имел никакого основания сожалеть о приближении конца своей жизни. Обстоятельства его жизни и его поведение производили такое впечатление, что в нем мы уже не могли чувствовать представителя нашего отечества. Костюшко в гораздо большей мере являлся таким представителем. Кончина Станислава-Августа ничего не изменила ни в судьбах Польши, ни в тех надеждах, которые она еще могла питать. Нашлись люди, которые, принимая во внимание стеснения, хлопоты и значительные расходы, причиняемые им казне, думали, что смерть короля была ускорена по государственным соображениям. Это возможно, хотя ничто в ходе его болезни, по-видимому, не подтверждало этих подозрений, которые, к несчастью этой страны, возникают в общественном мнении при каждом случае смерти какого-нибудь важного лица.
   Создавшееся положение вещей, по-видимому, упрочилось надолго. Причуды императора уменьшились под совместным влиянием императрицы и ее подруги. Общество также немного привыкло к странностям и неровностям в поведении Павла. Жизнь, которую мы вели в Гатчине или в Петербурге, была бы очень удобна для серьезного чтения, если бы мы умели пользоваться временем для этой цели. Часы были строго распределены. Единственным ежедневным обязательным занятием был парад; проведя там один или два часа каждое утро, мы затем были весь день свободны, исключая воскресные и праздничные дни, когда мы были принуждены исполнять некоторые обязанности при дворе. Всему, что касалось двора, придавали к тому же столь высокое значение, что принадлежность к придворному кругу освобождала тогда от всех обязательств по отношению к общественной жизни, и потому мы получали возможность весь остаток своего времени посвятить каким угодно занятиям. К несчастью, я не сумел воспользоваться как следует этим временем и большую часть его убил бесплодно.
   Полезные работы вечно откладываются до другого времени, которое, - надеются, - будет более благоприятным; и вот вся жизнь проходит в одних прекрасных планах, которые так и остаются неисполненными. Назначенный состоять при особе великого князя в качестве старшего адъютанта, я, по обязанностям службы, должен был сопровождать его на парады. Каждый день после обеда я являлся к нему за приказаниями; то были минуты интимных бесед. Великий князь имел второго адъютанта, капитана Ратькова, очень хорошего человека, но до мозга костей "гатчинца", т. е., по тогдашнему выражению, ни к чему не годного и немного глуповатого. К этому времени относится начало моего знакомства с князем Петром Волконским, адъютантом Семеновского гвардейского полка, полковником которого был великий князь. Это обстоятельство сблизило князя Петра с великим князем. Этот самый Волконский впоследствии состоял старшим адъютантом, а позднее генерал-майором при императоре Александре, затем получил должность обер-гофмейстера, в которой оставался и при императоре Николае. Не обладая блестящими или выдающимися способностями, он умел вносить в свою службу большую точность, исполнять ее внимательно и именно так, как этого хотел император, даже приобретать необходимые знания в высших областях военного искусства.
   Он был всегда в ровном расположении духа; его суждения были всегда благоразумны, и он высказывал их даже и в том случае, если они не нравились великому князю; он охотно оказывал услуги, когда только мог. Мы провели много времени вместе, и я всегда пользовался его искренним расположением, о чем мне приятно вспомнить теперь, спустя более чем полвека, когда прошло уже сорок лет, как наше знакомство порвано взаимным удалением и целым рядом переворотов и важных событий, которые нас разлучили. Его жена, княгиня Софья, принадлежала к другой, более богатой ветви того же рода Волконских. Она отличалась более живым характером и большей сердечностью. Во многих случаях она выказывала мне чувства дружбы, даже и после того, как я окончательно покинул Россию, и я храню в сердце искреннюю признательность к ней. Она никогда не могла простить императору Николаю того, что он в продолжение тридцати лет держал ее младшего брата в рудниках Сибири. Он там и состарился и возвращен был сестре и семье лишь после коронования Александра П. Это горе разлучило княгиню Софью с русским двором и с Петербургом на все время царствования Николая I.
   Среди молодых придворных лишь один пользовался близостью к великому князю и был у него принят. Это был один из его камер-юнкеров, князь Александр Голицын. Его называли "маленький Голицын", так как он был небольшого роста. Он сумел понравиться великому князю. Его беседа была очень забавна; зная все городские сплетни, он удивительно копировал всех, изображая физиономию, манеру говорить и обороты речи каждого. Между прочим, когда мы бывали одни, без великого князя, он изображал императора Павла так, что все начинали дрожать перед ним. Князь Голицын был страстным поклонником императрицы Екатерины и, несмотря на годы этой монархини, был бы счастлив хотя на мгновение попасть в число ее любимцев.
   Маленький Голицын в то время, когда мы с ним познакомились, был убежденным эпикурейцем, позволявшим себе с расчетом и обдуманно всевозможные наслаждения, даже с весьма необычайными вариациями.
   После восшествия на престол императора Александра князь Голицын не захотел оставаться без серьезной карьеры и с соизволения императора сделался обер-прокурором правительствующего сената. Впоследствии, вероятно, воодушевленный набожностью Александра, он стал тоже чрезвычайно религиозным и вместе с Кошелевым имел видения. В конце концов, он был назначен министром народного просвещения. Я никогда не думал, что он сможет успешно выполнять свои новые обязанности. Его назначение, о котором я, быть может, буду еще иметь случай говорить, состоялось, кажется, в 1822 году. Я еще был тогда попечителем виленского учебного округа. Вспоминая маленького Голицына таким, каким я его знал, я не могу себе представить его министром, заведующим народным просвещением в империи, и не знал за ним другого таланта, кроме умения забавлять и вызывать смех. В общем, он был нежелчным и незлобивым человеком, хотя это и не помешало тому, что во время его министерства были совершены вопиющие несправедливости в Виленском округе, заставившие меня отказаться от места попечителя.
   При дворе иногда давались балы менее людные, на которых можно было чувствовать себя свободнее. Император однажды явился на такой бал во фраке, костюм, которого он никогда не носил. Фрак этот, если не ошибаюсь, был из темно-красного бархата, старинного покроя. В этот день он танцевал с Нелидовой контрданс, называвшийся тогда "английским", в котором пары становились колоннами, при исполнении последовательно сменявшихся фигур. Можно себе представить, как плохо чувствовали себя другие пары, которые должны были стать к этой колонне. Это было любопытное зрелище. У меня навсегда остался образ императора Павла, низкого ростом, в башмаках с широкими закругленными носками, стоящего в третьей позиции, округляющего руки и выделывающего "плие", которым учили танцмейстеры в старину; vis-a-vis с ним была дама, тоже очень маленького роста, она считала себя обязанной повторять все жеманные ужимки и размеренные движения своего кавалера.
   В мае 1798 года двор переехал в Павловск, который с тех пор должен был стать летней резиденцией. Царское Село, любимое место Екатерины, было покинуто ради Павловска, - этой собственности и создания императрицы Марии. Среди окрестностей Петербурга это было приятное и веселое место. Здания и сады Павловска были расширены заботами императрицы Марии. Здесь она решила делать свои приемы и приказала, чтобы в послеобеденное время устраивались чтения, на которых император не присутствовал. План не удался; каждый старался улизнуть от этого скучного и снотворного чтения. Выбор книги для чтения мало подходил к тому, чтобы оживить присутствовавших: то был французский перевод Томсоновских "Времен года".
   Оба великих князя жили в Павловске, в отдельном от дворца, наскоро выстроенном деревянном доме. Каждый из них занимал один конец этого здания, довольно обширного, выходившего в сад, отделявшийся от парка большой дорогой. Ввиду обособленности этого помещения мы могли чаще видеться с великими князьями.
   В этом году император Павел захотел объехать часть своего государства. Великие князья принимали участие в путешествии, и мы с братом их сопровождали. Император осмотрел канал, соединяющий Волгу с Невой и, таким образом, устанавливающий сообщение Каспийского моря с Балтийским. Это создание Петра I, делающее наибольшую честь его гению и его деятельности, оживляет всю обширную внутреннюю часть государства, перерезывая его по диагонали. Император отправился посмотреть на собранные в большом количестве суда, из которых одни плыли в Петербург, другие в Астрахань.
   Сиверсу, известному той гнусностью, с какой он вел дьявольское дело второго раздела Польши, было поручено заведывать департаментом путей сообщения. Разъезжая, как будто для обозрения работ, он выехал навстречу императору. Он показался мне старым, худым, бледным, с помятым лицом, без признаков энергии. Очень холодный прием, оказанный императором, предсказывал ему, что ему не придется долго остаться на этом месте.
   Мы проехали через Тверь и вернулись в Ярославль и Владимир. Эти губернии богаты и населены, носят отпечаток зажиточности и довольства, что бросается в глаза при проезде. Эта внутренняя часть России составляет ее настоящую силу. Благосостояние и довольство, порождаемые в этих губерниях хорошей администрацией, с властью, введенной в надлежащие границы, - должны были бы отвратить русских от системы преследований и угнетения, которая применяется ими в соседней стране.
   В Москве, куда прежде всего поехал император, собрано было значительное количество войск, которым был назначен смотр и который император пожелал видеть на маневрах. Это были линейные полки, не обученные, как гвардия, и не имевшие времени усвоить новые военные уставы. Инфантерия была разделена на два фронта в две колонны. Во главе каждого должен был стать один из великих князей. По данному сигналу войска должны были развернуться. Я с удовольствием вспоминаю проявленную нами деятельность в исполнении этого маневра, удавшегося, сверх наших ожиданий, без замешательств, без перерывов фронта; на каждом фронте находилось, насколько мне помнится, по двенадцати или пятнадцати батальонов, быстро развернувшихся, выстроившихся в линию и двинувшихся вперед хорошим маршем, к большому удовольствию императора и многочисленной публики. В результате выданы были разные награды и совсем не было ни наказаний, ни монаршего гнева, которого опасались.
   Из Москвы путешествие продолжалось через Нижний Новгород до Казани. Этот край красив и мог бы быть богатым, благодаря плодородию почвы и судоходности рек, пересекающих его во всех направлениях, но он мало населен. Там живет все еще полудикое население, как мне кажется, финской расы: чуваши, черемисы, сохранившие еще свою странную одежду. Я срисовал эти костюмы и отдал коллекцию этих рисунков моему старому другу, Веселовскому. Теперь очень жалею, что выпустил их из рук, так как не знаю, что с ними сталось.
   В Казани много татар, которые также сохранили свои костюм и нравы. Я сомневаюсь, однако, чтобы они твердо сохранили свой национальный дух, не больше, чем наши татары в Литве. Дух этот чувствуется только дальше, в глубине страны, среди нагайцев и племен соседних с степями великой Татарии или со склонами Кавказа, сохранивших воинственные наклонности. В Казани были собраны войска в меньшем количестве, чем в Москве; были произведены маневры, которыми император также остался доволен.
   Путешествие это совершилось с быстротой, лишившей его той пользы, которую мог бы принести этим губерниям хозяйский глаз в том случае, если бы поездка была обставлена иначе. Мы возвратились, не заезжая в Москву, и последним этапом нашим был Шлессельбург, крепость, знаменитая катастрофой, происшедшей с несчастным Иоанном. Император сел на пароход на Ладожском озере. Когда мы были на пароходе, император вдруг велел позвать меня и моего брата и надел нам кресты св. Анны второй степени, как награду за службу во время путешествия. Это был единственный почетный знак, полученный мною в России. Барон Винцингероде, адъютант Константина, получил тогда шпагу ордена св. Анны.
   По возвращении из путешествия в Казань остальную часть лета мы провели в Павловске, в то время бесспорно самой приятной для житья резиденцией, с тех пор, как Царское Село впало в немилость. К осени надо было перебираться в Гатчину. Император Павел для наиболее грустного в России времени года выбрал и наиболее грустное местопребывание, какое только можно себе представить. Он хотел, вероятно, чтобы туда отправлялись единственно из повиновения его воле.
   Гатчинский дворец, состоящий из нескольких больших дворов, окруженных постройками, увеличенными в последнее время, походил на тюрьму. Он был выстроен на совершенно гладкой равнине, без деревьев, без лугов. Украшения, сооруженные в парке, имели мрачный и угрюмый вид; солнце только изредка и ненадолго освещало парк; при холоде и беспрерывных дождях ничто не тянуло туда погулять. Парады, иногда маневры, занимали утреннее время; по вечерам французские или итальянские спектакли отвлекали от грустных впечатлений и скуки, которые вызывал даже один внешний вид этих мест у тех, кто обязан был жить здесь.
   Это грустное пребывание в Гатчине и зима 1798-1799 г. внесли много тревоги и неожиданных и неприятных перемен в положение и существование лиц, составлявших русский двор.
   Один турчонок, оставшийся в живых во время взятия Ку-таиса и избиения его жителей, названный по имени его родного города Кутайсовым, достался на долю великого князя Павла, который велел его воспитать и оставил при своей особе, вначале в качестве своего цирюльника, затем в должности старшего лакея. Еще в начале царствования Павла я видел, как Кутайсов приносил и подавал своему господину бульон, в экзерцисгаузе, где инфантерия и кавалерия упражнялись в зимнее время. Лакей был в утреннем рабочем костюме. Он был среднего роста, немного толст, но живой и расторопный, очень смуглый, всегда улыбающийся, с глазами и лицом восточного типа, в которых можно было прочесть склонность к чувственным удовольствиям. В своем утреннем наряде он напоминал Фигаро, но и тогда уже ему пожимали руки, и он был предметом рабски-почтительных поклонов со стороны большей части генералов и лиц, присутствовавших на учениях, которые всегда спешили подойти к нему. Вскоре его влияние на своего господина сделало его значительным человеком, сановником империи, всемогущим фаворитом. Менее чем в год Кутайсов превратился из простого цирюльника-лакея в обер-шталмейстера (место, бывшее вакантным по случаю смерти старого Нарышкина, родственника императорской фамилии по матери Петра I, которое не было дано его сыну, пользовавшемуся, однако, расположением императора и исполнявшему обязанности маршала двора). Чем дальше, тем более он удивлял русское общество, появляясь все в новых орденах: св. Анны, св. Александра, наконец - св. Андрея. От него зависели расположение и милости императора.
   Граф Кутайсов не сразу достиг всех этих почестей, сопровождавшихся значительными подарками землею и деньгами, которые, в конце концов, посыпались на него с все увеличивавшейся быстротой. Он бы и не мог достичь их в такое короткое время, если бы императрица и Нелидова сохраняли свое влияние на императора. Эта невозможность или трудность для многих добиться успехов, пока продолжалось исключительное влияние императрицы и ее подруги, были главной причиной испытанного ими удара. Другие честолюбцы присоединились к фавориту-лакею, чтобы руководить им и воспользоваться той, думаю я, магнетической силой, которую он умел проявлять над личностью своего господина. Граф Растопчин был, как кажется, вдохновителем и душою заговора. Благодаря интриге, он был удален от императора и заменен Нелидовым, племянником фрейлины с портретом (этот орден дает в России чин фельдмаршала; из девиц только Протасова при Екатерине, Нелидова при Павле и Орлова при Николае получили этот орден).
   Растопчин был да

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 238 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа