Главная » Книги

Клейнмихель Мария Эдуардовна - Из потонувшего мира

Клейнмихель Мария Эдуардовна - Из потонувшего мира


1 2 3

   М. Э. Клейнмихель

Из потонувшего мира

  
   Содержание:
   "Священная лига"
   Рассказ графа Витте
   Яхт-клуб
   Генерал Черевин
   Дипломатическое событие
   Великий князь Николай Константинович
   Последние годы императора Александра II
   Рассказ моей сестры
   Любимец двора и столицы
   Эрцгерцог Рудольф
   Существовала ли в России германская партия
   1905 год
   Царица
   Благотворительный базар императрицы
   Имела ли я политический салон?
   Костюмированный бал
   19 июля 1914 года
   Павел Владимирович Родзянко
  
  
  

"Священная лига"

   Свежо предание, а верится с трудом! Нынешнее поколение едва ли слыхало об этой организации, столь сильной в свое время и служащей доказательством человеческой глупости. Товарищем мужа, лучше сказать - одним из паразитов, постоянно сопутствовавших ему в его холостые времена по ресторанам, цыганам и живших на его счет, был некий Николич-Сербоградский. Серб по рождению, он служил в австрийской кавалерии, был весь в тех долгах, которые называются "долгами чести", а на самом деле это - бесчестные долги. Затем он поступил на русскую службу и был в чине поручика Елисаветградского гусарского полка. Я его и теперь вижу пред собой, типичного гусара, с черными как смоль усами, с видом победителя, всегда готового выпить, рассказывающего бесконечные анекдоты о золотоношском гарнизоне и поющего на плохом французском языке следующие строки:
  
   На австрийской службе
   Воин не богат,
   Это всем известно, -
  
   единственная правда, вышедшая когда-либо из его уст. После смерти моего мужа я старалась держать его, насколько возможно, дальше от себя: вместо приглашений на обед я приглашала его только на завтраки и то чрезвычайно редко, но я жалела его за его бедность и давала ему взаймы одну сотенную бумажку за другой, пока в течение нескольких лет сумма не достигла 6000 рублей. Я стала колебаться, одолжать ли ему дальше. Николич обиделся и прекратил, к моему удовольствию, свои посещения. Однажды мне доложили о его приходе. Он казался помолодевшим на 10 лет, был хорошо одет, выбрит, с разноцветной кокардой в петлице. Он был настроен чрезвычайно торжественно и радостно и имел вид победителя. Целуя мне руку, он передал мне конверт со словами: "Я пришел поблагодарить вас за вашу доброту и вернуть вам 6000 рублей, которые я вам должен". Я удивленно на него взглянула: "Что это, вы наследство получили или кого-нибудь ограбили?" - невольно сорвался у меня нелестный вопрос. "Ни того, ни другого, но я нашел занятие, которое даст возможность, благодаря моим познаниям и опыту, приносить пользу обществу и обеспечить свое будущее". Мое любопытство было возбуждено. Я, не колеблясь, приняла от него долг, на возвращение которого уже перестала рассчитывать, и попросила Николича остаться у меня на завтрак. Он был так же тронут моим великодушием, как я - его неожиданной честностью. Мы разговорились на этот раз довольно дружелюбно. Сначала, очень сдержанно, он стал мне рассказывать про то, что образовалось тайное общество вроде карбонариев, поддерживаемое правительством. Цель этого общества - розыск нигилистов, донос на них, их арест и смертная казнь. Председателем этого общества был граф Боби Шувалов, тайным министром иностранных дел - князь Константин Белосельский; он сам, Николич, состоит начальником большого отдела и делает ежедневно доклады тайному министру внутренних дел князю Демидову Сан-Донато. Все члены Яхт-клуба записались в это общество, большие капиталы к нему стекаются, и он, Николич, получает ежемесячно 3000 рублей, огромная сумма для того времени.
   Немного спустя мой дядя Альфред фон Гроте, обер-гофмаршал двора, мне рассказывал, что у него есть латыш-лакей, очень услужливый, но глупый и неловкий малый. Когда однажды, потеряв терпение, мой дядя резко ему что-то заметил, латыш сказал ему с упреком: "Вы очень несправедливы по отношению ко мне, ваше сиятельство, и если я только подумаю, что я никогда не хотел на вас жаловаться..." - "На меня жаловаться, как, почему, кому?" - ""Священной лиге", - я бы получил за это много денег". Гроте расспросил своего латыша и узнал от него, что ему давали бы определенную сумму ежемесячно, если бы он подслушивал и давал сведения о всех разговорах, ведущихся у Гроте. Дяде показалось смешным подозрение, возбуждаемое им, и он посоветовал своему слуге принять предложение и этим увеличить свое жалование и бдительность.
   Наблюдать за графом Адлербергом было поручено одному фонарщику, и граф спокойно, по-философски это принял, но говорил об этом повсюду и вследствие этого впал в немилость, став жертвой злостных слухов, о нем распространяемых.
   Брат мой, полковник и флигель-адъютант Александра II, был тогда командиром одного из гренадерских полков в Москве. Однажды появился посланный графом Шуваловым офицер, чтобы вербовать среди офицеров в Москве членов лиги, рассчитывая на поддержку начальника штаба. Брат мой попросил объяснить ему цель и средства этой организации и ответил, что он уже дал присягу и не должен ее снова повторять, а поэтому не может принять участие в такой организации. Офицер ушел. Брат мой официально известил об этом происшествии своих подчиненных. Он сообщил, что к нему явился офицер с предложением основать общество, которое будто должно было заниматься тайной охраной государя, но что, по его мнению, эта организация могла бы служить только деморализации офицерского корпуса, разрушить дисциплину и создать невозможное положение в войсках. Это сообщение дошло до великого князя Владимира, высочайшего покровителя "Священной лиги", и вызвало его неблаговоление к моему брату, которое было поддержано и использовано другими, и брат всю жизнь чувствовал на себе последствия этого. Его очень поддерживал его друг князь Леонид Вяземский, также чрезвычайно отрицательно относившийся к деятельности "Священной лиги". Этот благородный человек, тип офицера-рыцаря, был впоследствии обвинен в крайнем либерализме, оттого что во время одного восстания он хотел вырвать из рук казака истязаемую им женщину. Ему было запрещено присутствовать на заседаниях Государственного совета, членом которого он состоял.
   Тщетно надеялись на то, что существование лиги останется в тайне. Члены лиги, из которых десять человек образовывали отделение, не должны были друг друга знать, а их, несмотря на это, знали все. Однажды у меня за чаем был некий Субков, известный член Яхт-клуба. Лакей пришел к нему с докладом: "Ваш охранник почувствовал себя плохо и просит разрешить ему уйти домой". Всеобщее изумление. Субков очень смутился. Оказывается, что за членами лиги следили: они боялись мести нигилистов, а потому у каждого из них был свой охранник. Этот охранник повсюду следовал за ним и, пока его господин сидел у кого-нибудь с визитом, был на обеде или на вечере, ожидал его у прислуги дома, которая его угощала, и охранник с русской наивностью того времени передавал ей самые страшные тайны этой ужасной организации. Помню такой случай. Я послала срочное письмо князю Фердинанду Витгенштейну. После долгого отсутствия мой посланный вернулся с сообщением, что он не имел возможности передать это письмо. С трогательной откровенностью, о которой я уже упоминала, камердинер князя ему сказал: "Теперь князю передать письмо невозможно, у него сидят тайные агенты".
   При подобных условиях тайная организация, конечно, вскоре перестала быть тайной.
   Еще один случай, увеселивший весь Петербург. Любимец Яхт-клуба и высшего света князь Г. принадлежал к "Священной лиге", где вздумал испробовать свои полицейские способности. Внимание "Священной лиги" было кем-то обращено на один загородный извозчичий трактир, где, по-видимому, происходили встречи нигилистов. Давшие ему поручение исследовать это дело ожидали, конечно, что он оденет подобающий случаю костюм, который даст ему возможность незамеченным проскользнуть в эту дыру. Но он не решился снять свою блестящую флигель-адъютантскую форму и в орденах и аксельбантах занял место у стола в трактире и, конечно, сейчас же привлек на себя внимание всех окружающих. Он заказывал один стакан чая за другим в надежде подслушать компрометирующие разговоры, раскрыть заговор. Ему становилось все жарче и жарче. Но никаких подозрительных разговоров он не услыхал. Наконец к нему подошел хозяин трактира и с большим почтением спросил его, не может ли он быть ему полезен, так как, по-видимому, он здесь кого-то ждет. Князь Г. растерялся, не знал, что ответить, и предпочел удалиться. Все присутствующие извозчики, встав со своих мест, низко эму поклонились, а хозяин проводил его с глубоким поклоном до саней. Князь Г. вернулся в Яхт-клуб и занял там снова свой наблюдательный пост у окна на Морскую с тем, очевидно, чтобы его больше не покидать.
   Эта тайная организация просуществовала полтора года, наделала много бед, дискредитируя высший класс общества, разрушая воинскую честь в армии и открывая широкую дорогу интриганам и бесчестным людям для их темной деятельности.
   Когда граф Дмитрий Андреевич Толстой был назначен министром внутренних дел, он согласился на принятие этого поста лишь после того, как ему предварительно было обещано уничтожить "Священную лигу".
  

Рассказ графа Витте

   За три года до войны я была в Биаррице, где часто встречалась с супругами Витте. Однажды, когда я обедала у них на прекрасной вилле на Рю де Франс (кроме меня присутствовала еще дочь Витте и ее муж, Нарышкин, со своей матерью), заговорили об одном слухе, распространяемом в городе, и один из присутствующих заметил: "Легковерию публики, поистине, нет границ". - "Совершенно верно, - возразила я. - Знаете, Сергей Юльевич, ведь в свое время утверждали в Петербурге, что вы являлись изобретателем этой невероятной, бессмысленной "Священной лиги", и находились достаточно глупые люди, поверившие этому". Сколь же велико было мое изумление, когда я заметила, что граф Витте побледнел и на мгновение закрыл глаза; его лицо передергивалось, и он с трудом вымолвил:
   - Ну, да, это - правда. Эта безумная, бессмысленная мысль зародилась впервые именно у меня. Теперь я невольно краснею, вспоминая об этом, но тогда я был очень молод и не знал ни жизни, ни людей. Я был маленьким, безвестным начальником станции Фастов. Это было в Киеве. 1 марта 1881 года, после тяжелого рабочего дня, пошел я в театр. Тщетно ждали начала представления. Наконец на сцене появился управляющий театром и прочитал телеграмму потрясающего содержания: "Император Александр II убит нигилистом, бросившим в него бомбу, оторвавшую ему обе ноги". Невозможно передать то волнение и боль, которые вызвало у присутствующих это страшное известие. Александр II, царь-освободитель, был очень любим всеми слоями общества, и любовь эта была следствием целого ряда предпринятых государем либеральных мер, предшествовавших столь ожидаемой конституции. Я вернулся домой, дрожа, словно в лихорадке, и сел писать длинное письмо моему дяде, генералу Фадееву, военному корреспонденту "Голоса", интимному другу графа Воронцова-Дашкова. Я описал ему мое душевное состояние, мое возмущение, мое страдание и выразил мнение, что все мои единомышленники должны были бы тесно окружить трон, составить дружный союз, чтобы бороться с нигилистами их же оружием: револьверами, бомбами и ядом. Что надо, подобно им, создать свою организацию, в которой, как у них, каждый член был бы обязан привлечь трех новых, и каждый из новых в свою очередь тоже трех и т.д. Тридцать членов составляют отделение с вожаком. Я писал страницу за страницей, не перечитывая написанного. В то время мне моя мысль казалась ясной, простой, легко исполнимой. На следующий день это письмо было мною отправлено. С большим подъемом духа принес я присягу новому монарху, посещал немало панихид по Александру II, а затем снова погрузился в свои ежедневные занятия, не вспоминая более о моем письме... Прошли месяцы. Вдруг я получаю от моего дяди Фадеева телеграмму: "Приезжай немедленно. Приказ о твоем отпуске послан твоему начальству". Я не верил своим глазам, когда курьер принес мне приказ немедленно явиться к начальнику дистанции. Дрожа от волнения, зашел я в кабинет моего высшего начальства, доступа куда не было таким маленьким служащим, как я. Я заметил в чертах начальника некоторую неуверенность и замешательство: "Я получил от министра путей сообщения, адмирала Посьета, приказ дать вам отпуск и возможность поездки в Петербург. Знаете ли вы, зачем вас вызывают?" - спросил он меня. Я откровенно ответил, что не имею никакого представления. "Странно... Нужны вам деньги на дорогу? Я готов вам дать сколько надо". Я поблагодарил и отказался. "Ну, поезжайте. Счастливый путь, но все-таки все это странно", - повторил он, измеряя меня недоверчивым взглядом. Мне это казалось еще более странным, чем ему.
   На вокзале в Петербурге встретил меня мой дядя. Мы поехали к нему, и там, за самоваром, разрешилась эта загадка. Письмо мое, о котором я уже давно не думал, написанное мною в каком-то лихорадочном состоянии, было передано моим дядей графу Воронцову-Дашкову, очень ему понравилось, и он его вручил Александру III, которому тоже понравилась счастливая мысль образовать тайное общество охраны престола. Он отправил мое письмо своему брату, великому князю Владимиру, начальнику Петербургского военного округа, с предписанием испытать и разработать мой проект.
   - Сегодня вечером я повезу тебя на Фонтанку, - сказал дядя, - к Павлу Шувалову (в петербургском обществе его знали под именем Боби). Он начальник нашего союза, и ты познакомишься там с главными членами "Священной лиги".
   Впервые переступил я порог одного из роскошных аристократических домов, что произвело на меня большое впечатление. Впервые также находился я в обществе тех высокопоставленных особ, с которыми впоследствии мне было суждено так часто встречаться. Там тогда находились великие князья Владимир и Алексей, начальник Генерального штаба князь Щербачев, кавалергард ротмистр Панчулидзев и хозяин дома. Меня приняли очень сердечно, чествовали меня за мою гениальную идею и сообщили мне, что мой проект разработан и составлен уже отдел (из десяти человек), что члены будут вербоваться как в России, так и за границей, и таким путем образуется мощная организация. Мне показали тайный знак этого союза и привели меня к присяге. Я должен был перед иконой клясться, что все свои силы, всю свою жизнь посвящу этому делу, и я, как и все другие члены, должен был дать обещание, в случае если это понадобится, не щадить ни отца, ни матери, ни сестер, ни братьев, ни жены, ни детей. Вся эта процедура, происходившая в роскошном кабинете, среди разукрашенных серебром и оружием стен, произвела на меня, провинциала, глубокое впечатление. Но я был окончательно наэлектризован, когда раскрылась дверь в столовую, - никогда раньше не видал я столько изысканных блюд. Вино лилось рекой, и я был слегка навеселе, когда великий князь Владимир мне сказал: "Милый Витте, мы все решили дать вам заслуженное вами почетное поручение. В настоящее время французское правительство отказывается выдать нам нигилиста Гартмана. Мы послали гвардии поручика Полянского в Париж с приказом уничтожить Гартмана. Поезжайте завтра наблюдать за Полянским, и если он не исполнит своей обязанности, то убейте его, но предварительно ждите нашего приказа. Вы всегда найдете возможность вступить с нами в сношения через нашего агента в Париже; агент этот пользуется нашим полным доверием и стоит во главе нашей организации за границей. Вы можете его ежедневно видеть у Дюрона, Бульвар де ла Маделен. Советуйтесь с ним во всех трудных случаях". Когда я спросил его имя, великий князь сказал: "Дайте ему себя узнать нашим тайным знаком, и он сам назовет вам свое имя". Мне дали 20 000 рублей. Никогда ранее не видал я столько денег.
   На следующий день дядя доставил меня на вокзал. У меня сильно болела голова после выпитого накануне вина, и только в Вержболове пришел я окончательно в себя и начал разбираться в странном происшествии, в которое я был вовлечен. Я не мог себе представить в то время, когда я посылал дяде мое школьническое письмо, чтобы оно могло дать результат такого государственного значения. В то же время я был в ужасе от назначенной мне роли и от данной мною страшной, связывающей меня клятвы. Перспектива пролить человеческую кровь приводила меня в содрогание.
   Наконец, я приехал в Париж и остановился в назначенной мне великим князем гостинице в Quartier Latin [Латинском квартале (фр.)]. Три дня сряду завтракал и обедал я за столом в близком соседстве с человеком, которого, быть может, должен был убить. На третий день вечером моя будущая жертва приблизилась и сказала: "Я - Полянский. Я получил от члена нашей организации извещение, что вы сюда посланы для того, чтобы меня убить, если я не убью Гартмана. Должен вам сообщить, что все, предпринятое мною в этом направлении, увенчалось успехом, - я нанял убийцу и жду распоряжений из Петербурга, но я их еще не получил и думаю, что будет лучше, если мы с вами поговорим откровенно. Я решил исполнить возложенное на меня поручение, и поэтому я не думаю, что паду вашей жертвой. Мы будем иметь время и возможность спастись". Я был очень рад этой встрече, - я никого не знал в Париже, страшно скучал, и впервые провел приятный вечер в обществе товарища по "Священной лиге", который, прежде чем убить или быть мною убитым, пошел со мной в театр, а затем в ресторан поужинать.
   На следующее утро все было еще по-прежнему, и я вдруг вспомнил, что мне было приказано идти к Дюрану, где я должен встретить таинственную особу, которая мне даст необходимые указания. Я сел за маленький столик у Дюрана и делал каждому входящему наш таинственный знак, чтоб обратить на себя внимание. Одни проходили, не глядя на меня, мимо; другие, казалось, были несколько изумлены и, так как я довольно часто повторял эти знаки, думали, вероятно, что я страдаю эпилепсией. Я уже начинал терять всякую надежду, как вдруг один субъект с большими черными глазами и неприятной внешностью, проходя мимо моего стола и заметив мои знаки, ответил на них, - это был тот, кого я искал. Он подсел ко мне и назвал себя - Зографо. Затем он мне сказал, что, по его сведениям, усилия посольства увенчались успехом, удалось доказать, что нигилист Гартман - обыкновенный уголовный преступник и что вследствие этого он будет выдан французским правительством. Таким образом, нам не пришлось совершать убийства.
   Приказы центрального комитета передавались в Париж через князя Фердинанда Витгенштейна, бывшего также членом этого тайного общества. Мы провели эту ночь в одном из увеселительных заведений Парижа. Я оставался в Париже еще неделю, весело тратя и свои, и "Священной лиги" деньги. Когда я вернулся в Петербург, я заметил, что интерес ко мне сильно охладел. Меня уже не приглашали в высшие круги нашего тайного союза, и я возвратился на свое место начальника дистанции, где я оставался довольно долго.
   Мне вспоминается другой случай на ту же тему, случай, доказывающий легкомыслие одних и безалаберность других. Много лет бывал я довольно часто на обеде у моего старого друга Дурново на Охте (вблизи Петербурга). Не помню как, но в разговоре мы коснулись "Священной лиги". Дурново сказал мне: "Чтобы судить об этом предприятии, как и вообще обо всем на этом свете, нужно на него взглянуть с исторической точки зрения. Скажу вам, что эта лига, несмотря на ее несовершенные стороны и часто глупые промахи, которые я признаю, оказала государству большие услуги. Так, например, мы должны быть благодарны исключительно нашей лиге за раскрытие большого заговора, имевшего целью похищение наследника цесаревича Николая, ей только мы должны быть благодарны за спасение нашего будущего монарха. Впрочем, Рейтерн, который здесь присутствует, может вам об этом подробнее передать, если он к этому расположен".
   Полковник Рейтерн, флигель-адъютант государя, залился гомерическим смехом.
   - Я расскажу вам эту темную историю. Однажды я ужинал с одним моим приятелем, судебным следователем. Стоял ноябрь, погода была отвратительная, меня лихорадило, и кроме того я проиграл много денег в Яхт-клубе. Приятель мой также жаловался на ревматизм. "Если только подумать, - воскликнул он, - что есть такие счастливцы, которые увидят завтра лазурное море, голубое небо в то время, как мы еще много месяцев обречены на сидение в этой слякоти". И тут вдруг на меня снизошло как бы откровение. У меня не было денег, и поездка на юг была для меня совершенно недоступна. Что если бы я получил туда поручение, но каким образом? Сначала в шутку стали мы придумывать "широкий заговор", который дал бы нам возможность получить назначение расследовать это дело и съездить в Италию. Но постепенно этот план стал принимать более реальные формы, и я, хорошо зная князя Белозерского, Павла Демидова и других, уверил моего собеседника, что их вполне возможно в этом убедить. Мы сочинили анонимные разоблачения с вымышленными подписями, и я очень забавлялся, видя, как все эти наши доморощенные Шерлоки Холмсы были нами одурачены. Боби Шувалов, человек неглупый, но морфинист, постоянно одержимый какой-нибудь навязчивой идеей, отвел меня однажды в Яхт-клубе в сторону и спросил, возьму ли я на себя поездку в Рим с тем, чтобы поговорить с итальянской полицией о заговоре, изобретенном моей фантазией. Шувалов находил, что я очень подхожу к этому поручению, и сказал, что он убежден в прекрасном исходе моей поездки. Я выразил ему свое согласие, но поставил условием, чтобы мне сопутствовал опытный следователь. Видите, как признаюсь я вам через 15 лет, что я вас всех водил за нос?
  

Яхт-клуб

   Барон Бартольд Гюне, женатый на прелестной дочери бывшего американского посла в Петербурге, мисс Лотроп, рассказал мне следующее. Когда он в 1920 году находился в Париже, к нему обращалось много русских, принадлежащих к высшему обществу, с предложением принять участие в возобновлении Яхт-клуба под председательством Сазонова. Было уже подыскано помещение, велись переговоры с русским поваром, который должен был блинами, пирогами, битками и ухой укрепить патриотические и национальные чувства. Но отсутствие солидарности, явление обыкновенное у нас, русских, и тут сказалось, и из этого начинания ничего не вышло. И в этом решительно никого нельзя обвинить: ни союзников, ни неприятеля, ни масонов, ни даже немецкий генеральный штаб, так как никто из них в этом деле не принимал никакого участия,
   Яхт-клуб - какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике - он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: "В Яхт-клубе говорят... в Яхт-клубе находят... в Яхт-клубе решили..." Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича, и общение с ними остальных членов послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и, наоборот, свергали нежелательных лице их высоких постов. Приятная жизнь, возможность продвинуть в высшие сферы своих близких делали членов Яхт-клуба какими-то избранными существами.
   В России было два рода близких к его величеству людей: одни, выдвинутые счастливым случаем, другие - члены Яхт-клуба, особые существа, которые всего достигли.
   Оттуда именно в течение многих лет выбирались кандидаты на высокий административный или дипломатический пост, а также начальники гвардейских дивизий и корпусов. За членами Яхт-клуба ухаживали, заискивали, так как они могли легко оказать протекцию. Клуб обыкновенно утверждается для совместного времяпрепровождения, для более приятного и дешевого стола, но нигде никогда, за исключением клубов времен Французской революции (якобинцев, жирондистов и др.), не было такого единодушия и единомыслия, как в петербургском Яхт-клубе. Он был телом, одухотворенным высшими гвардейскими чинами. Видя в моем доме разные поколения наших военных - брат мой и муж были тоже военными, - я часто удивлялась военной этике, царившей среди них. Так, например, мне совершенно понятно, если обесчестившего военный мундир обязывают его снять. Но меня нередко поражало, что офицер, совершивший тот или иной поступок, обесчестивший мундир, менее был порицаем, чем тот, кто сообщил о его провинности. Против этого последнего направлялось все возмущение, вся злоба и месть как всей военной корпорации, так и отдельных ее членов или частей. Что касается самого виновника, то, задав ему головомойку, всеми силами старались загладить его преступление, клялись, что ничего подобного он не совершил, и тем делали невозможным существование того, кто сообщил о провинившемся.
   Русский может быть плохим сыном, братом, отцом или мужем, но он всегда хороший товарищ. С детства в душе его чувство товарищества доминирует над всеми остальными чувствами. В школе, в гимназии, в кадетском корпусе развивается в нем это чувство. Впоследствии в полку он узнает, что разорить свою семью дело не важное, но преступно не помочь своему товарищу, поручившись за него не только своею, но, косвенно, и матери, и жены подписью на его векселе. В полку гвардейских гусар поручительство друг за друга требовалось совершенно открыто, официально. Я знала семьи, гордившиеся блестящей формой своих сыновей и братьев и затем проливавших горькие слезы при продаже своих домов, имений, драгоценностей для уплаты долгов, сделанных товарищами их сыновей или братьев. Так было, когда князь Павел Лобанов сделал долг в 800 000, - уплата этой суммы была принудительно распределена между его товарищами по полку, из которых многие должны были вследствие этого покинуть службу и прозябать в деревне.
   Когда в октябре прошлого года я была в Мюнхене, я встретила там турка Азис Бея, которого я тридцать лет не видала и которого я знала молодым, элегантным адъютантом султана. Он был прикомандирован в качестве атташе к Кавалергардскому полку, и в течение пяти лет Азиса можно было встречать во всех элегантнейших салонах и ресторанах Петербурга, на бегах и на скачках. Красивый малый, безупречный кавалер, хороший танцор - он пользовался успехом, и, так как ко всему он был еще и смелым игроком, его очень любили в Яхт-клубе. Я встретила его старым, больным, без средств; он вел в Мюнхене жизнь, полную лишений, и изнемогал под бременем своих воспоминаний. С безразличием мусульманина-фаталиста он был равнодушен к гибели своей и нашей родины и только повторял без конца: "Все пропало... все пропало... мне все безразлично... мне все равно... меня больше ничто не интересует..." Однажды он все-таки меня спросил, процветает ли по-прежнему Яхт-клуб? Я взглянула на него с изумлением: "Что за странный вопрос, Азис Бей, как вы можете предполагать, что при большевиках может существовать Яхт-клуб? Там теперь находится какое-то революционное учреждение. На том самом месте, откуда вы и остальные члены клуба часами наблюдали за движением на Морской, я видела пишущих на машинках женщин".
   Азис начал сильно волноваться, и какие-то странные, неожиданные звуки заклокотали в его горле. Он схватился за голову - казалось, фатализм его покинул - и вскрикнул: "Аллах, Аллах, возможно ли это, я не могу этому поверить. Как! эта изысканная, столь могучая организация, эти люди, все знавшие, всемогущие, эти избранные люди более не существуют? Что за несчастье, что за несчастье! Тогда Россия, конечно, погибла, все пропало, все. Но, ради бога, скажите мне, куда ходит теперь Сергей Белосельский? Где проводит вечера Влади Орлов? Где устраивает свои партии в покер князь Борис Васильчиков? Аллах, Аллах, какое несчастье".
   Я старалась его успокоить, говоря, что Сергей Белосельский нашел себе клуб в Лондоне, что Влади Орлов поселился в Париже, что князь Борис Васильчиков находится в Бадене, в санатории, и в настоящее время не играет в покер.
   На следующий день побледневший и осунувшийся Азис мне сказал, что он всю ночь не мог уснуть, и я убедилась, что гибель Яхт-клуба была для него важнее и ужаснее гибели четырех государств.
  

Генерал Черевин

   Недавно была я в обществе ярого антисемита, правдивого, уважаемого человека, но, подобно всем фанатикам, носящего шоры, считающего погромы законным и естественным явлением. Я много с ним спорила по этому поводу. Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это еще не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей. С детства относилась я отрицательно ко всяким притеснениям, и не признавала чувства ненависти и несправедливости.
   Избранный председателем комиссии по еврейскому вопросу, граф Пален начал следующими словами свой доклад Александру III, самому антисемитскому из правителей: "Ваше величество. Евреи всегда обращались с нами так, как евреи обращаются с христианами, но христиане никогда не относились к евреям по-христиански".
   Приведу одно происшествие, имевшее свое начало в моем доме, происшествие, характеризующее наше правительство того времени. У Александра III был любимец - генерал Черевин, стоявший во главе охранного отделения. Он пользовался неограниченными полномочиями. Он соединял в себе всю автократическую власть, и никогда еще ни один азиатский деспот так широко ею не пользовался, как он. Он был другом моего мужа и жил против нас, на Сергиевской. Однажды, когда он пришел к нам на обед, у нас находился Никита Всеволожский, а также Лубков. Едва мы вошли в столовую, лакей сообщил, что флигель-адъютант полковник Б. желает видеть генерала Черевина. Прошло довольно много времени, пока Черевин вернулся к нам и приказал лакею немедленно привести начальника его канцелярии, жандармского полковника.
   - Что случилось? - обратились мы к нему с вопросом.
   Черевин, выпив несколько рюмок вина и придя в хорошее настроение, рассказал нам как нечто совершенно обыденное, что друг его явился к нему за помощью по следующему делу. Г-жа С. вела процесс с Т. Процессом этим руководил адвокат-еврей, который должен был вскоре произнести свою защитительную речь, и было очевидно, что Т. выиграет процесс. Г-жа С, предвидя это, обратилась своевременно к Черевину. "Я не стану ломать себе голову и очень просто помогу г-же С. Этой же ночью я велю арестовать проклятого жида как политически неблагонадежного, и он отправится на прогулку в Сибирь; когда же здесь сумеют очнуться и доказать его невинность, я верну его обратно", - сказал Черевин. "Но ведь это низость, - воскликнула я, - я думаю, что вы шутите; умоляю вас, скажите мне, что это только шутка". - "Нет, я вовсе не шучу: не могу же я ставить на одни и те же весы моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным".
   - Во всяком случае весы ваши - не весы справедливости, - сказала я и стала просить Лубкова и Белопольского меня поддержать. Оба они смутились, так как оба трепетали перед всесильным Череви-ным, часто и ранее отказывавшим им в их не менее законных просьбах.
   Я была подавлена этим скверным поступком, имевшим место в моем доме, и казалась себе самой причастной к нему. Я все старалась вернуться к этому вопросу, но Черевина это разозлило. Он много пил и встал полупьяным из-за стола. В это мгновение было доложено о прибытии жандармского полковника. Черевин уединился с ним, прося бумагу и чернила. И таким образом была решена судьба несчастного Б. С этого дня Черевин стал относиться ко мне с предубеждением.
   Что касается несчастного адвоката Б., то я впоследствии слыхала следующее: жена его в день ареста мужа от волнения выкинула и умерла; три месяца спустя Б. вернулся из ссылки.
   Вскоре после этого он уехал в Париж, где и поныне живет.
  

Дипломатическое событие

   Те, которым редко приходится бывать у послов, министров, вообще сильных мира сего, принимают на веру все, что касается этих господ, и придают большое значение их словам и делам. Если бы только знали, сколько ребячества кроется часто за этими хловами и делами! Вспоминаю я очень интересную историю, о которой много говорилось в Петербурге и которую я лишь впоследствии узнала.
   В царствование Александра III директором государственного банка был Ламанский, считавшийся хорошим финансистом. К несчастью, он был женат на мало привлекательной женщине. Она была чрезвычайно поверхностна и имела страстное желание проникнуть в высшие сферы, питавшие к ней мало симпатии и энергично противившиеся всем ее попыткам. Эта супружеская пара страдала манией давать великолепные обеды, к которым обыкновенно приглашалось несколько министров и послов. Последние обыкновенно отказывали и посылали вместо себя каких-либо заместителей, и бедные Ламанские, таким образом, вводили себя постоянно в расход для людей, которых они не приглашали и которые являлись в последний момент занимать места не явившихся сильных мира сего. Однажды на один из своих званых обедов они пригласили французского посла маркиза де Монтебелло и немецкого - генерала фон Вердера. В числе других, менее высокопоставленных гостей находился и граф Рекс, секретарь немецкого посольства, и многие посланники и секретари различных иностранных миссий. Маркиз де Монтебелло, не принявший бесчисленного количества приглашений в этот дом, на этот раз решил прийти. Но так как ему хотелось как можно скорее оттуда убраться, он попросил секретаря французского посольства графа Бовине, чтобы он к концу обеда прислал ему несколько слов, на основании которых он мог бы, сославшись на важные безотлагательные дела, покинуть дом. Генерал Вердер тоже получал от Ламанских много приглашений, но и на этот раз он решил не пойти. Простосердечный и прямой, он недолго подыскивал предлог к отказу, а просто послал своего лейб-егеря сказать, что он экстренно вызван в Гатчину к императору. Затем он преспокойно поехал к г-же П., в чьем доме он большей частью проводил свои вечера. Французского посла Ламанский встретил уже в передней. В то время Александр III вел очень замкнутую жизнь в Гатчине, редко приезжал в город и почти не видался с послами. Поэтому вызов генерала Вердера мог бы послужить поводом для толков в каком-то важном политическом событии. Задумавшись над этим, граф Монтебелло стал очень молчаливым и озабоченным, не произнес в продолжение всего обеда ни слова, ел и пил мало, и, когда он встал из-за стола, ему передали условленную записку от графа Бовине, призывающую его немедленно в здание посольства. Ламанский его проводил до двери, и когда он вернулся обратно, то увидел замешательство на лицах присутствующих. Образовались перешептывающиеся группы, сопоставлялся вызов Вердера в Гатчину с внезапным уходом французского посла. Предвидели европейский конфликт. Мужчины и женщины окружили Ламанского, прося у него совета, какие бумаги им купить, какие продать. Постепенно гости один за другим исчезали с тем, чтобы поскорее поделиться в клубе или в своих семьях назревающими событиями, и артисты и певцы, приглашенные для увеселения общества, нашли пустой зал и г-жу Ламанскую всю в слезах.
   Граф Рекс направился в Яхт-клуб, где нашел графа Бовине спокойно играющим в безик. Он его окликнул и сказал ему торжественно: "Я не имею права вам много рассказать - это профессиональная тайна, но как старый товарищ я позволю себе дать вам совет: не оставайтесь здесь, идите немедленно в посольство, - ваше присутствие там необходимо". - "В чем дело?" - спросил Бовине. Рекс, приняв таинственный вид, произнес: "Профессиональная тайна". Бовине, совершенно забыв о своем послании к Ламанскому, поспешно направился в посольство, где ему сообщили, что посол о нем справлялся и уехал весьма раздраженный, дав кучеру адрес г-жи Кутузовой-Толстой.
   Я была там в то время с графом де Вилла Копсало, испанским послом. Дверь раскрылась, и вошел с чрезвычайно озабоченным видом Бовине, не хотел садиться и спросил, не был еще здесь посол. Пять минут спустя появился маркиз де Монтебелло и спросил, не был ли здесь Бовине. В полночь вернулся из Яхт-клуба Кутузов-Толстой и сообщил об обеде у Ламанских. Не было никакого сомнения: политический горизонт заволакивался тучами.
   После бессонной ночи утром маркиз де Монтебелло вспомнил, что барон Марохети, итальянский посол, друг его детства, должен быть предупрежден о шагах, предпринимаемых его коллегами и их немецкими союзниками. Как он впоследствии весьма остроумно нам рассказывал, он вошел к Марохети, когда тот лежал еще в постели, и сказал ему: "Милый, прекрасный друг мой Марок, политика разрознила наши страны, но я уверен, что наши сердца не могут быть разделены. Я взываю к нашей старой дружбе. Скажите мне, для чего генерал Вердер ездил в Гатчину?" Марохети, ужинавший до поздней ночи в обществе прекрасных дам, был еще спросонок и, протирая глаза, ответил: "Уверяю вас, я об этом ничего не знаю". - "Марок, милый друг, скажите мне хоть то, что можете, дайте хоть намек". - "Но клянусь, что ничего не знаю по этому поводу". - "Как, от вас все скрыли? Так и должно было случиться с вашими новыми союзниками, пруссаками". И он холодно оставил комнату.
   Марохети пришел в себя. Неужто действительно с ним сыграли такую игру? Что от него скрывают? И, желая все это разъяснить, он решил лично отправиться к генералу Вердеру. Немецкий посол принял весьма радушно своего итальянского коллегу. Марохети, будучи из рода Макиавелли, не коснулся прямо вопроса, а хотел дипломатическим образом вызвать Вердера на откровенность. Он подошел к письменному столу, на котором стоял портрет Александра III, и сказал: "Какой великолепный портрет императора, какое симпатичное лицо. Давно ли вы его видели в последний раз?" Прямодушный Вердер стал припоминать, желая быть точным: "Кажется, месяцев пять тому назад, но, погодите, я справлюсь по моему календарю, где я все записываю. Вот здесь помечено: как раз пять месяцев и четыре дня". "И это действительно было в последний раз, что вы его видели?" - спросил Марохети, испытующе на него глядя. Вердер задумался. Марохети ликовал - вот, наконец он все узнает. "Не совсем, - произнес, колеблясь, Вердер, - я..." "Ах так!" - воскликнул Марохети. "Да, вы правы, я его еще раз после этого видел, но только издали на улице, когда он проезжал с вокзала в Зимний дворец, - это я забыл занести в мой календарь".
   Наконец, был брошен луч света на эту темную историю; маркизу де Монтебелло не составило особенного затруднения открыть источники и при посредстве их узнать, что генерала Вердера в тот вечер в Гатчине вовсе и не было.
   Достойны сожаления во всей этой истории лишь жертвы биржи, потерпевшие большие убытки.
  

Великий князь Николай Константинович

   "Таинственные личности XVIII века", - так звучит заглавие книги Карповича. В этой книге говорится о людях, о делах которых мнения разделяются и личности коих еще не вполне выяснены, как, например, Калиостро, Лжедмитрий, шевалье Эон, княжна Тараканова и другие. Я в свою очередь хотела бы поговорить об одной личности, которую я хорошо знала с дней ее юности и которой будущий историк скорее предоставит место в царстве легенд, чем в истории. Я говорю о великом князе Николае Константиновиче, который, после тридцатилетней ссылки в Сибири и в Бухаре, умер в прошлом году. Об этом великом князе существуют разноречивые мнения: одни считают его жертвой своих либеральных идей, другие приписывают ему самые страшные преступления, третьи считают его филантропом и ученым. Во всяком случае - факт, что сарты чтили в нем благотворителя их страны, так как он затратил большую часть своего состояния на устройство скромных водяных бассейнов, которыми он пустынную почву Ферганы обратил в плодородную.
   Он был старшим сыном великого князя Константина; я уже говорила о нем в моих мемуарах и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. Вся дрожа, побежала я к моей старшей подруге, графине Комаровской. Она была так же, как я, возмущена, бросилась к полковнику Мирковичу, воспитателю великого князя. Когда он появился на месте происшествия, бедная овечка лежала вся в крови, а великий князь казался очень доволен своим делом. В ответ на упреки своего воспитателя он только пожал плечами. Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
   Проходили годы. Великая княгиня попыталась устроить брак своего сына с прелестной принцессой Фредерикой Ганноверской, но последняя была влюблена в адъютанта своего отца барона Павла фон Рамингена, за которого она впоследствии вышла замуж.
   Я вышла замуж за графа Николая Клейнмихеля, бывшего полковником Преображенского гвардейского полка, и редко встречалась с великим князем Николаем Константиновичем. Он стал меценатом и, под руководством директора музея Григоровича, давал большие суммы на закупку картин и антикварных вещей. Много говорили об его связи с американкой, кокоткой Фанни Леар, написавшей очень интересную книгу об этом времени.
   После моего замужества моя сестра заняла мое положение при великой княгине и собиралась с нею ехать в Штутгарт на свадьбу великой княжны Веры, выходившей замуж за принца Вюртембергского. Когда сестра пришла со мной проститься, она рассказала мне, что в Мраморном дворце похищены при помощи какого-то острого орудия три крупных бриллианта с иконы, подаренной императором Николаем I своей невестке. Придворные и слуги были чрезвычайно этим взволнованы. Никого и всех подозревали, полиция непрерывно пребывала во дворце. Была назначена большая награда за поимку преступника. Икона эта находилась в комнате великой княгини, куда имели доступ только врачи, придворные дамы и два главных камердинера. Великая княгиня уехала в Штутгарт, после чего вскоре разыгралась драма. Во главе департамента полиции была тогда одна из выдающихся личностей России - граф Петр Шувалов, принимавший участие в Берлинском конгрессе. Это был приятный человек, чрезвычайно зоркий, притом очень благожелательный и справедливый. Я никогда не слыхала, чтобы он к кому-нибудь был несправедлив. Но, вследствие разногласий на политической почве, между ним и великим князем Константином Николаевичем установились неблагожелательные отношения. Граф Шувалов был за необходимость союза с Германией, великий князь, будучи славянофилом, ненавидел высшие слои общества, был демократом, как это часто бывает с принцами, желающими равенства для всех, под условием, чтобы за ними все-таки оставались данные им преимущества. Я вспоминаю об одном столкновении этих двух государственных деятелей в Государственном совете. Речь шла о балтийских провинциях. Великий князь поддерживал русификацию их до крайности, Шувалов придерживался противоположного мнения. По окончании заседания великий князь ядовито сказал: "До свидания, господин барон". Граф Шувалов низко поклонился и ответил, не менее ядовито, по-польски: "До свидания, ясновельможный пан", что служило намеком на ту политическую роль, которую молва несправедливо приписывала великому князю в 1862 году, в бытность его в Польше.
   После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю. Как он мне лично передавал, его намерения были самые благожелательные. Он хорошо знал, что ему придется разбить сердце отца, и душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь не понял добрых намерений Шувалова и, обругав его, сказал: "Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне, ваша жажда мести хочет его обесчестить. Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения". Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
   Почти в то же время арестовали капитана Ворпоховского, адъютанта и неразлучного спутника Николая Константиновича, человека распутного, развратившего великого князя. После недолгих уверток он сообщил, что великий князь передал ему бриллианты с поручением отвезти их в тот же вечер в Париж. Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на котор

Другие авторы
  • Гиппиус Владимир Васильевич
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Щеголев Павел Елисеевич
  • Энсти Ф.
  • Волков Федор Григорьевич
  • Кокорев Иван Тимофеевич
  • Шувалов А. П.
  • Соловьева Поликсена Сергеевна
  • Христофоров Александр Христофорович
  • Арнольд Эдвин
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Дама и фефела
  • Алданов Марк Александрович - Ванна Марата
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Из "Дневника"
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Урбанисты
  • Пушкин Александр Сергеевич - Ник. Смирнов-Сокольский. Судьба одного автографа
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич - В Светлую ночь...
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ночь на рождество Христово. Русская повесть девятнадцатого столетия
  • Неверов Александр Сергеевич - Н. Степной. Семья. Роман в трех частях под редакцией и с предисловием Евг. Лукашевича.
  • Погорельский Антоний - Погорельский Антоний: биобиблиографическая справка
  • Подъячев Семен Павлович - Зло
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 1070 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа