Главная » Книги

Илличевский Алексей Дамианович - Письма к Фуссу

Илличевский Алексей Дамианович - Письма к Фуссу


1 2


Письма Илличевского к Фуссу1 1812-й год

  
   К. Я. Грот. Пушкинский Лицей (1811-1817). Бумаги I курса, собранные академиком Я. К. Гротом
   СПб., "Академический проект", 1998
  
   1 Все письма писаны на довольно толстой и грубой бумаге (б. ч. в 4-ку) разного цвета: белой, светло-синей, желтоватой и сероватой и хорошо сохранились; почерк во всех четкий, но меняется значительно с годами: крупный и детский в 1812 г. (за 1813 г. нет вовсе писем), он обращается в более мелкий и твердый с 1814-15 г. и по характеру приближается к почерку Пушкина. Сходство их во многих рукописных набросках порой так велико, что не легко для неопытного глаза различать их автографы. - Сохраняем подстрочные примечания Я. К. Грота к письмам. Первое письмо все - в стихах.
  

I

  

9 февраля (1812 г.).

   За добрый твой привет, за лестное желанье
   Я приношу тебе сердечное признанье.
   Благодарю тебя за то, что не забыл
   Того, кто так тебя, как друга, век любил.
   Прошу меня простить за долгое молчанье:
      Но чтоб проступок сей,
   Толико дерзостный, загладить поскорей,
   Пишу к тебе, мой друг, стихами я посланье.
  
      Благодаря судьбу, здоров и весел я;
   Учение ж меня совсем не отягчает;
   Вот только чем, мой друг, прискорбна жизнь моя:
   Разлука от меня любезных отделяет.
   Но, может быть, смягчится рок,
   И в Петербурге я, средь праздного досуга,
   Увижу и родных, и милый дом, и друга.
  
      Душевно рад, что ты не одинок:
   Что некто есть к тебе душою приближенный.
   Желаю сердцем всем, чтоб сей союз бесценный
   Продлился - и тебе век утешеньем был.
      Ты пишешь, что и он прокладует дорогу
   На Пинд утесистый, к стихотворенья богу,
   Куда в Гимназии и я подчас ходил,
   Куда и днесь хожу, но только что украдкой,
   Ибо, сказать тишком, нам всем запрещено
   Шутить с Парнасскою, опасною лошадкой,
   Которую седлать еще нам мудрено.
  
      Ты счастлив, что нашел себе в Гимназьи друга,
   Ты счастлив! У меня ж нет искренних друзей:
   Но есть приятели, с коими средь досуга,
   Делю часы забав и юности моей.
  
      Пора уж перестать... но сделай одолженье,
   Товарищам отдать прошу мое почтенье:
   Ахматову скажи ты от меня поклон;
   Преплуту Ольхину мой выговор строжайший,
   Зачем писать ко мне не хочет больше он;
   А Фусу1 объяви почтение нижайше.
  
      Что? Каково теперь в Гимназии у вас?
   Пиши, пожалуйста, ни мало не стыдясь.
   Скажу же про себя - нет лучше, как в Лицее:
   Учась с прилежностью, ведя себя скромнее,
   Бояться нечего: беда, напасть - пустяк,
   Счастлив быть может всяк.
   Уверен будь всегда, мой друг нелицемерный,
   Что я тебя любить не перестану верно,
   И что писать к тебе я буду средь досуг.
   Ответа жду - прощай! Я есмь твой верный друг
  
   Алексей Илличевский.
  
   1 Вероятно, брату П. Н. Фусса Александру, о котором упомянуто ниже. К. Г.
  
  
  
  
  
  
   II

18 февраля 1812 г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Благодарю тебя душевно за приятнейшее письмо: оно мне принесло много удовольствия. Прошу тебя и впредь продолжать столь для меня приятную переписку.
   Напрасно ты думаешь, что у нас в Лицее не слишком хорошо: потому что не можешь видеть всякую неделю своих родителей. Средь разлуки привыкнешь к разлуке; да будто бы и нельзя совсем видеть их? К нам приезжают наши родители довольно часто. Жаль мне, любезный друг, что ты не в Лицее. Ты верно бы здесь был из самых лучших. Позволь затруднить тебя маленькой просьбой: пришли ко мне мои басни: Дуб и Лисица вельможею {Басня "Дуб" оказалась приложенною и печатается ниже с другими стихотворениями автора. Там имеется приписка: "Извини, друг мой! другую пришлю после: я ее хочу поправить; правда и эта не слишком хороша. А. И.". К. Г.} и поцелуй миленьких Виленьку, Егорушку и Сашеньку. Rendez de ma part mes plus profonds respects à M-me votre mère et M-r votre père {Свидетельствуйте мое самое глубокое почтение Вашим матушке и батюшке (франц.)}.
   Остаюсь твой верный друг

Алексей Илличевский.

  

III

25 марта (1812) г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Письмо твое, от 12 марта, к великому удовольствию я получил недавно, и приношу тебе чувствительную благодарность за то, что ты меня не оставляешь, подобно плуту-Ольхину, своими ответами. Нет ничего приятнее, как получать письма от старинных своих приятелей, и при получении оных вспоминать драгоценные минуты, проведенные некогда вместе; по крайней мере, я всегда держусь правила: ищи друзей, не забывай старинных; Бог знает, милый друг, что впредь случится, а что за плечами, то уже сбылось... Но полно! я, мне кажется, наскучил тебе своей моралью.
   Что касается до моих стихотворческих занятий, я в них успел чрезвычайно, имея товарищем одного молодого человека, который, живши между лучшими стихотворцами, приобрел много в поэзии знаний и вкуса (не правда ль тебе это последнее имя неизвестно?), и, читая мои прежние стихи, вижу в них непростительные ошибки. Хотя у нас, правду сказать, запрещено сочинять, но мы с ним пишем украдкою; по первой почте постараюсь прислать тебе несколько стихотворений {Ниже печатается еще несколько оказавшихся при письмах стихотворений Илличевского от 1812 г. К. Г.}.
   Прошу засвидетельствовать нижайшее почтение мое Папеньке и Маменьке вашей и не забывать истинно тебя любящего друга.

Алексей Илличевский.

  

IV

26 апреля 1812 г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Христос воскресе! Искренно поздравляю тебя с праздником Св. Пасхи и желаю всем сердцем быть тебе отныне здорову и щастливу. Чувствительно жалею, друг мой, что у тебя все еще болит рука: потому что это отнимает у меня удовольствие получать твои письма, а тебе мешает в успехах.
   Ты пишешь, что у вас в Гимназии все идет весьма хорошо; вряд ли? Ты, я думаю, из пристрастия к Миддендорфу {Тогдашнему инспектору гимназии, который на деле управлял заведением. Директором был известный, как цензор, Иван Осипович Тимковский. Я. Г.}, в этом меня уверяешь! Что же касается до нашего Лицея, уверяю тебя, нельзя быть лучше: учимся в день только 7 часов, и то с переменами, которые по часу продолжаются; на местах никогда не сидим; кто хочет учится, кто хочет гуляет; уроки, сказать правду, не весьма велики; в праздное время гуляем, а нынче ж начинается лето: снег высох, трава показывается, и мы с утра до вечера в саду, который лучше всех летних петербургских. Ведя себя скромно, учась прилежно, нечего бояться. Притом родители нас посещают довольно часто, а чем реже свидание, тем оно приятнее. Скажу тебе новость: нам позволили теперь сочинять, и мы начали периоды; вследствие чего посылаю тебе две мои басни и желаю, чтоб они тебе понравились. Горчаков {Князь Ал. Мих. Горчаков, впоследствии министр иностранных дел, поступил в Лицей также из гимназии, как и некоторые другие воспитанники 1-го курса. Получил при выпуске из лицея вторую золотую медаль. Я. Г.} благодарит тебя за поклон, и хотел было писать, да ему некогда. Поверишь ли? Этот человек учится с утра до вечера, чтоб быть первым учеником, и, кажется, достиг своею желания.
   Побрани, сделай милость, преплута Ольхина (кажется, вы все его так зовете), что он ленится пять строчек написать к прежнему своему товарищу, и скажи Гижицкому, что его муза напрасно молчит. Засвидетельствуй мое нижайшее почтение Папеньке и Маменьке и поцелуй миленьких твоих братьев.
   Остаюсь с искренним доброжелательством и верною дружбою

А. Илличевский.

  

1814-й год

  

V

Июля 27 дня 1814 года

Царское Село.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Странно, что, питая взаимно постоянную дружбу и ведя толь долго приятную переписку, вдруг оба мы замолкли. Прошел год - и я не получил от тебя ни одного слова. Обыкновенно дружба подобна огню, который не горит, не будучи раздуваем; ее истребляет долгое молчание; но мое чувство к тебе никогда не истощится. Воспоминания о тебе составляют приятнейшие минуты в моей жизни! Позволь же о тебе мыслить то же, -думать, что ты не позабыл меня, и надеяться, что примешь ты письмо сие с благосклонностью.
   В течение тех трех лет, как я оставил Гимназию, мне кажется, что она совершенно не изменилась. Прежние товарищи вышли, вступили новые, и ты, мой друг, скоро оставишь оную. От многих, в том числе и от Матвеева, который служит теперь в правлении нашего Лицея, слышал я, что ты перешел в 7-й класс. Желать тебе успехов было бы с моей стороны и не кстати и незачем: я уверен и без того, что ты из первых в Гимназии. Радуюсь, что тебе не много остается уже продолжать учение; но мой курс продолжится... еще... еще... три года! - Хоть не рад, да будь готов!
   У нас в Царском Селе завелось теперь новое училище под именем Пансиона при Императорском Лицее, где за каждого воспитанника платят по 1000 рублей. Число их простирается уже до 80, и все они на казенном содержании {Лицейский пансион возник из частного училища, основанного в 1813 г. Гауэншильдом, который потом и назначен был директором новообразованного казенного заведения. Я. Г.}. Нельзя жаловаться на смотрение, ни на учение; но содержание могло бы быть лучше. Отличнейшие из них будут поступать в лицей: итак, рассуди сам, как трудно теперь к нам попасть! В пансионе много есть и из Гимназии, именно: Романовский, Бухаров, Рашет, Безаки, Черкасов... всех не могу вспомнить!
   Каково ты проводишь время в Петербурге? здоров ли ты? прошла ли у тебя болезнь руки, которою ты прежде страдал? У вас теперь каникулы: тебе, я думаю, весело! И я бы мог проводить также весело время, когда бы не лишен был удовольствия видеть своих родителей, которые живут теперь в Томске, где Папенька Губернатором, за 4.500 верст отсюда! Каково расстояние? Часто случается, что по два месяца не получаю от них писем.
   Кланялся ли тебе от меня Гижицкий? Он был у нас в Лицее, когда мы представляли маленькую пьесу, и видел меня. Не помню фамилии одного вашего пансионера, который был также у нас и которого я просил именно тебе и Гижицкому поклониться. Опиши мне, сделай милость, ежели это тебе не труд, какие у вас теперь перемены в рассуждении прежнего? Кто остался еще в Гимназии из бывших наших товарищей? Что сделалось с Ильею Ольхиным, где он теперь и что творит? Поклонись от меня Гижицкому, Шварцу и пр., также твоему братцу Александру Николаевичу. Уверь миленьких Виленьку и Егорушку, что я их всегда люблю и невольно о них вспоминаю; я думаю, что первый из них весьма вырос и уже в Гимназии.
   Вот тебе письмо мое, - ты не можешь жаловаться, чтоб оно коротко было; вдобавок еще посылаю тебе мою Оду на взятие Парижа {Печатается ниже, в отделе стихотворений на заданные темы. К. Г.}. Прости, ежели увидишь несовершенства. Остаюсь в полной надежде получить от тебя ответ, - от тебя, которому был и всегда пребуду нелестным другом.
   Алексей Илличевский. P. S. Прошу засвидетельствовать глубочайшее уважение Родителям твоим и изъявить мое почтение Федору Ивановичу Каттерфельду. Он всегда брал во мне особенное участие и помнит меня до сих пор еще, за что бы я был весьма благодарен, ежели бы не питал к нему живейших чувствований истинной признательности.
  

VI

Царское Село.

10-го сентября 1814 г.1

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Приятное письмо твое от 24 августа имел я удовольствие получить. Суди сколько я был обрадован: оно первое после толь долгого твоего молчания. Но что делать? не всяк господин своего времени. Beatus, кто свободен, кто может управлять досугом и может по воле наслаждаться бытием своим; beatus! По крайней мере, этот удел не наш, не наш, повторю: ибо и я нередко в зависимости у должности своей.
   Так! но не страшись, чтоб это могло прервать переписку нашу - нет! нет! не захочу я лишиться самых приятных минут в жизни: ибо, по истине, чтение писем твоих доставляет мне оныя. Но извини, ежели нынешнее письмо мое тебе коротким покажется: я опоздал, а почта, ты знаешь, никого не дожидается. Все лучше написать хоть мало, чем ничего не написать.
   Свидетельствую мое почтение Федору Ивановичу К. и целую братцев твоих. Прощай - до будущего раза.
   Искренний и всегдашний друг твой

Алексей Илличевский.

  
   1 Адрес этого письма, как и следующего (написан на одной из сторон листа): "Его Благородию Милостивому Государю моему Павлу Николаевичу Фуссу - в Петербург. На Васильевском острову, в 7-й линии, угольный дом на набережной".
  

VII

Октября 6 дня

1814 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Принимаюсь за перо, три недели оставленное мною. Ты простишь мне это молчание, в котором, однакож, я не виноват ни мало: признайся, что по законам справедливости тебе писать следовало, - и к величайшему удовольствию, ты исполнил долг свой. На сих днях получил я письмо твое от 26 сентября.
   Что сказать мне о состоянии вашей Гимназии? Жаль! и только; подлинно только: лучшей перемены ожидать не можно! Если в мою бытность при М. все так переменилось, что ж должно быть ныне? Ах! с какою сладостию вспоминаю иногда пребывание мое в Гимназии, времена счастливые Энгельбаха и Дольста, наше взаимное дружество, прежних товарищей: Голубя, Оржитского, Ольхина - et tant d'autres! Oui, j'aime le souvenir de ceux, que j'ai chéri! {и многих других! Да, я люблю вспоминать тех, кто стал мне дорог! (франц.)} Ах, воспоминание прежнего счастия и настоящие бедствия усладить может:
  
   Et le pauvre lui même est riche en espérance,
   Et chacun redevient Gros-Jean comme devant,
   Et chacun est du moins fort heureux en rêvant!1
  
   1 И даже бедняк надеждой богат / И каждый может стать как некогда богачом / И уж по крайней мере в мечтах каждый купаться может в блаженстве (франц.)
  
   Но я слишком разахался! un mot de M-r Gretch: Quoique je n'ai pas l'honneur de le connaître en personne, j'estime néanmoins son talent supérieur. Son journal de Patriote, sa traduction de Léontine, son édition des Избранные места {По поводу г-на Греча: хоть я и не имею чести знать его лично, я тем не менее уважаю его превосходный талант. Его дневник Патриота, его перевод Леонтины, его издание "Избранных мест"... (франц.)} - делает ему честь великую, а похвала моя, я уверен, не прибавит к его славе... ни крошечки!
   Ежели уроки мешают тебе свободно вести со мною переписку, то и мне не менее мешает (только не уроки: il s'en faut de beaucoup!), a страсть к стихам. К счастию уроков у нас не много, а времени - довольно; и так я со всем успеваю разделываться. Но не думай, чтоб это помешало мне писать к тебе. Счастливейшими почитаю те минуты, в которые, известив тебя о всем нужном, могу подписаться твоим нелицемерным другом.

Алексей Илличевский.

   P. S. Почтенным Родителям твоим свидетельствую глубочайшее мое уважение и целую братьев твоих.
   Знаешь ли, Будри получил крест Владимирский в петлицу (4 степени).
   Что-нибудь об Ольхине.
  

VIII

  

Ноября 2 дня,

1814 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Ты требуешь от меня пространного письма. Охотно на сей раз исполняю твое желание. Ты прав, у меня нет недостатка в материи; но обстоятельства, проклятые обстоятельства кого не держат в оковах? За то я и сам не сержусь на тебя. Правда, у всякого свое на уме: у тебя уроки, у Ольхина шалости, у меня стихи; но они равносильно действуют на наши души. Впрочем как ни есть повинуюсь тебе, гоню от себя докучливых Муз, беру перо и пишу тебе целые пол листа - бессмыслицы.
   Начнем с самого скучного. Первою материею нашей будет Лицей. Но что тебе сказать о нем? Ты сам знаешь, что все училища под одну стать: начало хорошо; чем же далее, то становится хуже. Благодаря Бога, у нас по крайней мере царствует с одной стороны свобода (а свобода дело золотое!). Нет скучного заведения сидеть à ses places {по местам (франц.)}, в классах бываем не долго: 7 часов в день, больших уроков не имеем, летом досуг проводим в прогулке, зимою в чтении книг, иногда представляем театр, с начальниками обходимся без страха, шутим с ними, смеемся. Таким образом, как можем, сражаемся со скукою: подобно матросам, которые, когда корабль их производит течь, видя к ним со всех сторон вливающиеся волны, не предаются отчаянию, но усилиям моря противополагая свои усилия, спокойно борются с ужасною стихиею.
   В науках мы таки кое-как успеваем; но языки, ты сам знаешь, как трудны - и die deutsche Sprache {немецкий язык (нем.)} до сих пор еще мне почти тарабарская азбука. В латинском мы плыли, плыли, (начали было читать Федровы басни и Cornelius Nepotis de vitae etc. {Корнелия Непота жизнеописания и т. д. (лат.)}), да вдруг и наехали на мель, не стало кормчего, и мы ни тпрру, ни ну - сели, как раки. Подлинно наш профессор Н. Ф. Кошанский, довольно известный в ученом свете, вдруг сделался болен и с полгода уже не ходит в классы, а мы хоть и ходим, однако ничему не учимся. А математика?..
  
   О, Ураньи чадо темное,
   О, наука необъятная,
   О, премудрость непостижная,
   Глубина неизмеримая!
   Видно, на роду написано
   Свыше неким тайным промыслом
   Мне взирать с благоговением
   На твои рогаты прелести,
   А плодов твоей учености,
   Как огня бояться лютого!
  
   Признаюсь и рад повторить еще прозой. В ней, кажется, заключила природа всю горечь неизъяснимой скуки. Нельзя сказать, чтоб я не понимал ее, но... право, от одного воспоминания голова у меня заболела.
   Жаль бедного Ольхина: попал он в свою стихию; да с кем это он гуляет? ужели с Бемом? нет, кажется невозможно! если увидишь его, то поклонись ему от меня. Я бы не поленился писать к нему, да что бедняка обременять письмами - ему некогда. Но потрудись ты, сделай милость, попросить у него для меня на время комедии: "Домовые", и пришли ее ко мне; по прочтении я возвращу в целости.
   Знаешь ли что? на этих днях я видел Бакуринского. Ты, я думаю, помнишь его. Он служил в гвардейском Гусарском полку. В эту кампанию находился во всех сражениях, был в Париже, не получил ни одной раны, имеет чин поручика и Владимира в петлице - каково? для молодого человека довольно.
   Много писал я тебе о Лицее, но главное оставил на конец. Ужели ты до сих пор не знаешь еще, что нас за порог ни на шаг не отпускают. Как же мне побывать у вас на каникулах?... Ах! благодарю тебя за твое дружеское усердие; жестокая судьба не позволяет им пользоваться. Какая страшная разница! 2 месяца - и ты свободен; а мне так остается еще... 36 месяцев, ужасно!... Прощай и помни многолюбящего тебя друга

Алексея Илличевского.

   При сем посылаю тебе стихи. Подивись, они переведены мною с немецкого {Стихи приложены. Это "Цефиз" (Идиллия, подражание Клейсту). Они помещены ниже, особо. К. Г.}.
  

IX

  

Царское Село, 10 декабря 1814 года.

   Любезный друг Павел Николаевич,
   Признаться, довольно долго ждал я твоего ответа, однако, за это я ни мало не в претензии: знаю, что ты приближаешься теперь к тому времени, когда экзамен, последний, может быть, в твоем учебном курсе, решит будущую судьбу твою. Желаю тебе от всего сердца доброго успеха, что, впрочем, я уверен, и без моего желания исполнится. Но знаешь ли что? и мы ожидаем экзамена, которому бы давно уже следовало быть и после которого мы перейдем в окончательный курс, то есть останемся в Лицее еще на 3 года... Утешительные мысли!
   Тебе непременно хочется знать наших профессоров; изволь: я опишу их самым обстоятельным образом; mais c'est pour la dernière fois, entendez vous; car, certes, tout ce qui appartient au Lycée m'ennuye fort {но имей в виду, это в последний раз, ибо все, что касается Лицея, мне скучно (франц.)}.
   О Будри, проф. французского языка, и Кошанском, проф. Латинской и Российской Словесности, говорить тебе не стану: одного ты знаешь лично, другого - из прошедшего письма моего.
   Немецкого языка проф. у нас - г. фон-Гауэншильд, человек с большими познаниями; попечитель ваш Уваров нарочно призвал его из Вены в Россию и доставил ему место в Лицее.
   Адъюнкт проф. нравственных и политических наук - г. Ку-ницын; при открытии нашего училища в присутствии Царской Фамилии сказал он такую речь, что Государь Император сам назначил ему в награду орден Владимира 4-ой степени.
   Адъюнкт проф. исторических и географических наук - г. Кай-данов; он сочинил прекрасную Историю древних времен, которая теперь только выходит из печати.
   Адъюнкт проф. математических и физических наук - г. Кар-цов. Все трое учились они в Педагогическом Институте, путешествовали по Европе, слушали известных ученых людей в свете - и все вышли люди с достоинством. Аминь.
   Достигают ли до нашего уединения выходящие книги? спрашиваешь ты меня; можешь ли в этом сомневаться?..
  
      И может ли ручей сребристый,
   По светлому песку катя кристалл свой чистый
   И тихою волной ласкаясь к берегам,
   Течь без источника по рощам и лугам?..
   И может ли огонь пылать без ветра?..
   И может ли когда в долинах кедра,
   А в поле злак цвести без солнца и дождя?..
   И может ли поэт неопытный и юный,
      Чуть чуть бренча по лире тихоструйной,
      Не подражать другим? - Ах! никогда!
  
   Никогда! чтение питает душу, образует разум, развивает способности; по сей причине мы стараемся иметь все журналы - и впрямь получаем: Пантеон, Вестник Европы, Русский Вестник и пр. Так, мой друг! и мы тоже хотим наслаждаться светлым днем нашей литературы, удивляться цветущим гениям Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Но не худо иногда подымать завесу протекших времен, заглядывать в книги отцов отечественной Поэзии, Ломоносова, Хераскова, Державина, Дмитриева; там лежат сокровища, из коих каждому почерпать должно. Не худо иногда вопрошать певцов иноземных (у них учились предки наши), беседовать с умами Расина, Волтера, Делиля и, заимствуя от них красоты неподражаемые, переносить их в свои стихотворения.
  
      Так пчелка молодая
   В лугах, в садах весной,
   С листка на лист летая,
   Сбирает мед златой
   И в улей отдаленный
   Несет соты скопленны
   Прилежностью своей.
   Когда же лето знойно
   Зажжется в небесах,
   Она сидит спокойно
   На собранных плодах,
   В довольстве отдыхает
   И счастие вкушает...
   Тружусь подобно ей!
  
   Прости, ежели я тебя замучил своими стихами; проклятая метромания всему виною. К Гижицкому я не так много пишу; зато уж и он молчалив не в меру. Вот первое его письмо ко мне от ноября 23 числа 1814.
   "Любезный друг Алексей Демьянович!
   Считая со дня моего приезда из деревни Усланки (по нашествии Француз.), занялся я переводом книги с французск. языка, которую намерен я посвятить графу И. А. Безбородкову, величайшему моему благодетелю, - по сей причине и не мог к тебе во все сие время писать, теперь же прошу тебя начать вновь прежнюю нашу переписку. По неимении времени принужден сократить мою цедулку. Остаюсь и пр.".
   И только! я не сократил ни слова, не переменил ни буквы - et il m'engage à lui écrire - bon Dieu! {и он обязывает меня писать к нему - о Господи! (франц.)} Я надеюсь, что это останется между нами тайною. - В Postscriptum сказал он мне, что служит теперь в Канцелярии Статс-секретаря Молчанова. Не позабудь и ты меня уведомить, куда определишься по выходе из Гимназии.
   Помнишь ли ты Штеричей? (их было у нас три брата); старший и средний теперь офицерами в Гвардейском гусарском полку, и я их часто вижу. Когда наступит весна, то приезжай к нам в Царской Село, ich hoffe, dass du mit deinem Zeitvertreiben sehr zufrieden sein wirst {надеюсь, тебе, при твоем образе жизни, понравится (нем.)}. Только смотри, приезжай в праздник.
   Поклонись от меня твоим братцам и прежним нашим товарищам; засвидетельствуй мое истинное уважение почтенным твоим Родителям и помни о том, который не щадя ни бумаги, ни времени, из одной дружбы пишет к тебе о чем и сам не знает. Его зовут

Алексей Илличевский.

  

1815-й год

  

X

Царское Село,

Февраля 25 дня

1815 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Долго, слишком долго не получал я от тебя ответа на прошедшее письмо мое. Скажу откровенно, я даже отчаявался получить его. Кто из людей победит обстоятельства? я даже думал, что тут и конец нашей переписке. Мысль ужасная! лишиться в одну минуту всех приятностей, каковые доставляют мне дружеские письма твои... ах! один только тот может вообразить цену сей потери,
  
   Кто страждет - так, как я - под гнетом рока злого,
   Кто принужден влачить дни юности златой
   Вдали от дружества, семейства дорогого
      И родины святой.
  
   Ты хотел посетить меня на празднике. Тысячу благодарностей милому другу. Судьба не хотела этого; буду терпеливо сносить ее суровости: но ни она, ни разлука не охладят моего сердца; пусть письма сии будут залогом нашей дружбы. Гофману {Андрей Логинович Гофман, впоследствии член Государственного Совета, поступил в Гимназию в 1813 г., а оставил ее в 1815 вместе с другом своим Фуссом. Они часто вместе отправлялись в Царское Село, зимой в саночках, летом иногда пешком, к лицейским друзьям, которых у них было несколько. Я. Г.} посылаю искренний поклон - мы говорили с ним не более трех часов, но и сего довольно было, чтобы узнать непринужденную доброту его и приветливость.
   Поздравляю тебя с окончанием твоего экзамена и курса учения. О первом я наслышался много хорошего, в чем и сомневаться грехом поставляю. Знаю, что ты читал прекрасное сочинение о красоте российского слова (?) {Вопросительный знак стоит в подлиннике. Я. Г.}; знаю также, что ты сообщишь мне его, по крайней мере для прочтения. Честь и слава тебе! - О нашем говорить нечего. Стечение народа было соразмерное с нашим городом и расстоянием его от столицы. Впрочем в числе зрителей были Державин, Горчаков, Саблуков, Салтыков, Уваров, Филарет и множество профессоров и ученых. Я льстился надеждою, что ты приедешь на сей случай с Папенькою - но не тут то было!
  
   Жестокой опять надо мною
   Хотелось судьбе пошутить;
   Остался я с горькой тоскою,
   Где думал веселие пить
      Полною чашей.
   Ах! если б бессмертные дали
   Нам дар наперед узнавать
   И радость и томны печали...
   Счастливее были б стократ
      В жизни мы нашей.
  
   Между тем назначено в награждение 5 медалей. Кому то достанется получить? Но прежде ждут возвращения Государя. Для любопытства посылаю тебе программу. - Были читаны у нас и сочинения. Хотелось мне прочесть стихотворение: Весенний вечер! {Это стихотворение (перевод из III песни Le printemps d'un proscrit, poème de Michaud [Весна изгнанника, поэма Мишо.- прим. ред.]) сохранилось, быв приложено к письму. См. ниже. К. Г.}, но приказано прозаическое рассуждение: О цели человеческой жизни, которого теперь нет у меня.
   Поздравляю тебя с новым местом. {Фусс поступил в студенты Академии Наук. Отец его Николай Иванович был в то время непременным секретарем Академии, заняв это место после своего тестя Иоанна Альберта Эйлера, сына великого математика. Я. Г.} Радуюсь, если оно приносит тебе выгоды и удовольствие. Не сомневаюсь, чтоб ты познаниями своими, прилежностью и талантами не достиг всего, что только в виду себе представляешь. Скажи только мне, все ли и теперь ты так мало имеешь времени, как прежде? Прощай, мой друг! желаю тебе с сим новым годом новых успехов и нового благополучия и нового веселия на наступающей масленице. Помни, что скорые ответы твои доставляют несказанное удовольствие любящему тебя другу

Алексею Илличевскому.

  

XI

Царское Село.

Июня 21 дня,

1815 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Скажи, что значит записка твоя - нечаянный приезд - обещание посетить меня? все это исчезло в воздухе! Ошибся ли ты в расчете - обманут ли ты надеждой - или Бог знает. Ты пишешь записку от 19 июня - я получаю ее 18-го(!). Обещаешь притти завтра - по твоему в воскресенье, а по моему в субботу - но оба дня сии проходят - и тебя не видно ни в саду, ни в Лицее, ни во всем городе. Главное несчастие - ты полагал, что нельзя меня видеть в будень - и ошибся. Правда, наше свидание было бы кратко, - но все равно, все равно: для друзей всякое мгновение драгоценно.
  
      Ах! меньше житель кротких сел -
   Оратай ждет трудолюбивый,
   Чтоб благотворный дождь слетел
   На тук его цветущей нивы;
   Ах! меньше, меньше ждет пловец,
   Терпя все ужасы волненья,
   Остановиться наконец
   У пристани успокоенья,
   Предаться мирной тишине,
   Вдали от грозного ненастья,
   И прежние, как в легком сне,
   Свои воспоминать несчастья, -
   Как я, любезный друг, желал
   Тебя обнять - душа пылала -
   И что ж? Увы! я только ждал,
   А всем судьба располагала.
      Уже предстал невдалеке
   Счастливый случай, улыбаясь;
   Надежда, в розовом венке,
   Меня ласкала, усмехаясь;
   Но все прошло, как с ночью сон...
   Спешу к тебе, обнять желаю,
   И - как несчастный Иксион,
   Один лишь облак обнимаю...
   О рок! здесь снова стало там!
   Доколе течь моим слезам?
   Или сердцам напрасно биться?
   Иль невозможно двум друзьям
   Минутой счастья насладиться?...
  
   Чувства мои нелицемерны - поверь своему другу. Несчастие мое совершенно - но, признаться ли? еще надежда не совсем для меня исчезла. Я уверен - ты б не уехал, не видя возможности опять увидеться со мною. Дай Бог, чтоб это была правда!
   Нетерпеливо жду твоего ответа. Сим кончаю письмо мое. Остальное до другого раза, - в течение получаса нельзя написать более. Прости! будь уверен, что чувства мои к тебе всегда останутся одинаковы - чувствами искреннего друга.

Алексей Илличевский.

  

XII

Царское Село.

Сентября 2 дня

1815 года.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   "На силу-то собрался отвечать мне! такой ленивец!" думаешь ты, развертывая это письмо. О Monsieur le свободный человек, пользующийся весь день счастливым досугом, прошу не мерить меня своим аршином! или ты забыл, что нахожусь в Лицее - другому сказал бы я в месте учения, заточения, беспрестанных уроков и занятий, - в месте, в котором время каждый день съедается восемью часами классов, но тебе уж это известно. Господин Математик, составь из этого прогрессию: чем ближе мы к пределу учения, тем больше требуют от нас прилежания; но ты уже поверил это собственным опытом. Счастливый человек! ты уже кончил сей многотрудный опыт - а я?.. С каким восторгом пристал ты к берегу, восклицая: конец благополучну бегу! спускайте други паруса!.. когда-то я воскликну!..
   Описать ли тебе, как я провожу время? - Наше Царское Село в летние дни есть Петербург в миниатюре. И у нас есть вечерние гулянья, в саду музыка и песни, иногда театры. Всем этим обязаны мы графу Толстому, богатому и любящему удовольствия человеку. По знакомству с хозяином и мы имеем вход в его спектакли - ты можешь понять, что это наше первое и почти единственное удовольствие. Но Осень на нас, не на шутку, косо поглядывает. Эта дама так сварлива, что с нею никто почти ужиться не может. Все запрется в домы, разъедется в столицу, или куда кто хочет - а мы постоянные жители Села - живи с нею.
   Чем убить такое скучное время? Вот тут по неволе призовешь к себе науки. - Знаешь ли что я затеял? Есть книга: Плутарх для юношества, сочинение Бланшарда в 4 частях {Не в 4-х, а в 10 частях. См. Смирдинскую роспись No 3323. Эта книга в русском переводе имела три издания 1809, 1814 и 1823 гг. Я. Г.}. Она переведена на русский и дополнена многими великими мужами России. Но и сочинитель и переводчик много еще пропустили. Мне пришло на мысль издать - (рано или поздно, разумеется) - Новый Плутарх для юношества, служащий дополнением к Плутарху Бланшардову. Без великого труда набрал я 60 великих мужей, ими пропущенных. - Покамест собираю о них разные известия, а издам по выходе из Лицея. Может быть и не издам - кто знает, какие препятствия могут случиться - но и одна мечта забавляет меня.
   О Леонарде Эйлере - отношусь к тебе, как к ближайшему его родственнику - не можешь ли известить меня, напечатана ли где-нибудь жизнь его? или, если ты знаешь ее, напиши мне хоть краткое о ней понятие. Впрочем не делай этого гласным - ты видишь, что это ни что, как игрушка.
   Любезным братцам твоим кланяюсь искренно. Вилиньку благодарю за то, что он меня помнит; Егорушку за его приятное письмо. Не могу писать более - зови, коли хочешь, это письмо запискою. - Звонят в классы, несут письма на почту и я имею время толь подписаться верным твоим другом

Алексеем Илличевским.

  

XIII

Царское Село.

Сентября 22 дня

1815 г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Приятнейшее письмо твое получил я - сидя за чашкою чаю; но в этом случае я-поэт - был хладнокровнее тебя-математика: возможно ль? Я не кинул чашки под стол, не пролил даже ни капли чаю; но - окончив все как следует - распечатал письмо твое - не повторяю мной прибавленного эпитета: приятнейшее; ибо я уверен, что ты сам чувствуешь, сколько письма твои мне приносят удовольствия, не смотря на те слова, которые ты влагаешь в уста мои и которые истине (математической или какой хочешь: истина одна и та же) надлежит вычеркнуть: "опять письмо! как часто и какие длинные письма! такой скучный человек!" Скучный человек: точно! потому что говоришь против сердца. Ессе verba amici! {Это ли слова дружбы! (лат.)}
   Каков гром моего красноречия! ты, я думаю, бледнеешь, дрожишь, трепещешь... Но я подобно Зевсу-тучегонителю рассеиваю бурю и луч отрадный просиявает на небосклоне. Изъясним Аллегорию: я рассеиваю бессмыслицу и начинаю говорить о деле.
   Благодарю тебя за одобрение моего мечтательного, гигантического - для сил моих - предприятия; благодарю еще более за помощь, поданную моему неведению: не лучше ли невежеству? Предоставляю твоему милостивому произволу - или переслать мне Похвальное слово Эйлеру (с тем, что я возвращу ее как можно скорее в целости и исправности), или... боюсь вымолвить, ибо знаю, что обременю тебя великим и скучным трудом... или сообщать мне, когда соблаговолишь, хоть изредка переводы тех мест, которые именно относятся к жизни сего великого человека, выкидывая все неумеренные восклицания, похвалы и излишние

Другие авторы
  • Горянский Валентин
  • Бородин Николай Андреевич
  • Гребенка Евгений Павлович
  • Краснов Петр Николаевич
  • Вейнберг Петр Исаевич
  • Толбин Василий Васильевич
  • Бардина Софья Илларионовна
  • Якубович Лукьян Андреевич
  • Рачинский Сергей Александрович
  • Дюкре-Дюминиль Франсуа Гийом
  • Другие произведения
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Сексуальное обращение с молодыми девушками до достижения ими половой зрелости
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Символизм
  • Короленко Владимир Галактионович - В облачный день
  • Короленко Владимир Галактионович - Двадцатое число
  • Диковский Сергей Владимирович - Патриоты
  • Бичурин Иакинф - Взгляд на просвещение в Китае
  • Коржинская Ольга Михайловна - Царевич-рыба
  • Екатерина Вторая - Избранные письма
  • Григорьев Аполлон Александрович - Великий трагик
  • Толстой Лев Николаевич - Уильям Эджертон. Толстой и толстовцы
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 702 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа