Главная » Книги

Крашенинников Степан Петрович - Описание земли Камчатки. Том второй, Страница 4

Крашенинников Степан Петрович - Описание земли Камчатки. Том второй


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

ь премудро устроил, и которого должно как почитать, так и любить за власть его и благодеяние, но они наотрез ему ответствовали, что никогда о том не помышляли, и как любви, так и страху не чувствовали, и не чувствуют.
   О боге рассуждают они, что он ни щастию, ни нещастию их не бывает причиною, но все зависит от человека. Свет почитают вечным, души бессмертными, которые с телом соединившись восстанут, и вечно жить будут в таких же трудах, как и на здешнем свете, токмо с тою выгодою, что будет там во всем вящшее изобилие, и никогда не имеют терпеть голоду.
   Все твари до малейшей мухи после смерти восстанут, и под землею жить будут. Свет поставляют плосковидным. Под землею полагают подобное нашему небо, а под небом другую землю. Нашу землю почитают за изнанку подземного неба; когда у нас бывает лето, тогда у них зима; а когда у них лето, то у нас зимнее время.
   О воздаянии будущем сие токмо говорят, что бедные здешнего света будут там богатыми, а богатые убогими. А чтоб бог за грехи наказывал, того по их мнению не надобно: ибо, говорят они, кто худо делает, тот терпит и отмщение.
   А почему они такие предания и от кого приняли, о том сказывают следующую баснь: будто в подземном свете, куда люди по смерти преселяются, есть великой и сильной камчадал Гаечь именем, которой родился от Кутхи, и прежде всех на Камчатке умер; жил в подземном свете один по тех пор, пока две дочери его умерли, и к нему преселились; и будто он, желая научить свое потомство, приходил на наш свет, и, взошед к ним на юрту, о всем том, чему ныне камчадалы верят, рассказывал. Но понеже многие от того страху, что мертвой к ним приходил, скоро умерли, то камчадалы начали потом юрты свои оставлять, в которых человек умрет, и новые строить, чтоб мертвой, пришедши к ним по подобию Гаеча, не нашел нового их жилища {Этот факт подтверждается и ранее собранными материалами. Так, в донесениях капитана Беринга от 1730 г. сообщается, что камчадалы оставляли жилище после умерших. Кроме того, тяжело больных, несмотря на время года, вывозили в лес, оставляя им небольшое количество пищи. (В. Бахтин. Русские труженики моря. Первая морская экспедиция Беринга. СПб., 1890, стр. 93). Подобное обращение с больными акад. Л. С. Берг связывает с обычаем добровольной смерти (Л. С. Берг. Открытие Камчатки и экспедиции Беринга. М.-Л., 1936, стр. 91, 92-94). - В. А.}.
   Сей Гаечь, по их объявлению, есть главной в подземном свете. Принимает всех камчадалов умерших; и кто прибудет в новой и богатой собачьей куклянке, и на хороших собаках, тому дает худое платье и худых собак, а кто в худом платье и на худых собаках, тому дарует хорошее платье, хороших собак и хорошее отводит место к поселению. Тогда умершие начинают строить себе юрты и балаганы, упражняются в звериной, птичьей и рыбной ловле, пить, есть и веселиться по-здешнему, токмо с тем различием, что они на оном свете такого, как здесь, беспокойства не чувствуют; для того что там меньше бурь, дождей и снегу, и во всем такое изобилие, каково было на Камчатке во времена Кутховы: ибо они думают, что свет от времени до времени становится хуже, и все против прежнего умаляется, потому что животные купно с промышлениками своими поспешают преселяться на тот свет {В рукописи: По смерти надеются они получить жен своих попрежнему и старики о сем раю весьма радуются и по той причине кажется не боятся, но губят себя безвременно, топятся, давятся, морят себя голодом и живые отдаются собакам своим на съедение (л. 231 об.). - Ред.}.
   Что касается до пороков их и добродетелей, то они такое ж имеют развращенное о том понятие, как и о боге. Все то почитают за дело дозволенное, чем они могут удовлетворить желанию и страстям своим, а в грех ставят токмо то, от чего опасаются или истинной или мнимой погибели по своему суеверию. Таким образом не ставят они в грех ни убивства, ни самоубивства, ни блуда, ни прелюбодеяния, ни содомства, ни обид, одним словом ничего того, что по закону божию запрещается. Напротив того, за смертной грех почитают утопающего избавить от погибели, для того, что по их суеверию, тем, кои изловят, самим утонуть будет. Засыпанных снегом с гор, которым случается выбиться, принимать в жилье страшное беззаконие по тех пор, пока они съедят все свои припасы дорожные, а потом надлежит им раздеться донага, и брося свое платье, как скверное, войти в свою юрту. Пить горячие воды, мыться в них, и всходить на огнедышущие горы за несумненную почитают погибель и следовательно за грех вопиющей на небо, и прочие такие бесчисленные забобоны, о которых и писать гнусно. Грех у них и над кислою рыбою драться, или ссориться; грех с женою совокупляться; когда с собак сдирают кожи; грех соскабливать снег ножем с обуви; грех мясо различных зверей и рыб варить в одной посуде; грех ножи или топоры точить в дороге, и другие подобные сему мелочи, от которых опасаются какого нибудь противного приключения, как от драки и ссоры над кислою рыбою совершенной погибели, от совокупления с женою во время снимания собачьих кож коросты, от соскабливания снегу с обуви бури, от варения разных мяс вместе нещастия в ловле и чирьев, от точения ножей и топоров в дороге погод и бури, что однакож не столь удивительно, ибо во всех народах довольно суеверий у простых людей, как тому, что они такое множество заповедей могут содержать всегда в памяти.
   Кроме помянутых богов своих, почитают они и разных животных и другую тварь, от которой бывает опасность. Огню приносят они в жертву норки собольи и лисьи. Китов и касаток уговаривают они словами, когда увидят на промысле, ибо они опрокидывают лодки их, также медведя и волка, и ни которого из оных зверей не называют по имени, только говорят, сипанг, беда, и в сем сходны они с нашими соболиными промышлениками, которые во время промыслу многих вещей не называют своим именем, будто бы от того делалось в ловле нещастие.
   В таком крайнем заблуждении находился сей народ еще и с первых годов моей бытности, но ныне тщанием всемилостивейшие нашей государыни императрицы Елисаветы Петровны и высокоматерним ее о всех подданных попечением, все камчадалы приняли христианскую веру, и многие из северных коряков, ибо в 1741 году прибыли туда от святейшего синода отправленные проповедники с довольною церьковною утварью и со всем, что потребно было к обращению толь дикого народа; которые имели столь желаемой успех во учении, что не токмо обратили их в христианскую веру, но и возбудили желание ко учению; завели школы по разным местам, в которые камчадалы отдают детей своих без всякого принуждения, а некоторые учат их своим коштом. По таким обстоятельствам сумневаться не можно, что христианская вера по всему Северному морю чрез несколько лет распространится.
  

ГЛАВА 12

О ШАМАНАХ КАМЧАТСКИХ

  
   У камчадалов нет особливых шаманов, как у других тамошних народов, но всякая баба, а наипаче старуха, и всякой коехчучь волхвом и толкователем оное почитается. При шаманстве не бьют они ни в бубны, ни платья нарочно для того зделанного не надевают, как у якутов, коряк, тунгусов, бурятов и всех сибирских язычников в обычае, но нашептывают на рыбью шаглу, на сладкую траву, на тоншичь, и тем лечат болезни, тем отвращают нещастие, и будущее предвозвещают. А какие слова при наговорах употребляют, или кого призывают на помощь, того я как великой тайны не мог выведать.
   Главное их шаманство бывает таким образом: две бабы садятся в угол, непрестанно шепчут, одна привязывает к ноге крапивную нитку раскрашенную красною шерстью, и качает ногу. Естьли ей ногу подъимать легко покажется, то сие почитается за щастливое предзнаменование и за будущей благополучной успех предприемлемого дела, а буде тяжело, то за нещастливое. Между тем призывает бесов к себе словами "гушь, гушь", и скрежещет зубами, а как явится привидение, то захохотавши кричит "хай, хай". С полчаса спустя бесы прочь отходят, и ворожея непрестанно кричит "ишки", то есть нет. А другая баба, как ее помощница, шепчет над нею, и уговаривает, чтоб не боялась, но прилежно бы примечала явления, и содержала б в памяти, что загадала. Некоторые сказывают, что во время грому и молнии Билюкай к шаманкам сходит, и, вселясь в них, способствует им угадывать.
   Естьли зделается кому неблагополучие, или не будет щастия в промысле, тогчас приходит к старухе или к жене своей, бывает шаманство, следуется причина, отчего произошло такое зло, и предписуются средства к отвращению. За вящшую же причину вменяется преступление какого нибудь суеверия, которое тем отвращается, что согрешившей должен вырезать болванчика, и отнесши в лес на дереве поставить.
   Шаманят же они и во время праздников, когда грехи очищаются, шепчут, курят, махают, отирают тоншичем, обвязывают перевяслами, отговаривают пришедших в изумление, и другие делают непристойности, о чем в следующей главе писано пространнее.
   Естьли которой младенец родится в бурю илн ненастье, то на возрасте, когда он говорить будет, шаманят над ним, и примиряют с бесами таким образом, в жестокую бурю раздевают его донага, дают в руку раковину морскую, которую ему подняв к верху должно обегать вкруг юрту, балаган и собачьи конуры, говоря сии слова к Белюкяю и к другим врагам: "Раковина привыкла к соленой, а не к пресной воде, а вы меня весьма мочите, и мне от мокроты будет погибнуть; видите, что на мне нет платья и что я весь дрожу". По окончании сего примиряется он с бесами, а в противном случае бывает причиною погод и ненастья.
   Таким же образом гадают они и трудные сновидения: ибо камчадалы столько в том любопытны, что поутру самое первое у них дело рассказывать сны, рассуждать и заключать из того щастие или злополучие. О некоторых снах имеют они верные и непременяемые правила, как например: естьли вшей видят, то на другой день ожидают к себе казаков без сумнения. Испражнением желудка предзнаменуется прибытие гостя из их народа, плотским совокуплением предвозвещается щастие в промысле.
   Кроме шаманства упражняются они в хиромантии, и рассуждают о щастливых и нещастливых приключениях по линиям на руке, но правила свои в тайне содержат. Естьли у кого появится на руке точка, пятно или линия, или вдруг пропадет, то спрашивают о том у старой шаманки, как то сам Стеллер приметил притворясь сонным.
  

ГЛАВА 13

О ПРАЗДНИКАХ И НАБЛЮДАЕМЫХ ПРИ ТОМ ЦЕРЕМОНИЯХ1

   1 Участники Великой Северной экспедиции Крашенинников и Стеллер оставили единственное в литературе описание сезонных праздников ительменов, связанных с годовым хозяйственным циклом. Праздник благодарения (у Крашенинникова он называется праздником очищения грехов), праздник голов, медвежий, китовый праздники (описанные Стеллером) и другие имеют много общего с сезонными праздниками чукоч и коряков (В. Г. Богораз-Тан. Чукчи. Т. II. Религия. Л., 1935, стр. 71-104; W. Jосhelsоn. The Koryak. Memoir of the Amer. Mus. of Nat. History, vol. VI, Leiden -New York, 1905, стр. 65-90).- В. А.
  
   У всех камчадалов один токмо годовой праздник, в которой они грехи очищают, а отправляется оной неотменно в ноябре месяце, чего ради и очистителем грехов называется {Праздник очищения грехов С. П. Крашенинников наблюдал на Камчатке у ительменов несколько раз. Впервые он наблюдал его в острожке Чаанинган (Чаапынган) 21 и 22 ноября 1738 г. и дал его описание в специальной статье "Описание камчадальского праздника, которого праздновали камчадалы на речке Кыкчике в Нижнем Кыкчикском острожке Чаапынган называемом ноября 21 и 22 числа 1738 году".
   Текстуально это описание повторено в седьмом рапорте Крашенинникова Гмелину и Миллеру от 29 ноября 1738 г. В "Описании Земли Камчатки" (ч. III, гл. 13) Крашенинников вновь дает это описание, но опускает некоторые детали и проводит некоторую стилистическую переработку текста.
   Во второй раз этот праздник Крашенинников наблюдал в острожке Шванолом (42 версты от Нижнего Камчатского острога) 19-21 ноября 1739 г. (см. рапорт No 10 Гмелину и Миллеру) и дал его описание в "Описании камчатского народа, сочиненном по сказываиию камчадалов". В "Описании Земли Камчатки" (ч. III, гл. 13) это описание повторено несколько стилистически переработанное и с опущением некоторых деталей (описание праздника у северных камчадалов).
   В третий раз Крашенинников наблюдал праздник 29-30 ноября 1740 г. на Кыкчике. В "Путевом журнале в бытность на Камчатке господина профессора ла Кроера и адъюнкта господина Штеллера" под 29 ноября Крашенинников записал "Сего дня начали праздник делать, которого действия хотя от меня описаны 1738 года ноября 19 дня, однакож в нынешнем празднике явились некоторые отмены, ибо иное против прежнего убавлено, а иное прибавлено, которые отмены следуют ниже сего".
   Поскольку это описание (третье по счету) дает известные варианты по сравнению с первым и вторым, приводим его полностью.
   "Праздник начался у них от мятения юрты, как и прежде было. Лестница вынимана не была и церемония при вынятии и поставлении ее тогда бывшая опущена, но по выметении юрты старик с бабами вошли в юрту с плетеными рогожками, в которых юкола, икра, кипрей, сладкая трава и нерпичьи кишки с жиром накладены были. Оные старик и бабы были против лестницы и делали из кишек и юколы топорики, которые сладкою травою обвивали. А наделав себе и отпущеникам, которые по березник отряжены, головы тоншичем же повязали, а себя и подпоясали им. На топоры железные отпущеникам тоншичем же навязали, и навязали их в рогожки, которые отпущеникам отдав посадили их у лестницы, а сами делали из икры налитой в стволы сладкой травы копорули, хожиакож по их называемые, которыми сарану бабы копают, и их роздали бабам близ их сидевшим. Тогда же рвали сладкую траву мелко и с икрою россыпали по постланным рогожкам.
   Из старушек при означенном деле бывших одна взяла палку и посреди ее перевязала тоншичем, потом встала с места и пошла вон из юрты, опираяся палкою, с другою старухою с нею сидевшею. А без них посадили малых робят около рогожек на которых сладкая трава и икра россыпаны были.
   Старухи, постояв наверху, вошли в юрту, и та, которая палкою подпиралася, говорила сидевшим около рогожек, рано де еще копать сарану, еще де сороки спят, ибо по их объявлению летом сараны они не копают, пока сороки не встанут, а сказав другой раз вышли и пришед в юрту говорили, что де крылья росправляют. В третей раз сходя на двор, сказали, что уже головы поднята, а в четвертой раз с надворья пришед сказали, что де уже время копать и зачали вышеписанными копорулями по рогожкам бить и хватать траву рваную и икру, как бабы так и малые робяты, а между хваткою отпущеники вышли вон из юрты и пошли куда отправлены.
   Немного времени спустя старухи кита зделали, а с полудня затопили юрту и накаля камень парили сарану в хомягах, а между тем старик выкопал ямку перед лестницею и положил в нее рыбей хвост да нерпичей лоскуток тоншичем обвятые и загребши их обернулся трижды по солнцу, а после него все мужики и бабы на том месте по трижды обертывались, отрясая платье свое.
   Закопав каменья, положили по куску нерпичьего жиру обвитого сладкою травою круг огнища, а между тем ребята сели у лестницы и к ним сверху брошено три болванчика яидачь называемые, которым робята хватку учинили, а схватив обязывали вкруг шеи сладкой травы. Обтаща хантая и яидачей круг огня однажды без шуму, хантая поставили против лестницы, а яидачей колотили около огнища После того травяные веревки вкруг юрты обтянули.
   Как камучючей наделали тогда поставили их в одно место и воткнули над ними два березовые прута, а на них повешены были по повесьму тоншичю, из которого половина крашеная брусницею, а другая простая была, а перед них поставлена хомяга с сараною, которою их мужик мазал, а помазав роздавал всякой бабе по одному камучючю, а с ним приносил по ложке сараны. Бабы сарану съедали, а камучючей, повязав им сладкой травы на шею, назад отдавали, которые в старые места поставлены. И невдолге обломали мужики ветки у прутья и связали камучючей в два пука, из которых один поменьше, а другой побольше был, и опутав их тоншичем и кругом поставили в прежнем месте, а повесьма на прутьях повешеные обвив круг пругья положили по сторонам камучючей.
   Между тем юрту затопили и как юрта растопилась, то два мужика взяли сперва большой пук камучючей и понесли камучючей головами к огню, и пришед до лестницы, обернувшись трижды кругом, ногами топая, бросили их в огонь, а после того и другой равным образом. Напоследок один парень одного болванчика бросил в огонь, которой за услугу камучючей почитается и называется камтачь.
   Камучючей за врагов почитают они, от которых гром делается, а один пук больше, а другой меньше вяжут для того, что де первой раз гром бывает больше и то де оттого, что де наперед идут большим числом камучючи, а назади меньше. Тоншичь крашеной значит у них молнию во время грома бываемую.
   Как камучючи горели, то все молчали и ничего не говорили, а по сгорании их вышел один мужик из юрты вон с палкою тоншичем перевязаною и вбежав в юрту говорил, что камучючи пошли вниз по реке, в другой раз выбежав вон и помешкав, вбежал в юрту и сказал, что они уже и рыбу добыли; в третей раз сказал, что они вверх по реке ушли, а в четвертой, что они уже и баранов набили и с горы на землю бросают. Это сказав, он палкою своею сор из юрты четырежды вверх брослл, приговаривая "алхалалалай".
   После того два мужика взяли вышсписанные два пука и зажегши вышли вон и отрясали их на юрте, а искры в юрту выпали, а вшедши в юрты, две нерпы первипромышленые перед лестницею трясли каждую по два человека, что значило у них гром, а отрясание прутьем зажженным молнию.
   Ноября 30 дня пасмурно.
   Сегодня поутру в 8 часов протянули через юрту веревку кропивную вдвое согнутую, которая привязана была к столбу, а за концы ее держали два мужика, между веревкою привязали вертушку, кыжиам по их называемую, которая на средине с обеих сторон кругла как яблоко, а концы оба стесаны, как доска тонко. Веревку мужики тянули, а вертушка вертелась и по тех пор тянули пока порвалась веревка, которую в куски мужики резали и по себе делили, а вертушку прячут они в балаган". - И. С.}. Стеллерово мнение о сем празднике, что оной от предков их уставлен был в благодарение богу за его благодеяния, но после сущая причина празднования помрачена дурацкими смехами и нелепыми баснями. Мне кажется мнение его основательно, тем наипаче, что по окончании летних и осенних трудов не принимаются они ни за какую работу прежде праздника, не ездят в гости и на промыслы, почитая все то за великой грех. Ежели же кому преступить случится, волею или по нужде, то во время праздника необходимо должен очиститься, ежели не очистится прежде. Из сего несколько видеть можно, что предки сего народа по заготовлении в зиму съестных припасов имели обычай начало трудов своих приносить богу на жертву, а потом сами между собою веселиться, приходя друг к другу в гости. При праздновании бывают у них между прочим много и таких мелочей, которые недостойны воспоминания, но понеже всему у них непременной порядок, то опишу я все обряды их с начала до конца праздника обстоятельно, не опуская никакой безделицы не столько для удовольствия читателя, ибо такие мелочи читать больше скуки, нежели приятности, но наипаче для того, чтоб не погибла память толикого их заблуждения, из которого они выведены высокоматерьнею милостию ее императорского величества, всемилостивейшей нашей государыни: ибо ныне все оные языческие обряды оставлены, и чрез несколько лет совершенному предадутся забвению к некоторому ущербу истории.
   И понеже южные камчадалы имеют некоторую разность в обрядах против северных, то объявлю я порознь о праздновании их {Подробно описанный Крашенинниковым религиозный праздник камчадалов отражает далекое прошлое этого народа, который жил где-то на юге, не знал еще собаководства и т. д.
   Только этим можно объяснить, почему в качестве жертвенных яств на осеннем празднике камчадалов фигурирует почти исключительно растительная пища, а в случаях, когда в жертву приносится рыба, ее обязательно оборачивают съедобными травами. Что касается продуктов охотничьего промысла, то они отсутствуют вовсе. Здесь невольно вспоминается архаическое русское блюдо - кутья из неразмолотых зерен с медом, - сохранившееся долго в обряде "поминок". Религиозные обычаи сохраняли то, что некогда у народа было повседневным явлением. Поэтому становится понятным, почему у камчадалов во время праздника все предметы, связанные с собаководством, удаляются из юрты и почему выносится лестница, вместо которой пользуются на празднике грубо обрубленным стволом дерева, т. е. средством, какое очевидно в прошлом действительно бытовало у жителей подземных жилищ.
   Религиозные представления и обряды камчадалов, зафиксированные Крашенинниковым двести лет тому назад, являются прекрасным источником по ознакомлению с древнейшим периодом этой народности. - И. О.}, начав от южных камчадалов, к которым я в 1738 и 1739 годах нарочно для того ездил, и в знатном их остроге Чаапынган называемом, что на реке Кыкчике, жил по трои сутки.
   Церемония началась метением юрты. Потом два старика, имевшие в руках по повесму тоншичу, нечто пошептав над сором, приказали его вон носить.
   С полчаса спустя выняли из места вон старую лестницу, место вычистили, и старик, неведомо что пошептав, положил туда щепочку, обвитую тоншичем, после того новую привязали с равным шептанием, а старую поставили к стене, ибо вон ее выносить, не окончав праздника, не дозволено.
   Между тем прибор к езде на собаках принадлежащей, санки, алаки, узды, побежники, ошталы и прочее из юрты вон вынесли, для того что оной ожидаемым на праздник врагам по их мнению противен.
   Немного помешкав, принесли в юрту сухой травы, и послали под лестницею. Старик, которой обыкновенно на все нашептывал, пришед к лестнице с тремя бабами, сел по правую сторону, а бабы по левую. У каждого из них была рогожка, а в них юкола, сладкая трава, сухая икра, тюленей жир в кишках и кусками. Из юколы делали они топоры, и сладкою травою увивали; а изготовя все по обычаю старик и каждая баба отправляли от себя по человеку в лес за березою, навязав на поясы, на топоры и на голову тоншичь, и отдав рогожки с объявленным запасом на дорогу, немного себе из того оставя.
   После того старик и бабы вставши с мест своих обошли вкруг лестницы один раз махая тоншичем, которой в обеих руках имели, и приговаривая "акхалалалай"; а за ними обходили и те, коим надлежало итти за березою, которые обошедши и отправились в путь свой; а старик и бабы тоншичь свой на очаг положили, а оставшей запас бросили малолетным как бы на драку, которой они расхватавши съели.
   Между тем бабы делали из сладкой травы и из юколы кита, а зделав вынесли вон из юрты до времени, и положили на балагане. Потом затоплена юрта, а старик выкопав перед лестницею ямку, принес камбалу, обернутую тоншичем, и пошептав положил в ямку, и сперва сам на том месте обернулся трижды, а после и все мущины и женщины до малолетных.
   По окончании сего действия другой старик начал сарану варить в корытах каленым каменьем, которою сараною имели быть подчиваны враги их, а между тем, у кого были болванчики, называемые урилыдачь, обвязывали их сладкою травою, а другие делали новых болванчиков итунг именуемых, и в потолок над очагом тыкали.
   В то ж время некоторой старик принес в юргу березовой кряж и начал из него хантая делать, а зделанному первой тойон того острожка навязал сладкой травы на шею, а по нем и прочие сладкую ж траву или тоншичь приносили ему на жертву, по совершении которой поставили его на очаге вместе с старым хантаем.
   Часто упоминаемой старик взяв два небольшие камня, и обернув в тоншичь неведомо что наговаривал, потом закопав их на очаге по разным углам расклал небольшой огонь, а вкруг лестницы посадил малолетных, чтоб им хватать болванчиков, которые сверху имели быть в юрту брошены. Дети расхватав их обвязали сладкою травою, а один из них взяв нового хантая потащил вкруг очага за шею, а прочие за ним следовали и "алхалалалай" кричали, а потом на старом его месте поставили.
   После того обсели вкруг очага все старики, сколько их в юрте ни было: тот, которой на все нашептывал, взяв в руки обвитую тоншичем лопату, следующую речь к огню говорить начал: "От Кутхи нам приказано воздавать тебе жертву по однажды в год, что мы и исполняем; чего ради просим, чтоб ты нас хранил, и миловал, не причинял бы скорбей и бед, и не делал пожару". Сию речь перерывал он несколько раз; между тем все прочие старики вставали, и топая ногами, и плеская руками кричали "алхалалалай", а по окончании оной все старики встали с мест своих, взяв друг друга за руки заплясали, и закричали "алхалалалай", а с ними и все бывшие в юрте тоже кричали.
   Во время крику начали выбегать из углов бабы и девки, искося глаза, искривя рот и представляя себя как возможно страшными, которые дошед до лестницы подняли руки к верху и делая странные телодвижения плясали и кричали во всю голову, а потом одна за другою падали на землю будто мертвые, и разносимы были мущинами по местам своим, где лежали, аки бы бесчувственны по тех пор, пока некоторой старик не отшептал каждый порознь. Сие позорище показалось мне страннее и противнее якутского шаманства, ибо там один токмо шаман бесится, а здесь целой острожек. Отшептанные бабы и девки весьма много кричали, и плакали, будто от великой болезни и тягости, а между тем старик поворожа над пеплом бросал его дважды кверху лопатой, а по нем и прочие то ж учинили. После того объявленной старик насыпав пеплу в два ковша посылал с ним двух человек дважды из юрты, которые выходили не обыкновенным окном, но шопхадом, и усыпали пеплом дорогу.
   Несколько времени спустя обтянули вкруг всей юрты веревку из травы плетеную, к которой местами привязан был тоншичь. И таким образом день они препроводили, а ввечеру возвратились посыланные за березою, которые совокупясь с некоторым числом выбежавших из юрты камчадалов взнесли на юрту срубленную под корень превеликую березу, и начали бить ею в окно или в двери юрты, причем топая ногами кричали, сколько у кого было голосу; напротив того и бывшие в юрте ответствовали равным образом от мала и до велика, и сей вопль продолжался около получаса. После того выскочила из угла девка как бешеная, и взбежав по лестнице за березу схватилась, а к ней на помощь прибежало было еще баб с десять, но тойон того острожка стоя на лестнице не допустил их. Между тем береза спускалась ниже, и уже с полу достать оную возможно было; тогда все бабы ухватись за березу начали тянуть ее в юрту с ужасным криком и с плясанием, но стоящие на юрте держали крепко. Напоследок весь женской пол, аки пораженный нечистым духом, попадал на землю, выключая ту девку, коя прежде всех за березу схватилась, ибо она по тех пор висела на ней и кричала, пока береза концом на полу стала, тогда и она по примеру прочих на землю поверглась как мертвая.
   Всех баб и девок старик попрежнему отговаривал и всех отшептал скоро, кроме одной девки, над которою он трудился долгое время. Она очнувшись закричала необычным голосом, что ей весьма тошно, притом исповедывала грех свой, что она до праздника собак обдирала. Старик утешая ее советовал болезнь нести великодушно, которой сама она причиною, что греха своего до праздника не очистила, и рыбьи шаглы в огонь не бросила.
   По прошествии одного или полутора часа брошено в юрту восемь тюленьих кож, в которых навязана была юкола, сладкая трава и пузыри с тюленьим жиром, а за ними брошены и четыре рогожи, которые даваны были с кормом посыланным за березою, а в них находились березовые обрубки и запас остаточной. Рыбу из тюленьих кож, сладкую траву и жир камчадалы разделили по себе, кожи послали перед лестницею, а из березовых обрубков начали делать востроголовых болванчиков, камуда называемых, во образ тех бесов, кои в женской их пол вселяются во время плясания. Помянутые кожи тюленьи отсулены были тем бесам еще с осени, когда камчадалы сряжались на тюленьи промыслы, чего ради и не употребляют их ни на что, кроме того, что под себя стелют.
   Зделав 55 болванчиков, посадили их рядом, и сперва вымазали брусницею лице им, после того поставили перед них в трех посудах толченой сараны, и перед каждого положили маленькую ложку; таким образом стояло кушанье несколько времени, а как болванчики по мнению камчадалов уже довольны были, то сарану съели они сами, а болванчикам надев на головы травяные колпаки, и навязав сладкой травы и тоншичу на шеи, связали их в три пучка, и каждой пучек по два человека с воплем и плясанием в огонь бросали, а с ними вместе жгли и щепы, которые при делании их нарублены.
   Около полуночи вошла в юрту шопхадом или выводом баба, у которой на спине привязан был кит из сладкой травы и рыбы зделанной в начале еще праздника, и ползла вкруг очага, за нею следовали два камчадала с тюленьими кишками, сладкою травою перевитыми, и крича по-вороньи кишками по киту били. Как баба очаг миновала, то бросились все бывшие в юрте малолетные, и кита у ней растерзали, а баба побежала вон тем же выводом; но стоявшей вне юрты нарочно для того камчадал поймал ее, и взведши на юрту начал спускать по лестнице вниз головою. Для принимания ее бросились несколько баб и девок с таким же, как прежде воплем, а после все вместе плясали, и кричали до тех пор, пока на землю попадали, причем было и отшептыванье попрежнему ж; а между тем камчадалы растерзанного малолетными кита по себе делили и ели.
   Вскоре после того затопили юрту, и бабы стряпать начали. Каждая принесла свою посуду и толкушу, и стали толочь шеламайное коренье, икру и кипрей с нерпичьим жиром; а как все оное истолкли как тесто, то старик взяв хомягу (посуда) ходил по всем бабам и с каждой брал пю ложке толкуши; а собрав отдал хомягу другому старику, которой на все нашептывал, и баб падающих на землю отговаривал. Оной старик сел к огню с толкушею, и неведомо что наговаривая по обычаю бросил из толкуши несколько в огонь, а остальное отдал обратно тому, кем толкуша была збирана, а старик разносил паки по бабам, и каждой давал по ложке вместо жертвенного. Между тем вся ночь прошла, и никто из камчадалов спать не ложился.
   На другой день, то есть ноября 22 числа, около 9 часа поутру постланы перед лестницею две нерпичьи кожи, а между ими рогожа, на которых сели три старухи. Каждая из них имела пучек тоненьких ременных гайтанов, раскрашеных нерпичьей шерстью и тоншичем. В прислужниках у них был старик, которой обрав гайтаны и обжегши на огне обратно им отдал. Старухи встав с мест своих ходили одна за другою по юрте, и окуривали везде обожженными оными гайтанами; а камчадалы, жены их и дети во время прохождения старух хватались за гайтаны, как за некоторую вещь освященную и трясли их. Окуря всех сели старухи по своим местам, и одна взяв у прочих гайтаны вторично пошла по юрте прикладывая их ко всем столбам и под порам в юрте; между тем все камчадалы кричали, а все старухи, у которых пучки с гайтанами были, плясали и бесились попрежнему; то ж учинила обшед юрту и третия, а наконец все попадали замертво.
   Прислужник взяв гайтаны у лежащей старухи приложил их к лестнице, и по тех пор держал, пока все бывшие в юрте от мала до велика к ним прикоснулись. Напоследок роздал их по углам, где бабы разобрали гайтаны, каждая по числу семьи своей, и надевали их на каждого человека окурив прежде мужа, себя и детей своих.
   Спустя полчаса камчадалы послали перед лестницу нерпичью кожу, а к двум столбам, что по сторонам лестницы, привязали по мальчику; после того вошли в юрту два старика, и спрашивали у мальчиков, когда приежжает отец их? на что от всех камчадалов ответствовано им, зимою. Старики, положа перед мальчиками по кишке с нерпичьим жиром, которые сладкою травою обвиты были, вон вышли, но вскоре возвратились в юрту, и начали кричать и плясать, а с ними и все бывшие в юрте кричали.
   Между тем, вошла шопгадом баба, у которой под пазухой был зделанной из сладкой травы волк и набитой медвежьим жиром, кишками с тюленьим жиром и другими съестными их припасами, о котором выше упомянуто. За бабою шел тойон того острожка с натянутым луком, у которых и голова и руки обвязаны были тоншичем, сверх того у тойона на поясу, на сайдаке и на стреле навешен был тоншпчь же повесмами. Как баба обошла подле стены вкруг юрты с последовавшими ей всеми жителями того острожка мужеска полу и женска скачущими и кричащими, и дошла до лестницы, то несколько человек камчадалов выхватили у ней волка из-под пазухи, и взбежали с ним по лестнице под самой верх юрты; чего ради все бабы обступя лестницу и всякими образы домогались взойти на оную и достать волка, но стоявшие на лестнице мужики до того их не допускали, и хотя они некоторых силою с лестницы низвергали, однакож намерения своего не могли произвесть в действо, но утрудясь и обессилев все попадали, и замертво разнесены по местам и отговариваны попрежнему. После того тойон, которой с натянутым своим луком стоял между тем одаль, приступил к лестнице, выстрелил в волка, а прочие мужики стащили его на пол, и растерзав съели, уделя некоторое число медвежья жиру для подчивания хантаев.
   О сем действии, так как и о китовом, о котором выше объявлено, хотя сами камчадалы сказать и не умеют, касается ли оно до их суеверия или нет, и для чего бывает, однакож мне кажется, что оное представляется вместо комедии только для увеселения, или чтоб им прямых китов и волков промышлять и есть, как с травяными поступали. А баснь, которую они представляют, есть следующего содержания.
   На некоторой реке жил одинакой камчадал, и имел у себя двух малых сыновей. Отходя на промысел принужден он был детей одних оставлять в юрте, и для безопасности, чтоб не ушиблись, привязывать к столбам. В небытность его приходили к детям его волки, и спрашивали, скоро ли отец их будет, которым они ответствовали, зимою. Дети его от того страха чрез долгое время без ума были. Между тем отец с промыслу возвратился, и уведав, что вовремя его отлучки происходило, пошел промышлять волка, и застрелил его из лука. Что же касается до китового действия, то травяной кит делается во образ носимого волнами мертвого кита, вороны из кишок во образ воронов клюющих труп его, а малые робята терзающие его во образ камчадалов режущих жир его.
   По окончании игры о волке старик обжигал тоншичь, которого с каждой семьи по повесму огню на жертву собрал, и окуривал оным юрту два раза. Обожженной тоншичь положил он весь на очаг, выключая одно повесмо, которое на потолоке над очагом повесил, где оно висит во весь год.
   Вскоре после того нанесли в юрту березового прутья, по числу семей, из которого каждой камчадал взял на свою семью по одному пруту, и изогнув кольцом пропускал сквозь оное жену и детей своих по два раза, которые выступя из кольца вон обертывались кругом. Сие почитается у них за очищение грехов их.
   Как все очистились, то камчадалы пошли с прутьями вон из юрты жупаном, а за ними следовали и все сродники их мужеска и женска полу. Вне юрты проходили сквозь кольца вторично, а потом оное в снег втыкали приклоня на восток вершинами. Камчадалы сброся на том месте весь тоншичь и отрясши платье свое возвратились в юрту настоящим входом, а не жупаном.
   Из бывших на месте очищения случилась одна больная девка, которую старик посадя на снег с полчаса отговаривал, прикорнув перед нею и опершись о палку; напоследок обтрясши платье ее прутом опустил в юрту.
   После очищения принесли камчадалы малую сухую птичку да гольца нарочно для того изготовленных, и пожаря на огне по частям разделили, и пришед к огню бросили в огонь в три раза на жертву тем врагам, кои на праздник приходят и в баб вселяются. Они, сказывают камчадалы, живут на облаках, видом как люди, только востроголовы, возрастом с трехлетнего младенца, ходят в лисьем, собольем и россомачьем платье.
   Понеже они сказывают, что враги к бабам в рот входят до 50 и больше, то спросил я у них, как можно толикому числу врагов величиною о трехлетнего младенца в одной бабе уместиться, и как пройти в такое узкое горло, в которое руке такого младенца пройти кажется невозможно. Нам де и самим, ответствовали они, то дивно, может де быть они весьма малы, да нам такими кажутся.
   Потом затопили юрту, и накаля каменья начали сухую рыбу варить в корытах, а сваря обливали щербою хантаев, обретающихся при них болванчиков и березу, которая еще в юрте стояла, а рыбу сами ели.
   Напоследок должно им было березу из юрты вынесть, чего ради два человека взлезши по ней на юрту (а по лестнице выходить грех) подали оную сидящим в юрте, которые обнесши вкруг всей юрты, отнесли оную на балаган, где лежит она во весь год, а почтения ей никакого не отдается. Таким образом праздник их окончился {В рукописи зачеркнуто: У камчадалов, которые живут на реке Камчатке, празднование с другими камчадалами в том сходно, что они огню жертву приносят, что окуриваются, а в других обрядах великая разность. Не бывает у них оного безобразного крику и бешенья, не приносится береза, не представляется китовое и волчье действие, не делается маленьких востроголовых болванчиков во образ бесов, вселяюшихся в женской пол, и гайтанов, которые вместо крестов на себя носят, но нечто особливое однакож сходственно с объявленным, как видеть можно из нижеследующего описания.
   Ноября 19 дня 1739 году ввечеру приехал я в камчатской острожек называемой Шванолом, которой от Нижнешантальского острога вверх по реке Камчатке в 42 верстах находится. Как в 1739 году живучи в Нижнешантальском остроге уведомился, что ноября около 20 дня в острожке Шванполом в 42 верстах от объявленного острога вверх по реке Камчатке находящемся начнется праздник, то я того же генваря 19 числа поутру рано туда поехал и около вечера приехал на праздник. Праздник оной начался у них помянутого 19 числа поутру, чего ради начала оного не случилось мне видеть (л. 239 об.). - Ред.}.
   У северных камчадалов есть в обрядах немалая отмена в рассуждении южных. На праздник их приехал я ноября 19 дня поутру, однако не застал начала, ибо до моего еще приезду юрта у них была выметена, над полками зделаны грядки, а на них накладены поперешные колья с обтесанными головками, которые по их называются урилыдачь. Сверх урилыдачей около очага накладены были сухие дрова для праздничного употребления. За дровами и за кольем на урилыдачей ездили камчадалы с церемониями, как вышеписанные камчадалы за березою.
   Немного спустя по моем приезде все бабы из юрты сей вышли, и разошлись по балаганам, и несколько помешкав возвратились. В юрту входили сперва старухи, после малые девочки и бабы, а наперед себя опущали они сладкую траву, к которой у некоторых привязан был кипрей и юкола. Оные припасы принимали у них нарочно определенные к услужению при праздновании два камчадала, которых я называть буду ниже сего служителями, и вешали на урилыдачей над их местами. Каждая баба вшед в юрту клала на очаг понемногу тоншичу, а потом отходила на свое место.
   Между прочим спустилась в юрту одна баба с двемя двойнишными девочками. У бабы была в руках сладкая трава, а у девочек и в руках и на голове тоншичь. Баба сняв у девочек с головы тоншичь положила на очаг, а после нее и девочки тоншичь из рук на огнище бросили. Помянутая баба не мать оным девочкам была, но нянька, а мать их одна входила в юрту.
   После того привели к очагу {В рукописи: из угла и далее зачеркнуто: вывели старуху, которая не могла уже о себе ходить к огнищу очагу (л. 240). - Ред.} дряхлую старуху, у которой и в руках и на голове, так как и у других был тоншичь, которой она зброся на огнище отрясалась приговаривая неведомо что.
   Вскоре потом вышли два мужика из углов, сели по сторонам лестницы с топорами и с деревянными чурками. Служители приносили к ним со всякого угла по пластине юколы, которую они положа на чурки топорами надрубливали приговаривая, чтоб юкола была спора и из балаганов не убывала. Надрубленую юколу разносили служители по тем же углам, и раздавали обратно, у кого взяли, отломя сперва по малому кусочку и на огнище брося. После того стали они есть подчивая друг друга с угла на угол. И первой день праздника их в 11 часу пополудни тем окончился.
   На другой день поутру рано от каждой семьи мужик или баба поехали по соседним острожкам к друзьям своим, для сбирания корму на праздник. Ибо хотя у них и своего довольно, однакож по обыкновению их припасы на то время у соседей сбирают, подобно как у наших под наседку яйца.
   В острожек возвратились они уже вечером, и затопя юрту бабы начали стряпать, толочь ягоды и коренье, и оная стряпня продолжалась почти во всю ночь. Между тем огонь на очаге не угасал, но бесперемежно курился. Ибо по их обычаю должно быть неугасимому огню по тех пор, пока стряпня окончится, и угашение огня при оном случае за великой грех почитается.
   Изготовя кушанье, что учинилось часа за два до свету, юрту скутали, и бабы начали вить из травы веревки, головы рыбьи обвертывать в тоншичь, накладывать на шеи травяные плетешки, а при всем том неведомо что наговаривая пробавились до самого свету.
   По окончании помянутого действия служители начали со всех сбирать рыбьи головы обверченные в тоншичь огню на жертву, и класть на очаг, а при положении каждой головы приседали подле лестницы на колоду. После того все бывшие в юрте обоего пола от мала и до велика приходили к очагу, и бросали с себя тоншичевые перевяски, а некоторые семьи изогнув кольцом объявленные травяные веревки сквозь них проходили, а после на огнище клали. Сие у них за очищение грехов почитается.
   Вскоре после очищения пришел к очагу старик, и пошептав над травою и тоншичем, которые на очаг набросаны были, начал из них веревки вить, а свивши махал два раза по юрте, крича изо всей силы неведомо что, а по нем и прочие то ж делали. Сие значит у них изгнание всех болезней из юрты.
   Напоследок камчадал очищал у очага двойнишных дочерей своих, положа на оной хахалчу рыбку и омету из четырех мешечков, которые над постелей своей повесил.
   Немного времени спустя служители со всех четырех углов юрты крест на крест брали юколу, и подчивали урилыдачей, а за ними следовали и все камчадалы, и мазали их иной толкушей, иной сараной, иной сунилом, или что у кого пристряпано было. А после стали друг друга подчивать, переходя с одной стороны юрты на другую. Подчиваются они кормя друг друга из своих рук лошкою.
   Как обед их окончался, то камчадалы раздевшись донага взяли по хомяге (посуда с чем по воду ходят) в руки, а вместо платья получа от служителей по тоншичной перевяске на шеи, которые сняты с урилыдачей, вышли из юрты вон, и пошли на реку по воду, следуя один за другим рядом. У передовщика была в руках хомяга да толкуша, а у другого хомяга ж да лучина. При выходе из юрты двое камчадалов, из которых одному напереди, другому назади итти надлежало, садились на малое время подле лестницы, а пришед на пролубь передовщик околотя оную толкушкою черпал воду сперва оборачивая хомягу против воды, потом по воде, а по нем и все то ж делали; и сколько кто в один раз зачерпнуть мог, то и нес с собою. С пролуби шли они тем же, как и прежде порядком, и взошед на юрту опускались в оную по веревкам с великою осторожностию, чтоб не расплеснуть, ибо оное за грех почитается, а принимали у них двое подростков нарочно для того оставленных, потому что служители сами за водою ходили. На юрте стояли они по тех пор, пока от всех посуда с водою принята была. Между тем четыре раза кричали они изо всей силы плеща руками и топая ногами. А вшед в юрту тот, которой ходил с лучиною, обжигал оную на огне, и обмакивал во все посуды с принесенною водою. Напротив того, из воды вынув кусок льду в огонь бросил, и воду давал всем пить вместо освященной.
   Потом бабы с остальным от подчивания кушанием пошли по своим балаганам и там остались. Напоследок старики и мужиков всех вон выслали, и мы по прозьбе их вытти принуждены были, для того что имело у них происходить тайное действие, при котором кроме некоторых стариков и двух служителей, никому быть не должно. Однакож я упросил, что они толмачу моему притом быть позволили, которой рассказал мне, что у них происходило.
   Сперва старики приказали служителям затопить юрту; а когда она истопилась, то служители принесли по горсте сухой травы, и разбросали по юрте, потом всю юрту и полки услали чирелами (травяными рогожами), в двух углах зажгли по жирнику, а напоследок все старики начали вязать тоншичь, и поменявшись друг с другом повесили оной на спицы, служителям отдали приказ, чтоб в юрту и из юрты никого не пускали, и юртеную дверь наглухо закрыли, а сами легли, и имели между собою разговоры о промыслах звериных и рыбных.
   Несколько времени спустя приказали они одному служителю за дверь пощупать, а после открыть, и принесть с балагану рыбью щеку, да целую рыбью ж голову, а самому ему на балаган ходить не велели.
   Принесенную щеку и голову рыбью принял старик, и обертя в тоншичь нечто пошептал на них, и сел у очага, а к нему приходили прочие старики, и потоптав объявленную щеку и голову перешед через огнище возвращались на свои места. Потом служители вышли из юрты вон, и тем окончилось первое тайное их действие.
   По прошествии двух часов собрались в юрту все мужики, бабы и малые ребята, которые того года или хворали или тонули. Бабы всем мужикам и малым ребятам обвязали головы тоншичем, и дав им в одну руку тоншичу, в другую сладкой травы выслали вон из юрты. При выходе обносили они сладкую траву вкруг лестницы, и взошед на юрту обошли вкр

Другие авторы
  • Большаков Константин Аристархович
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич
  • Свободин Михаил Павлович
  • Бухарова Зоя Дмитриевна
  • Крымов Юрий Соломонович
  • Калинина А. Н.
  • Пыпин Александр Николаевич
  • Измайлов Александр Ефимович
  • Ржевский Алексей Андреевич
  • Кокорев Иван Тимофеевич
  • Другие произведения
  • Соловьев-Андреевич Евгений Андреевич - Иван Гончаров. Его жизнь и литературная деятельность
  • Щеголев Павел Елисеевич - Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина
  • Юшкевич Семен Соломонович - Кто-то на скале...
  • Муратов Павел Павлович - Открытие древнерусского искусства
  • Крашевский Иосиф Игнатий - Последний из Секиринских
  • Шулятиков Владимир Михайлович - М. В. Михайлова. Из плеяды критиков-марксистов
  • Сургучёв Илья Дмитриевич - Губернатор
  • Сенкевич Генрик - Пойдём за ним!
  • Подкольский Вячеслав Викторович - Забылся
  • Чаадаев Петр Яковлевич - П. Я. Чаадаев: об авторе
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 227 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа