Главная » Книги

Гиппиус Зинаида Николаевна - Живые лица, Страница 4

Гиппиус Зинаида Николаевна - Живые лица


1 2 3 4 5

ринято". Мало того: гораздо позже, чуть ли не в 1906 г., на мое резкое письмо к нему по поводу его отношения к евреям, конфузливо написал: "...Что я могу вам на это ответить? Ничего я не могу ответить..."
   Настоящая, исконная "литературная среда", хотя существовали тогда уже разные кружки, Шекспировский и "понедельничное" Лит<ературное> Общество,- была все же только у Вейнберга. Он жил один, очень скромно. В его "подвале" на Фонтанке - маленькой квартирке у Аничкова моста - кого не встретишь! И не в отдельных писателях было дело, а именно в атмосфере литературной, в среде.
   Но Вейнберг, так нежно и так верно любивший литературу старую, так знавший и ценивший ее традиции, даже быт, интересовался и новым, и, пожалуй, более других. Он пытался схватить и понять, как умел, движение литературы во времени. Может быть, чувствовал, что ему суждено пережить почти всех своих сверстников (он и Чехова пережил!), что, как-никак, придется не одну еще перемену увидать. Да и был у него гибкий и живой дух.
   Очень скоро, едва занялась заря декадентства (почти и не занялась еще), он дерзнул пригласить на традиционный вечер литературного фонда (ежегодный вечер в зале Коммерческого училища) - меня. Надо знать тогдашнюю атмосферу, тогдашнюю публику, "старую" молодежь, чтобы понять, что со стороны Вейнберга это была действительно дерзость. Из году в год он устраивал эти вечера. Из году в год там читали Плещеев, Майков, Григорович, Потехин, сам Вейнберг, прежде, когда был здоров,- Полонский, а когда были живы - Тургенев, даже Достоевский...
   И опять старики, тот же Григорович, Вейнберг и - я! Вейнберг, положим, очень хорошо относился ко мне лично, однако была у него тут немножко и шалость: вот вам, не одни мы, послушайте-ка и новенького! Мы порою чувствовали себя с ним как проказливые дети. Подымется шум - Вейнбергу и горя мало: пусть пошумят, тем веселее. Сам, бывало, выйдет со мной на эстраду несколько раз. А в конце, для полного успокоения, прочтет свое "Море" - делая, впрочем, вид, что оно ему смертельно надоело,- он только уступает требованию публики.
   Примешивая к старикам более молодых, Вейнберг приучал к ним мало-помалу публику. Но очень "мало-помалу"; добрая старая традиция все-таки преобладала на вечере Фонда.
   Майков при мне читал только раз. Он читал очень хорошо. Был сухой, тонкий, подобранный, красивый, с холодно-умными, пронзительными глазами. В чтении его была та же холодная пронзительность и усмешка. Особенно помнится она мне вот в этих двух строках (из стихотворения "Дож и догаресса"):
    
   ...Слышит - иль не слышит?
   Спит - или не спит?
    
   Удивительно читал он и "Три смерти":
    
   Простите, гордые мечтанья,
   Осуществить я вас не мог.
   О, умираю я как Бог
   Средь начатого мирозданья!
    
   Конечно, Майков был самый талантливый из всей плеяды поэтов того времени. Какой-то одной, нежной, черточки не хватало его дарованию; оттого, вероятно, он и забыт так скоро и никогда не был любим, как Фет, например, который, по-моему, куда ниже Майкова.
   Близки мы с Майковым никогда не были (да и кто был с ним близок? не припомню). Встречались часто, иногда он бывал у нас. Одно время увлекся романом Мережковского "Юлиан" и даже устраивал у себя чтения этого романа.
   Совсем не производил впечатления "старика", так был бодр и жив. Смерть его показалась неожиданной; но в литературных кругах прошла почему-то не очень заметно. Впрочем - не знаю, нас тогда в Петербурге не было.
   На вечерах Фонда и на других, им подобных, меня всего более занимала "артистическая". Там пришлось мне видать буквально всех известных и полуизвестных людей своего времени. Вот Фигнер - еще совсем молодой человек с каштановой бородкой, ходит в ожидании своего номера из угла в угол - волнуется. Жена его, красивая итальянка Медея Фигнер тоже ходит, по другой диагонали; тоже волнуется. Я с удивлением гляжу: оперные певцы, чего они волнуются? Они уверяют меня, что это всегда перед выходом. Профессиональное, должно быть. Савина, впрочем, сидит спокойно за столом и пьет чай. Короленко, уже седеющий, коренастый и черноглазый, говорит, кажется, с Гариным: высоченный беллетрист, написал "Детство Темы", которое все хвалят; мне - не нравится.
   Но перейдем из этой светлой комнаты в другую, как бы совсем "за кулисы". Там сейчас интереснее. Там тесный кружок участвующих и неучаствующих писателей. Душа кружка - Григорович. Он рассказывает "анекдоты" (он вечно что-нибудь рассказывает) - вполголоса, чтобы не слышно было в зале. Времени много, потому что читает Ольга Шапир - "О любви", Вейнберг только что заглядывал в залу и объявил:
   - Все пока прекрасно. Спит только один. Она еще не дошла до середины.
   Григорович всегда рассказывает потрясающие вещи. Говорят, что он половину выдумывает, но не все ли равно, если интересно.
   Мне долго не верилось, что это тот самый Григорович, автор с детства знакомых "Проселочных дорог", "Антона-горемыки". На портретах он - полный господин с бакенбардами. А этот - высокий, тонкий, подвижной, белая бородка у него коротко подстрижена (под Тургенева).
   Мы с Григоровичем большие приятели. Постоянно встречаемся, весело болтаем. Он любезно меня расхваливает:
   - Пишите! пишите!
   И даже крестит маленькими крестиками, благословляя мой дальнейший литературный путь. А маленькие крестики - потому что нельзя же размахнуться большими где-нибудь на людях, даже в "артистической".
   В артистической, т. е. во второй, "за кулисами", он и рассказывал нам про Достоевского. Подробно и картинно описывал, как отца Достоевского, из врача сделавшегося помещиком, возненавидели мужики и в роще разорвали, на глазах сына, Федора Михайловича, тогда еще мальчика. Я помню, что он говорил "на глазах" и спрашивал: "Ну мог ли Федор Михайлович забыть это? Мог ли? Это очень многое объясняет..."
   Никто из нас такого рассказа ранее не слышал, и всех он потряс. А я до сих пор не знаю, правда это или нет.

 

7

    
   Неиссякаема была веселость и остроумие П. И. Вейнберга, как неиссякаемы его экспромты. Не существовало слова, на которое он тотчас не открыл бы рифмы. Переписывались мы с ним всегда стихами. У нас бывал он часто. Взбирается на наш пятый этаж - что ему трудненько - и пока взбирается, уже сочинил длинную оду, которую с порога декламирует, заканчивая:
    
   А затем, si vous aimez1,
   Вот конфеты от Гурмэ.
    
   1 Если вы любите (фр.).- Ред.
  
   В конце вечера все мы, небольшим кружком человек в 6-7, начинаем соображать, куда бы поехать ужинать. К Палкину? К Донону? Я и Мережковский предлагаем - в "Медведь". Спорят. Но тамбовский Гейне, песенки которого, вроде песенки о титулярном советнике и генеральской дочери, были некогда у всех на устах, подхватывает:
    
   Хозяева сказали ведь,
   Ну и поедем в "Медведь"!
    
   И ехали, и там опять веселил Петр Исаевич своими экспромтами, рассказами о "преданьях старины глубокой". Был настоящий кладезь этих литературных преданий. Знал даже, что такое "безобразный поступок "Века", журнала, о котором все забыли со всеми его поступками. Для будущего собирателя древних литературных мелочей скажу вкратце, что это был за "поступок": либеральный журнал какой-то, или общество - устроило литературный вечер и выпустило на эстраду очень красивую даму (чуть ли не тоже литературную) в "Египетских ночах" Пушкина. Дама столь выразительно прочла:
    
   Кто к торгу страстному приступит?
   Свою любовь я продаю! -
    
   что вызвала бурю - несколько двусмысленных - восторгов. По поводу этих восторгов "Век" обрушился на устроителей вечера, да отчасти и на даму. Поднялась жаркая полемика, припутали к ней "женский вопрос" - и "Век" (в нем тогда участвовал брат Достоевского) вместе со своим "безобразным поступком" - посягновением на "женскую свободу" - был посрамлен.
   Раз как-то Вейнберг принес мне вместо конфет от Гурмэ красную сафьянную тетрадь для стихов. На первом листке шутливое посвящение:
   Хоть у вас седьмой этаж,
   Но любовь моя все та ж,
   Как была бы, если б вы
   Жили ниже дна Невы.
   Справьтесь в сердце вы любом,
   Чувства нет нигде такого,
   Как в дарящем сей альбом
   Старом
   Гейне из Тамбова.
    
   И затем, впоследствии, внизу приписано:
    
   Три года прошло, леденеет уж кровь,
   Но к вам - точно так же пылает любовь.
    
   (Эта тетрадь, где записывались потом и мои стихи целых 15 лет, пропала в Совдепии вместе со всем моим архивом, далеко не лишенным исторического интереса.)
   Вейнберговская нежность к литературе вовсе не была только книжной. Вечно заседал он в каких-то комитетах, в Фонде работал бессменно, принимал всю мелкую литературную братию, бедствующим устраивал ссуды. Всех приходящих к нему, даже просто графоманов, терпеливо слушал. Кого следует - вышучивал, но с таким веселым, добрым юмором, что на него не обижались и графоманы.
   Время, однако, шло. Старики, сверстники Вейнберга,- уходили, умирали. В литературе народились новые течения. Вейнберг не мог примкнуть к ним, конечно, да и попыток к тому не делал, слишком был искренен. Но он по-прежнему относился ко всему новому с интересом и благостью: не была ли это все та же "русская литература", верным рыцарем которой он оставался?
   Старческие немощи уже одолевали его (как он добродушно над ними шутил!). Ездил лечиться за границу - мы раз случайно встретились с ним в Германии. Тогда умер Чехов - помню, как огорчился, даже возмутился этой смертью П. И.: высоко его ценил. Впрочем, раньше как-то сознавался, что в Чехове ему чужд подход к жизни "уж очень мелочной, хмурой, без положительного... А ведь талант-то какой, тургеневский!". Я его поддразниваю: "Положительного! Вы привыкли к писателям с "идеалами"! Теперь другие песни!"
   Горького Вейнберг определенно не терпел, хотя и за ним признавал талант. В Андрееве просто ничего не понимал, и даже не хотел понимать, отмахивался от него. Мы часто болтали о современных писателях. Раз он сказал мне о Бунине, которого почему-то в Петербурге мы мало знали: "Этот - хороший писатель, крепкий. А только..."
   - Только что? И он без "идеалов"?
   - Нет; а что он любит! Надо ведь писателю что-нибудь без оглядки любить...
   Вообще Вейнберг не просто принимал всякий новый ветер, откуда бы он ни дул. Посильно разбирался, очень присматривался. Наиболее типичный из "стариков", один проживший несколько лет среди "новых" течений - не литературы только, но и жизни - он был очень показателен. Где неизбежный разрыв между поколениями, где необходимая связь? Есть ли связь? Куда повернули дети, куда пойдут внуки?
   При начале нео-религиозных веяний Вейнберг нередко приходил к нам (уже в третий этаж, но и это было ему трудно). Приходил - и долго, серьезно расспрашивал, откуда этот уклон к религии, что он означает, что думаем мы.
   Он называл себя материалистом. О, конечно. Все они, люди 40-70 годов, так себя называли. Но было бы грубой ошибкой - я подчеркиваю это, я настаиваю на этом - смешивать "материализм" Плещеева, Вейнберга, Полонского, Майкова, Григоровича и тысячи их современников, просто русских интеллигентов,- с материализмом позднейших поколений. Этот, так называемый "научный",- всегда туп и нетерпим, роковым образом самодоволен. Он представляет из себя известный культурный срыв и неизменно кончается потерей понятия личности.
   Ничего похожего на такой "материализм" не было у наших знаменитых (и не знаменитых) "стариков". Они просто не имели еще соответственных слов для изменившихся по времени чувств своих; называли себя "материалистами" в отличие от прежних бездумно "верующих"... церковников; но они, ей-Богу, и не понимали вовсе, что такое "материализм". Они сохраняли в целости все человеческие чувства, ни одно не было выщерблено - какие же они материалисты?
   Впрочем, вопрос этот столь же интересен, сколь сложен, и я пока скажу одно: если уж называть русских людей того поколения материалистами,- то разве идеалистическими, романтическими материалистами. Я не исключаю ни Белинского, ни Писарева, ни Чернышевского, ни даже Базарова - стоит перечесть "Отцов и детей"! - Лишь тонкая пленка бессознания отделяла их от подлинной религиозности. Поэтому и были они, в большинстве случаев, "носителями высокой морали" (это старомодное выражение вовсе не смешно). Поэтому и могли в то время появляться люди крепости душевной изумительной (Чернышевский), способные на подвиг и жертву {Было бы интересно сравнить эти два тома "Писем к жене": Чернышевского из ссылки, из далекого, в снегах затерянного городка в Сибири - и Чехова из Ялты, которую он тоже называл местом своей "ссылки".}. Настоящий "материализм" гасит дух "рыцарства". А скажут ли, что не было этого духа в тогдашней литературе нашей, да и во всей русской интеллигенции?
   Но я говорю сейчас не об интеллигенции, не о путях ее, так страшно потом разделившихся, а лишь об одном из ее представителей, о скромном рыцаре старой русской литературы - о Вейнберге.
   Он слушал печально и жадно то, что мы ему говорили. Да, но что ж, если он - "не верит"? И правда: за столько долгих лет привык он думать, что не верит! Разве словами, в полчаса, можно победить эту привычку?
   Но вставая, уже уходя, он вдруг сказал:
   - А должно быть, "там" все-таки что-то есть. Я ее видел.
   Мы поняли, что "она" - женщина, которую он всю жизнь любил, умершая несколько лет тому назад.
   - Как видели? Когда?
   - Видел, вот как вас сейчас вижу. И не раз, а раза два-три за эти годы. Я лежу в постели, утром или вечером,- и вдруг она войдет и сядет рядом. И говорит со мной, только не знаю, слышу ли я ее слова - или вижу, что она думает. Странно, я даже в первый раз не испугался и не назвал ее мысленно "привидением"... Тогда и пришло в голову, что, пожалуй, "там" что-то есть...
   Подумал, улыбнулся и прибавил с прелестной своей, привычной иронией:
   - А может, это уж от старости... Признаки слабоумия старческого... Кто знает? Я знаю только, что видел ее, и в смерть ее с тех пор не верится...
   Мы скоро после японской войны уехали за границу и в последние годы с Петром Исаевичем Вейнбергом не видались. Он скончался в Петербурге, кажется - летом 1908 года.

8

    
   Рассказ мой о "благоуханных сединах" людей, встреченных на заре юности,- окончен. Тут следовало бы поставить точку. Если я расскажу об единственной моей встрече еще с одним старцем - яснополянским - то уже в виде приложения. От моей темы я не отступаю: благоухание этих седин знает весь мир. Но встреча наша произошла поздно, в 1904 году, была почти мимолетной, и рассказ о ней будет краток.
   Поехать к Толстому? Увеличить толпу и без того утомляющих его посетителей? Но у Мережковского были особые причины желать этого посещения - отчасти паломничества: только что выпустил он свою трехтомную книгу о Толстом ("Л<ев> Т<олстой> и Достоевский"), где был к Толстому не совсем, кажется, справедлив, и только что произошло знаменитое "отлучение" Толстого от церкви, акт, всех нас тогда больно возмутивший. Словом, чувствовалось не то что любопытное желание "взглянуть" на Толстого, а просто какое-то к нему влечение.
   Мы стороной решились узнать, когда можем и можем ли приехать, не обеспокоив,- и лишь получив, через Сухотиных, записочку, прямое приглашение (и даже маршрут!), поехали в Ясную Поляну.
   На станции нас ждут лошади. Начало мая. Светло, только что пробрызнул холодный дождь. Над полями пронзительно поют, точно смеются, жаворонки. В аллее, когда мы подъезжали к дому, деревья роняли на нас крупные радужные капли.
   Внизу, в маленькой, не очень светлой передней к нам навстречу выбежала (действительно выбежала) полная, но еще стройная женщина: это Софья Андреевна.
   - Ах, вот они!
   Вмиг овладела нами, распорядилась, повела нас в приготовленные две комнаты - это были комнаты совсем внизу; кажется, в одной из них помещалась когда-то рабочая комната Льва Николаевича - она есть на рисунке Репина.
   Пока Софья Андреевна вела нас туда - успела рассказать, что осталась на сегодняшний вечер только для нас, что завтра в 6 часов утра должна ехать в Москву - "все по делам изданий!",- но чтобы мы не беспокоились, она уже отдала все распоряжения насчет лошадей (мы уезжали на другой день с двенадцатичасовым).
   - Вот, поправьтесь с дороги и приходите наверх, сейчас будем обедать!
   Убежала. Ее живость меня сразу привела в удивленье и даже слегка обеспокоила.
   Мы в длинной столовой-зале, с окнами на обоих концах. Стол тоже длинный. Народу много, но не очень: все, кажется, родственники.
   Софья Андреевна знакомит, хлопочет:
   - Садитесь, садитесь! Лев Николаевич сейчас выйдет!
   Мы уже начали усаживаться, когда из дальней двери налево, шмыгая мягкими ичигами, вышел небольшой худенький старичок в подпоясанной блузе. Длинная блуза топорщилась на осутуленной спине.
   Он шаркал довольно быстро, тотчас стал здороваться. Но меня поразило почему-то, что он - маленький. Это - Лев Толстой? Если все бесчисленные портреты, которых мы навидались так, что они точно вросли в нас, если они - Толстой, то этот худенький старичок - не Толстой. Словом - не могу их соединить, нового живого - с неживым и привычным.
   Софья Андреевна сидит на конце стола, я - сбоку, налево от нее, Толстой направо, прямо против меня. Стол узкий, я вижу хорошо и серую блузу, и редкую седую бороду, слегка впадающую в желтизну, и темные, густые брови: они как-то не грозно, а печально нависают над глубоко сидящими глазами. Глаза детские - или старческие - с бледной голубизной.
   Толстой говорит с Мережковским; что-то о дороге, кажется, я не слышу, за столом очень шумно. Софья Андреевна ест быстро, с манерой всех близоруких - немножко "под себя". Не забывает потчевать пирожками. Блюда подает лакей в белых перчатках. Середина стола, вся - в бутылках с винами. А скоро перед Софьей Андреевной (т. е. и перед Толстым) воздвиглось блюдо с жареным поросенком - даже помню его оскаленные зубы.
   Толстой, впрочем, не смотрит, он ест свое, отдельное, в маленьких горшочках, ест по-старчески внимательно, долго жует губами.
   После обеда Софья Андреевна тщательно и весело показывала нам яснополянский дом, все картины, все портреты: "Вот это - Берсы!" - говорила, не без гордости, указывая на ряд потемневших полотен. В ее комнате мольберт, она занимается живописью.
   - А вот спальня Льва Николаевича. Небольшая комната, белая пружинная кровать, столик, почти ничего больше...
   Мы выходим на деревянный широкий балкон; парк внизу полон душистой весенней сыростью.
   - Вы из Москвы за границу едете? - говорит Софья Андреевна и тотчас, обратившись ко мне, шутит:
   - Вот оставайтесь здесь со Львом Николаевичем, а я вместо вас поеду за границу! Ведь я никогда за границей не была!
   Бледными сумерками Софья Андреевна ведет нас в парк. Она, как девочка, прыгает через канавки, торопится все показать, все рассказать... Мы обходим кругом, она объясняет, какая роща какому принадлежит сыну, какая будет нынче сведена... И уже опять о завтрашней своей поездке в Москву, об изданиях - дела, дела...
   Возвращаемся в длинную залу. В дальнем углу, где стоит диван и кресла вокруг круглого стола - Софья Андреевна теперь за broderie anglaise {Английской вышивкой (фр.).- Ред.}, на диване, и низко клонится к лампе с широким белым абажуром. Толстой сидит немного в стороне, на своем, должно быть, кресле, в привычно усталой позе. Случайных посетителей нет, только двое или трое каких-то, видно, постоянных жителей, да молчаливый мужчина в коричневом охотничьем костюме.
   Привычно усталым голосом Толстой говорит привычные вещи. О жизни... О молитве... Но Софья Андреевна и тут, схватывая момент, успевает сказать напротив. Молитва? Нет, а она верит, что можно в молитве просить о чем-нибудь и непременно исполнится. Толстой заговорил неодобрительно о современных стихотворцах, упомянул Сологуба... Софья Андреевна срывается с места, хватает с рояля номер иллюстрированного журнала и прочитывает вслух стихотворение Сологуба.
   - А мне - нравится! - говорит она не без вызова, возвращаясь к broderie anglaise.
   Скоро мы перешли на другой конец залы, к чайному столу. Чай пить явились не все сразу. И очень быстро, один за другим, исчезали. А Толстой тут-то и стал оживляться. Сам затеял разговор. Слушали его лишь какие-то два крайне молчаливых человека. Даже Софья Андреевна ушла (завтра к раннему поезду вставать!), простившись с нами весело и прелюбезно.
   Разговор, в подробностях, забылся, скажу лишь о том, что помню наверное. Да и говорил Толстой, вероятно, то, что всегда и многим говорил, что много раз записано, но тон был очень оживленный, и чувствовалось, когда он обращался к Мережковскому, что книгу его о себе он читал. (Так оно и было: Толстой все читал, знал всю современную литературу. Даже наш религиозный журнал "Новый путь" читал!)
   - Все хочу настоящий дневник начать и не могу. Ведь если б записать правдиво хоть один день моей жизни, ведь это было бы так ужасно...
   - Как,- перебиваю я,- теперешней вашей жизни? Толстой кивает головой: да, да, теперешней...
   Мне странно. Что это? Такая бездна смирения? Чем он считает себя так грешным - теперь?
   Мы говорим, конечно, о религии, и вдруг Толстой попадает на свою зарубку, начинает восхвалять "здравый смысл".
   - Здравый смысл - это фонарь, который человек несет перед собою. Здравый смысл помогает человеку идти верным путем. Фонарем путь освещен, и человек знает, куда ставить ноги... {За точную дословность не ручаюсь.}
   Самый тон такого преувеличенного восхваления "здравого смысла" раздражает меня, я бросаюсь в спор, почти кричу, что нельзя в этой плоскости придавать первенствующее значение "здравому смыслу", понятию, к тому же, весьма условному... и вдруг спохватываюсь. Да на кого это я кричу? Ведь это же Толстой! Нет, я решительно не могу соединить худенького, упрямого старичка с моим представлением о Льве Толстом. Не то что этот хуже или лучше: а просто Львов Толстых для меня все еще два, а не один.
   В сущности же маленький старичок говорит именно то, что говорит и пишет Л. Толстой все последние годы. Я понимаю, что Толстой - "материалист". Но я понимаю (утверждаю это и теперь), что Толстой - совершенно такой же "материалист", как и другие русские люди его поколения, религиозно-идеалистические материалисты. Только он, как гениальная, исключительной силы личность, довел этот идеалистический материализм до крайней точки, где он уже имеет вид настоящей религии и отделен от нее лишь одной неуследимой чертой.
   Переступил ли ее Толстой? Переступал ли в какие-нибудь мгновения жизни? Вероятно, да. Думаю, что да. Мы говорили о воскресении, о личности. И вдруг Толстой произнес, ужасно просто,- потрясающе просто:
   - Когда буду умирать, скажу Ему: в руки Твои передаю дух мой. Хочет Он - пусть воскресит меня, хочет - не воскресит, в волю Его отдамся, пусть Он сделает со мной, что хочет...
   После этих слов мы все замолчали и больше уж не спорили ни о чем.
   Утром, часов в восемь, мы столкнулись, выходя из своих комнат, со Львом Николаевичем в маленькой передней. Он возвращался с прогулки, бодрый, оживленный, в белой поярковой шляпе.
   - А я к вам стучал, чтобы вместе пройтись, да вы еще спали! Пойдемте чай пить...
   На невысокой внутренней лесенке, ведущей в залу, он остановился на минуту вдвоем с Мережковским и сказал, глядя ему в лицо старчески-свежим взором:
   - А я рад, что вы ко мне приехали. Значит, вы уж ничего против меня не имеете...
   В столовой было пустовато. Кто-то - не помню, кто - разливал чай, но пили мы его втроем. Чай вкусный, со сливками, со свежими булками.
   Хозяйки не было, но в "графском" доме шло все по заведенным порядкам. Слуги приходили и уходили бесшумно. Метрдотель принес даже "его сиятельству" меню на утверждение: видно, такой был издавна обычай. Толстой бегло взглянул (и что бы он стал там читать да обсуждать?), сделал утвердительный и слегка отстраняющий жест рукой, метрдотель ушел, удовлетворенный.
   Все это утро мы проговорили втроем. Толстой был весел, куда веселее вчерашнего. Коренных и спорных тем не касались, говорили хорошо обо всем. Тут-то и выяснилось, между прочим, что Толстой все читает и решительно за всем следит.
   Подали лошадей. Толстой вышел нас провожать на крыльцо. Трава блестела, мокрая от ночного дождя. На солнце блестела и белая с желтизной борода Льва Николаевича, а сам он ласково щурился, пока мы усаживались в коляску.
   И мы уехали - опять через поля, где еще пронзительнее вчерашнего пели-смеялись жаворонки...
  
   ----
  
   Это - в виде "приложения". А вот, для эпилога, последнее... не воспоминание, а упоминание еще об одном человеке, овеянном благоуханьем седин. Рассказывать о нем не нужно, он жив, все знают о нем столько же, сколько я; о своей жизни, замечательной и волнующей, он расскажет сам, если захочет... Это - Николай Васильевич Чайковский.
   О, конечно, он моложе тех, друзей моей юности. А все-таки он не сын их, он - младший брат. Он того же поколения и шел тем же путем, каким шли они. Только он успел, как младший, сделать на этом пути еще один, последовательный, шаг. Н. В. Чайковский - уже не романтик-идеалист, называющий себя "материалистом". Но и не имеет идеализм его облика религии, только облика. Оставаясь по существу таким же, какими были лучшие люди его поколения,- Н. В. Чайковский исповедует христианскую религию.
   Если знали многие из сынов тех лет России настоящую юность, если благоухали в старости их седины,- не оттого ли, что зерно религиозной правды таилось в душе каждого? И напрасно обманывать себя: не будет та поросль истинно молодой и живой, которая не пойдет от крепких, старых корней.
   Не надо возвращаться к старикам. Не надо повторять их путь. Но "от них взять" - надо; взять и идти дальше, вперед... и тогда уж, пожалуй, действительно "без страха и сомненья".
    
   1924
    
    
    

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПИСЬМО З. Н. ГИППИУС К В. Ф. ХОДАСЕВИЧУ

9/15/25

V. Alba, rue JonquiХre

 Le Cannet

Cannes (A. M.)

    
   Нельзя ли сделать кое-где поправки к вашим поправкам?
   "Проза поэта" - название моей статьи (одной "из") о "Земной оси".
   "Я долго был рабом покорным" и т. д.- первоначальный текст данного стих<отворения> Б<рюсо>ва, тот, кот<орый> он и читал. Я знаю, что в позднейшем текст был очень изменен, по-моему - к худшему, что я и говорила самому Брюсову.
   Я не помню, говорю ли я где-нибудь, что исключительно А. Жид писал в "Весах", а также что "Альциона" сосуществовала с "Весами". "Весы" и "З<олотое> руно" сосуществовали наверное.
   Мой вопросительный знак к стихотворению Блока относится не к Ирландии (она очень нравилась Блоку, и мне легко было догадаться, откуда "Ирландия") - но к общенеуместному тону стихотворения в ответ на мое,- при всех данных обстоятельствах.
   Затем - о "слухах". Вы, знаете, что это было время, когда все факты были слухами. Не все слухи фактами, правда, но тут уж требовалось, для отбора, обострить свои способности как интуиции, так и рассуждения. Иной раз удавалось угадывать, что потом и подтверждалось фактами. Если некоторых фактов я до сих пор не знаю, то других не знаете вы. (Между прочим - о Сологубе и его "Париже" я кое-что знаю из прямых источников, вам неизвестное, но что я очевидно не могла написать.)
   Таким образом, "слуху" о расстреле Розанова не верить причин тогда не было: расстрел Меньшикова тоже дошел в виде "слуха". Я отнеслась, однако, к нему со всей осторожностью, что доказывает мое письмо к Горькому. Вы как будто считаете, что я должна была сразу отнестись к этому слуху как к вздорному и не "оскорблять" Горького предположением, что "дружественное" ему правительство способно на подобные дела. Мне кажется, что если вы действительно это считаете, то оснований у вас к тому нет. Что касается до "нужды" Розанова, "окурков" и т. д.- то здесь мы имели уже не "слухи", а сведения, через близкого к Р<озано>ву человека, детально его положение знавшего, ибо собственными глазами видевшего. "Приспешников" Горького - конечно, не вас и не Гершензона я разумела,- я знала много лет и своими глазами видела, притом не я одна, да и слово-то не мое, но друга Горького (не приспешника).
   Теперь еще о правде и лжи. Конечно, ни мне, ни вам не дано знать, "что есть истина". Однако и для меня, и для вас должна быть какая-то общая мера для того, что истина и что ложь. Соглашаюсь, что я тут выхожу из круга фактов - только - фактов или очерчиваю их кругом очень широким. Но - позволим себе на минуту эту небесполезную роскошь, тем более что и факты не будут забыты.
   Я хочу сказать, что мы с вами, при взгляде на эпизод "Розанов - Горький", находимся не в одинаковом приближении к "истине", а проще говоря - мы оба "пристрастны", конечно, но мое пристрастие - на стороне объективной правды, ваше - на противоположной. Почему у вас две мерки, для Горького и для Розанова, и, главное, каковы эти мерки? Почему Розанов сам виноват, что голодал,- не хотел продавать свои коллекции, а Горький ни в чем не виноват, хотя не только не продавал свои коллекции, но в то же время усиленно пополнял их? Правдивее была - тогда - мерка, разделение, которого мы придерживались: на покупающих и продающих. Очень глубокое разделение, со смыслом. Что Горький принадлежал к первым - это уже не "слухи": я видела собственными глазами не только продавцов, но и приспешников-комиссионеров (один из последних - Гржебин), и даже самые "вещи", которые Г<орький> торговал и покупал. Мне очень неприятно говорить об этом; да и вспоминать неприятно, как долго торговался Г<орький> со знакомыми мне стариками за китайский фарфор и как признавался у нас один полячок из Публ<ичной> Библ<иотеки>, что несколько "надул" Г<орько>го с порнографическими альбомами, ибо "эти - пяти-то тысяч не стоили, да он не понимает". Да и мало ли еще чего было! Хранить мое тогдашнее "негодование" к Г<орькому> до сих пор - было бы неестественно; я и не храню и, по правде сказать, сейчас Горьким совершенно не занимаюсь, даже в смысле "суда" над ним. Если говорю об этом, то ввиду вашей заботы о какой-то формальной "правде", которую иногда можно искать, лишь удаляясь от "истины".
   Если же мы все это, вместе с фактами, оставим и перейдем в область просто-чувств, то нам не о чем спорить: вы больше любите Горького, я - больше Розанова. Можно закончить тем, что право каждого не быть вольным в своих чувствах.
   Хочу надеяться, что вы не поймете это письмо как-нибудь превратно и неприятно. Верьте, пожалуйста, неизменности моего уважения и утверждения вашего поэтического дара.
    

З. Гиппиус

    
    

ПРИМЕЧАНИЯ

    
   В наше издание включены четыре книги стихов З. Н. Гиппиус и ее мемуарная книга "Живые лица". За пределами сборника остались все романы, повести и рассказы Гиппиус, ее критические статьи (лишь отчасти собранные в книге "Литературный дневник", вышедший в 1908 г. под псевдонимом Антон Крайний), дневники (в разные годы жизни Гиппиус писала дневники под различными заглавиями, посвященные различным проблемам) и многочисленные письма. Но даже стихотворения и воспоминания представлены далеко не полно. Помимо печатаемых книг стихов, Гиппиус издала еще сборник "Последние стихи" (Пг., 1918), произведения из которого практически все вошли в книгу "Стихи. Дневник", а также два сборника "агитационных" стихов: "Как мы воинам писали, и что они нам отвечали" (М., 1915) и изданные под псевдонимом Антон Кирша "Походные песни" (Варшава, 1920). Помимо этого, многочисленные стихотворения ее разбросаны по различным журналам и газетам и лишь отчасти собраны в двухтомнике "Стихотворения и поэмы" (Munchen, 1972). Далеко не собрано и мемуарное наследие Гиппиус. "Живые лица" были первым опытом создания цикла воспоминаний, который был продолжен в последующие годы. Наиболее обширным мемуарным произведением Гиппиус является ее книга "Дмитрий Мережковский" (писалась в 1943-1945 гг., издана в Париже в 1951 г.), кроме этого следует отметить ряд очерков, разбросанных по эмигрантским изданиям, на часть из которых мы будем ссылаться в комментариях.
   Тексты стихов печатаются по единственным прижизненным изданиям с учетом правки автора на известных нам экземплярах книг, а также с исправлением явных опечаток. Архивные источники, далеко не разработанные, использовались лишь в небольшой степени. Книга "Живые лица" печатается по единственному прижизненному изданию (Прага, 1925; репринтное воспроизведение - Munchen, 1971). Орфография всюду унифицирована, за исключением тех случаев, когда это могло бы вступить в противоречие со звучанием стиха. Пунктуация приведена к современным нормам, однако сохранены те ее особенности, которые могут рассматриваться как индивидуально авторские и вследствие этого семантически значимые.
   Комментарии составлены таким образом, чтобы расширить представление читателя о смысловых обертонах стихотворений Гиппиус и об эпохе, описанной в ее мемуарах. Не поясняются общеизвестные имена и факты, не указываются параллели с творчеством поэтов-предшественников и поэтов-современников. В связи с особой их важностью для Гиппиус и малой известностью для современного массового читателя раскрываются цитаты евангельские, а также приводятся параллели из дневников и писем Гиппиус. Однако составитель отдает себе отчет, что эта работа лишь начинается, потому в его труде неизбежны упущения. Многие места в примечаниях строятся на разысканиях Т. Пахмусс - основного публикатора наследия Гиппиус в 1960-1970-е годы.
    

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ, ПРИНЯТЫХ В ПРИМЕЧАНИЯХ

    
   Блок - Блок Александр. Собрание сочинений в 8 томах. М.- Л., 1960-1963 (римской цифрой обозначается том, арабской - страница; буквы ЗК обозначают "дополнительный" том этого издания - "Записные книжки").
   Брюсов. Дневники - Брюсов Валерий. Дневники. 1891 - 1910. М., 1927 (тексты сверены с оригиналами и исправлены без оговорок).
   БС - Блоковский сборник, IV. Тарту, 1980.
   Возр.- журнал "Возрождение" (Париж).
   ДМ - Гиппиус-Мережковская З. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951.
   Дневники - Гиппиус Зинаида. Петербургские дневники (1914-1919). Нью-Йорк, 1982.
   ИМЛИ - экземпляр "Собрания стихов. 1889-1903", хранящийся в библиотеке Института мировой литературы АН СССР, с маргиналиями автора.
   ЛН - Литературное наследство (с указанием тома и страницы).
   Максимов - Максимов Д. Е. "Новый путь".- В кн.- Евгеньев-Максимов В., Максимов Д. Из прошлого русской журналистики. Статьи и материалы. Л., 1930.
   НП - журнал "Новый путь".
   СиП - Гиппиус З. Н. Стихотворения и поэмы. Т. 1-2. MЭnchen, 1972.
    

ЖИВЫЕ ЛИЦА

 

МАЛЕНЬКИЙ АНИН ДОМИК

    
   Основными источниками для данного очерка являются три публикации: Танеева А. А. Страницы моей жизни.- Русская летопись, 1922, N 4; Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II. 2 тома. Берлин, б. г.; Трагическая судьба русской императорской фамилии. Воспоминания бывшего воспитателя наследника цесаревича
   449
    
   Алексея Николаевича Пьера Жильяра. Ревель, 1921 (или её французский оригинал).
    
   Редактор газеты "День".- Редактором газеты в это время был С. П. Скворцов. Однако, вероятно, имеется в виду редактор литературного отдела ее историк и литературовед Павел Елисеевич Щеголев (1877-1931).
   Очаровательная женщина - баронесса Варвара Ивановна Икскуль фон Гилленбанд (1846-1928).
   Урусов Александр Иванович (1843-1900) - известный адвокат и литератор, дружный с Гиппиус. После его смерти она писала В. Д. Комаровой: "Тут еще смерть Урусова, которая на меня ужасно подействовала. Мы обе с вами его от души любили. Он ни разу не приезжал в Петербург без того, чтобы не провести у нас вечер или два. Это был истинно незаменимый человек, сердце у него было редкое, удивительное" (ЦГАЛИ, ф. 238, оп. 1, ед. хр. 154).
   Андреевский Сергей Аркадьевич (1847-1918)-юрист, поэт, литературный критик.
   Горемыкин Иван Логгинович (1839-1917) -председатель Совета министров с января 1914 по январь 1916 г. См.: "Смутно помню этого Горемыкина в давние времена у баронессы Икскуль. Он там неизбежно и безлично присутствовал на всех вечерах и назывался "серым другом" (Дневники, с. 125-126).
   Илиодор (в мире Сергей Труфанов; 1880-1958) - священник, проповедник черносотенного толка, автор разоблачительной книги о Распутине "Святой черт".
   Щетинин Алексей Григорьевич (1854 - после 1916) - основатель секты. См. о нем подробнее: Материалы к истории и изучению религиозно-общественного движения в России, вып. 7. Пг., 1916 (этот сборник вышел под редакцией В. Д. Бонч-Бруевича, что было замечено Гиппиус). Несколько более подробно она писала о Щетинине еще раз: ДМ, с. 202-203.
   Варнава (в мире Василий Накропин; 1859-1924) - архиепископ Тобольский и Сибирский.
   "Штандарт" - яхта Николая II.
   Николай Николаевич, великий князь (1856-1929) - главнокомандующий в 1914-1915 гг.
   Г-жа Гедройц - Вера Игнатьевна Гедройц (1876-1932) - врач Царскосельского дворцового лазарета, поэтесса (писала под псевдонимом Сергей Гедройц).
   Генерал Алексеев Михаил Васильевич (1857-1918) - верховный главнокомандующий в 1917 г.
   Саблин Николай Павлович (1880- ?) - контр-адмирал, в 1916-1917 гг. командир императорской яхты "Штандарт".
   450
    
   Самарин Александр Дмитриевич (1869-1935) - и. д. обер-прокурора Синода с 5 июня по 26 сентября 1915 г.
   Роев Николай Павлович (1856-?) -обер-прокурор Синода с 1916 г.
   Питирим (в мире Павел Окнов; 1858-1921) - петроградский митрополит с 1915 г.
   Китченер Горацио Герберт (1850-1916) - английский военный деятель, фельдмаршал, с 1914 - военный министр.
   "Вилла Роде" - известный петербургский ресторан.
   Хвостов Алексей Николаевич (1872-1918) -министр внутренних дел в 1915 г.
   Андроников Михаил Михайлович (1875-1919) - политический авантюрист, близкий к Распутину.
   Белецкий Степан, Петрович (1873-1918) -директор департамента полиции, товарищ министра внутренних дел в 1912-1915 гг.
   Штюрмер Борис Владимирович (1848-1917) - премьер-министр и министр внутренних дел в 1916 г.
   Генерал Иванов Николай Иудович (1851-1919) - до марта 1916 г.- командующий Юго-Западным фронтом, 27 февраля 1917 г. назначен к

Другие авторы
  • Екатерина Ефимовская, игуменья
  • Семенов Сергей Терентьевич
  • Кущевский Иван Афанасьевич
  • Одоевский Александр Иванович
  • Грот Николай Яковлевич
  • Аксаков Александр Николаевич
  • Михайлов Г.
  • Мещевский Александр Иванович
  • Потехин Алексей Антипович
  • Гомер
  • Другие произведения
  • Белоголовый Николай Андреевич - Из воспоминаний сибиряка о декабристах
  • Брюсов Валерий Яковлевич - За себя или за другую?
  • Абрамов Яков Васильевич - Майкл Фарадей. Его жизнь и научная деятельность
  • Тит Ливий - Отрывки
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович - Освобождение человека
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Вячеслав Иванов и Лидия Шварсалон: первые письма
  • Леткова Екатерина Павловна - О Ф. М. Достоевском
  • Писемский Алексей Феофилактович - Просвещенное время
  • Скабичевский Александр Михайлович - Из "Литературных воспоминаний"
  • Покровский Михаил Николаевич - Русская история с древнейших времен. Часть 1
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 276 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа