Главная » Книги

Краснов Петр Николаевич - Казаки в Абиссинии, Страница 2

Краснов Петр Николаевич - Казаки в Абиссинии


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

углу ученик муллы нараспев читал свои молитвы, стоя на коленях перед маленькой скамеёчкой с книгой. Он приподнял было голову при нашем приближении и потом снова загнусил: "Ла Алла, иль Алла!".
   Погода отвечала настроению. Моросил мелкий дождик. Холодный ветер свистал по улицам. Мустафа распустил свой громадный зонтик и при этом не преминул сообщить, что зонтик этот он купил за два с половиной франка.
   Под дождем мы прошли к старым казармам янычар и на площади их полюбовались на обелиск Феодосия и змея Юстиниана.
   Большая неровная площадь. Местами она мощена каменными плитками, местами грязное, глинистое шоссе пролегает по ней. Посередине несимметрично стоят две колонны. Одна, темного гранта обелиск, на мраморном фундаменте, другая - бронзовый змей, позеленевший от времени, с отбитыми тремя головами. Под обелиском расположены барельефы, изображающие постановку его на пьедестал. Феодосий со свитой сидит на возвышении и смотрит, как тысячи рабочих тянут веревки колонны. С другой стороны изображена раздача хлеба рабочим, далее раздача им жалованья и, наконец, празднества по случаю окончания работ.
   Все это было здесь давно, в те времена, когда боролись цирковые партии, когда знатные византийцы бродили по этой площади.
   Турецкий солдат подозрительно смотрел теперь на группу казаков, живописно расположившуюся вокруг колонны. Сама колонна на проливном дожде выглядела такой грустной, грязной, заброшенной. Дальше, дальше от этих памятников прежнего величия, дальше от этих трупов славной Византии.
   По довольно широкой улице, обсаженной белыми акациями, прошли мы мимо гроба Мехмета к зданию сераскирата и казначейства. Это единственные постройки, перед которыми есть достаточно простора, которые не стеснены, не задушены грязными домиками и домишками. Все в Константинополе лепится одно к одному, без промежутка, без двора, без лишнего переулка. И, если уже где случайно образовался переулок, то он такой узкий, что две кареты в нем не разъедутся. Кривой линией, между двух тесно сдвинувшихся рядов домов, почти без окон, вьется он, чтобы упереться в другой такой же переулок, и образовать с ним глухой темный лабиринт. Мало света, мало простора.
   Здесь же, с самой площади вошли мы на большой константинопольский базар. Это старые конюшни Юстиниана. Она теперь реставрированы, т.е. заново оштукатурены, и выкрашены грубой синей краской по широким панелям.
   Какая пестрота одежд! Какой шум и крик на всех. языках, но преимущественно на гортанном турецком. Маленькие лавчонки тесно сбились одна к другой. Куда нашей толкучке - далеко! Тут продают материи, далее табак, рахат-лукум, туфли, тут же на железных вертелах над раскаленными угольями жарят шашлык, там едят какую-то густую крахмаловидную молочную массу, наложенную в чашки, торгуют оружием, готовым платьем, кожей, расшитой золотом.
   Толпа народа идет туда и сюда. Негры, арабы, турки в красных чалмах, бедуины в белых плащах, европейцы, греки в юбочках и опять турки. Молодые, статные, черноусые, красивые и старые, беззубые, с клочковатой седой бородой, с тюрбаном на голове, с большим красным носом. Среди этой суетливой мужской толпы редко-редко где попадалась женщина. Простые, одеты как наши монашенки, с черными платками на головах, с лицами, завязанными темной кисеей. Дамы высшего общества ограничивались только тем, что закутывали белой кисеей подбородок и нос, оставляя глаза открытыми. Тупо и покорно смотрели эти глаза, опушенные длинными черными ресницами, из матового фона лица. To и дело сквозь толпу шагали маленькие ослики, нагруженные громадными корзинами; они сами пробирались через народ, никого не задевая.
   Узкая улица - коридор рынка, спускалась ниже и ниже, давая местами разветвления в разные стороны, путаясь в тесном лабиринте. Дождь продолжал хлестать, промачивая белые фуражки и желтые, куртки казаков; зонтики запрудили улицу. Голова болела от этого непрерывного гама, от толкотни и пестроты костюмов и лиц...
   Наконец, мы спустились к мосту, снова заплатили пеню за переход по липкой грязи мокрых досок, и вышли на пристань.
   Чудный Золотой Рог шел вправо и влево. Желтые воды его чуть волновались. Масса шлюпок, парусных и гребных, скользила по нем. И как они не сталкивались только в тесном заливе - одному Аллаху известно!
   В три часа "Царь", буксируемыми маленьким портовым пароходом, медленно стал вытягиваться из Золотого Рога.
   В первом классе много новых пассажиров. Египетская принцесса Nazle Hanem, сестра жены хедива с маленьким сыном, наследником египетского престола, прехорошеньким мальчиком, с длинными вьющимися белокурыми волосами и громадными черными глазами? сопровождаемая двумя горничными и тремя евнухами, отвратительными нёграми с громадными губами, приплюснутыми носами и тупой физиономией, стоит на юте, возбуждая всеобщее внимание.
   Она некрасива, но эффектна. Высокого роста, широкоплечая, полная, с нежным восковым цветом лица, большими черными глазами и красно-рыжими волосами, с лицом едва закутанным легкой кисейной чадрой, в темном бархатном пальто, опушенном мехом стояла она у перил и смотрела на изящный паровой катер, привезший ее к пароходу. В катере, на ковре, сидели двое турок и турецкая дама.
   Принцесса махала им платком и, казалось, плакала.
   "Царь" прибавил ходу, турецкий катер отстал, пронзительно свистнул и понесся к Босфору - мы медленно стали выходить в Мраморное море.
   Волшебная панорама открывалась по обеим сторонам и замыкала декорацию сзади. Сквозь обрывки туч выглянуло южное яркое солнце. Зеленые волны Босфора сливались с желтыми водами Золотого Рога, действительно золотого. Шлюпки носились по всем направлениям. Справа по холму подымались зеленые кипарисы, тенистые сосны, олеандры, мирты и лимоны, и среди их нежной зелени виднелись белые постройки султанского сераля. Слева гора домов. Они громоздились друг на друга, подымались выше и выше, образуя непривычную для жителя равнин панораму средиземноморского города. Сзади, красивый своими изящными европейскими линиями, тянулся над самой водой дворец султана, совсем на воде белелась башня Леандра. А вдали на Мраморном море, расплываясь в прозрачной атмосфере, вырисовывались фиолетовые очертания высоких Принцевых островов.
   Все пассажиры на юте. Долго все смотрят и любуются на постепенно удаляющуюся панораму Константинополя, на домики и мечети, которые становятся меньше и меньше и, наконец, сливаются в общее белое пятно.
   Море становится синее. Ближайшие волны принимают цвет ультрамарина. По обеим сторонам еще видна земля. Мы держимся ближе к европейскому берегу. По низким буро-зеленым холмам раскинулась деревня, дальше опять потянулся мутный берег и скрылся, наконец, на далеком горизонте.
   Волны с легким ропотом разбиваются о крутые борты "Царя", начинается мерное колыхание его длинного корпуса.

IV.

От Константинополя до Александрии.

Дарданеллы. Развлечение конвоя. Песни и пляски. Митилена. Качка. Смирна Набережная Смирны. Пирей. Поездка в Афины. Греческие солдаты. Акрополь. Остров Крит. Ночь в Александрии.

  
   22-го октября (3-го ноября), среда. Светало, когда я вышел наверх. Мы проходили Дарданеллы. С обеих сторон тянулись невысокие холмы, покрытые кое-где мелким кустарником, у подножия их стояли турецкие батареи. Группа судов была у входа. На батарее у казармы ходил часовой, да турецкий трубач играл заунывную зорю. От берега отделилась белая шлюпка под турецким флагом, на ней подняли косой парус и она быстро подошла к пароходу. Поверили бумаги, дали пропуск и "Царь", замедливший ход, опять помчался по узкому проливу. Берега стали уходить; показалась высокая гора, почти голая, мутно-серого цвета, у подножия ее лепился маленький городок-остров Тенедос. На вершине красивая руина генуэзской крепости, памятник былого владычества над морем этих англичан средних веков. И опять море, чуть волнующееся, покрытое сетью небольших лазурных волн.
   На юте собраны песенники. Высокий уралец Сидоров мягким тенором заводит:
  
   "За Авашем (Аваш - река в Абиссинии), за рекой
   "Казаки гуляют
   "И каленою стрелой
   "За Аваш пускают!
  
   Хор дружно подхватывает и перефразированная казачья песня звучит и переливается над голубыми волнами Эгейского моря.
   Все на юте, начальник миссии с женою, полковник Артамонов, офицеры, врачи, абиссинцы-переводчики. Маленький Хайле Мариам сменил уже свою кадетскую форму на серый пиджак. Южное солнце красиво освещает рослых людей в верблюжьих тужурках и белых фуражках.
   Сидорова сменяет лейб-казак Любовин. Нежный баритон его чарует собравшихся. "Египетская принцесса, выходит на ют и, приспустив чадру, слушает чуждые ей напевы казачьих песен.
   - "Ну-ка, казачка".
   Круг песенников расступается. Сидоров и Изюмников берут гармоники, Архипов бубен, Крынин треугольник. Звуки веселого казачка оглашают далекие берега. Выходят танцоры: казак Изварин, высокий чернобородый мужчина, с розовыми щеками и голубыми ясными глазами, и невысокий рыжеватый уралец Панов.
   - "Ну Изварин азачинай!" - ободрительно говорит вахмистр.
   Изварин делает два-три робких шага, пристукивает каблуком, поворачивается налево кругом и становится на свое место. Это для начала только. Нельзя же сразу выложить все, что знаешь.
   Панов посмелее. Он кидается вперед, привскакивает то на каблук, то на носок, лихо подбоченивается и, становясь на место, обводит казаков смелым взглядом - "смотри, дескать, как мы!"
   Начинается настоящее состязание.
   Еремин выходит, мелко семеня ногами, привскакивая и притоптывая. Публика, она же и судьи, зорко смотрит на ноги пляшущих. Панов не смущается он уверен в себе. Невысокий, юркий, как кошка, он делает два-три прыжка и пускается в присядку. Судьи в полголоса высказывают свое одобрение. Лейб-казаки выставляют на смену длинному и меланхоличному Еремину легкого Любовина. Этот с места озадачивает противника изящным исполнением. Панов скоро стушевывается, несколько секунд Любовин доканчивает соло свои па, делает несколько ловких антраша и выходит из круга. Гармоники издают плачевную ноту и умолкают. Пора кончать и песни, и пляски: начинает покачивать. Mope становится синее и синее, белые барашки появляются вдали.
   К вечеру пароход подходил к Митиленской бухте. Толпа греков в коротких юбочках, собранных в бездну складок, атаковала на лодках пароход. Предлагали проводников, отели, болтали на всех языках и преимущественно на своем родном греческом. Если древние эллины были так же крикливы, как эти черномазые, черноусые митиленцы, сильные уши должен был бы иметь афинянин, желающий на Пниксе послушать оратора. Пассажиров прибавилось: молодые супруги, совершающие брачное путешествие с парой велосипедов прошли на борт парохода, явилась толстая гречанка, с формами отнюдь не Афины Паллады, третий класс наполнился, в буквальном смысле слова темными личностями.
   Я смотрел с юта на маленький, чистый городок. Зеленые волны с шумом разбивались о каменный мол. За молом видны были обложенные мрамором белые дома богатых греков. Улица, обсаженная олеандрами, вбегала на верх, дальше шла серая крутая гора, на круглой вершине которой стояли руины генуэзской крепости.
   Быть может, на этой скале сидела некогда прекрасная Сафо и, перебирая струны лиры, пела свои вдохновенные песни.
   Темнело. На концах мола зажгли красные фонари, город, восходящий кверху, засверкал тысячью огней. Синее небо покрылось звездами и таинственно горел на его фоне дивный город. Я нарочно не спускался на берег.
   Мне не хотелось среди толкотни и брани грязных греков, среди попрошайничанья гидов потерять очарование теплой летней ночи, звездного неба и бездны огней сверкающего города.
   23-е октября (4-е ноября), четверг. Мы вышли из Митиленской бухты около полуночи. Эгейское море развозилось не на шутку. Черные волны подымались, падали и снова вставали с глухим шумом и ревом, кидаясь под пароход. Сверкнет на минуту на лунном свете снежно-белая пена, сверкнет и исчезнет, рассыпавшись. по волне. Пароход поднимается на волну, скрипит в переборках и падает вниз. В каюте качка еще неприятнее. Слышишь ровный стук машины и глухой шум воды, рассекаемой винтом, и вдруг винт вырвется из волн и машина застучит часто, быстро, неприятно. Вещи начинают оживать. Вот мой большой узел накреняется на табурете, с глухим шумом падает вниз и ползет к двери. За ним летит шляпа, шашка делает все большие и большие размахи над моей головой. Становится плохо. Я не морской волк и предпочитаю отлеживать качку. Напрасно наш милейший фармацевт Б. Г. Л-в. уговаривает меня идти на верх.
   - "Пойдемте", говорит он, "чудная ночь, наверху отлично, какие волны! Вам необходимо посмотреть. А. небо! А звезды!... Один восторг".
   - "И море видал я", говорю я, "и звезды, и все. Однообразно, скучно и гадко. Лежать лучше".
   Доктора, мои сокаютники, разделяют мое мнение и отлеживаются, силясь заснуть. Но заснуть удается не скоро. Разные мысли лезут в голову, тяжелые, нехорошие мысли. To ноги поднимет, то голову. Боишься открыть глаза так неприятны эти колебания предметов, которые должны быть неподвижны. Наконец, засыпаешь тревожным беспокойным сном.
   Просыпаешься рано, с головною болью и с тревогой прислушиваешься, нет ли качки? Винт шумит ровно, постель неподвижна, мы входим в Омирнскую бухту.
   С разрешения начальника миссии я спускаю казаков на берег. С нами едет грек, одессит, бойко говорящий по-русски. По набережной проходят поезда анатолийской железной дороги и длинные караваны верблюдов. Верблюды одногорбые, живописно нагружены тюками, покрытыми разноцветными коврами, идут длинной чередой, привязанные друг к другу. Впереди крошечный ослик, путеводитель. Иногда, поджав босые ноги, одетый в цветные лохмотья, важно восседает на ослике грязный турок, араб или негр, а часто один ослик покорно тянет за собой своеобразную свиту, а слуги каравана идут с боку и только криками подбодряют длинноухого путеводителя.
   Узкие улицы мощены большими каменными плитами. Говорят, смирнские женщины отличаются своей красотой - не знаю - я ни одной красавицы не встретил.
   Зашли в греческую церковь. После недельного промежутка впервые казаки перекрестились на православные иконы. Посмотрели ковры. Смирна ими славится. Хорошие ковры дороги-100-200 руб. за коврик длиной 2 1/2 аршина и шириной полтора... Ценится прочность шелка и ровность цвета по всему ковру. Шерстяные ковры много дешевле. Затем, вместе с бравым одесситом, мы поднялись на крутую гору к развалинам генуэзской крепости, полюбовались чудным видом на голубой залив и вернулись обратно на шаткую палубу "Царя".
   Опять завтрак на пароходе, после завтрака песенники на юте и пляска, а потом томительное бултыхание, головная боль и нетерпеливое ожидание нового берега.
   24-е октября (5-го ноября), пятница. В семь часов утра "Царь" медленно входил в Пирейскую гавань. Пирей раскинулся в низкой лощине, со всех сторон окруженной горами. Влево видна возвышенность острова Саламина, у подножия которого мягко плещутся голубые волны . Саламинской бухты. Прямо впереди серые горы Пинда. Обеднели греки после войны. Толпа гидов предлагала свои услуги. За пять франков вас везут в коляске из Пирея в Афины (40 минут езды), показывают все достойное обозрения и привозят обратно. В эту же плату входит и шлюпка на пристань и обратно на пароход.
   Мы все уселись в две коляски и по пыльному шоссе поехали в Афины. Дорогой мы встречали греческих солдат. Мелкие, неважно выправленные, в синих куртках и серых длинных штанах, они мало воинственны. На площади, близ храма Зевеса, я видел ученье сапер и санитаров. Грустное ученье. Шеренга солдат ходила взад и вперед по команде капрала. Кругом они поворачивались направо и делали при этом легкий прыжок на правой же ноге. Поворот был неособенно одновременный, изящный с точки зрения хореографии, но нетвердый ни не воинственный. Санитары были вооружены маленькими карабинами, как мне показалось, системы Гра. Одеты они довольно чисто. При мне они были распущены для отдыха, причем разбрелись по всей площади. Иные сидели, отдыхая на ступенях древнего храма, другие стояли подле лавочки, третьи разгуливали по два, по три. Был подан продолжительный сигнал и они побежали на сбор. Скомандовали ружейный прием -исполнение вялое, неотчетливое. Взяли "на плечо" и пошли домой. На фоне оливковых садов и полуразрушенного храма, при чудной декорации Акрополя с его развалинами, было нечто опереточное в этом мелкорослом войске. Будто это были не солдаты, а статисты из небольшого театра. И рота их была невелика числом рядов всего человек 40, не больше. Бродя по городу, я наблюдал их и на улицах. Чести офицерам солдаты не отдают - они сторонятся, дают дорогу, но продолжают так же махать руками и не провожают глазами. Офицеры, которых я видел верхом в городе, одеты прекрасно, вид немножко отдающий прусской выправкой, лошади полукровные английские, но не крупные и в неважных телах.
   Конечно, на западе "печатание"с носка, бойкость приемов признаны излишними, пожалуй, и тело лошади понятие относительное, но лично мне греческие войска не понравились. В них слишком много игрушечного, напомаженного на параде и оборванного дома и так мало внушительного, воинственного, внушающего доверие.
   Быть может от ученья греческих санитаров в древний Акрополь-переход слишком резкий, почти фельетонный, но на деле мы его сделали. По шоссе, обсаженному с обеих сторон алое и вьющемуся по горе, мы поднялись на мраморную вершину Акрополя.
   Как все это должно было быть прекрасно в те времена, когда здесь приносились гекатомбы быков богу Зевесу, как величественна должна была быть изящная Афина Паллада, медный шлем которой, отражаясь на солнце, служил путеводной звездой морякам.
   От громадной мраморной лестницы остались только края. Середина завалилась и пропала, да и кто не разбойничал в этом городе изящных искусств?!
   От Афины Паллады остались только следы скреп, приковывавших ее к пьедесталу. Храм Тезея с изъеденными временем колоннами смотрит таким жалким. Хорошо сохранился еще Эректеион с его шестью кариатидами, да на воротах большого храма отчетливо видна чудная тонкая резьба орнамента по мрамору.
   Холодный ветер свистал на горе и нес темные тучи. Современные Афины раскинулись тесным кругом. Оттуда слышны были крики Разнощиков и стук колес. Внизу видны были развалины римской постройки, а вправо вниз шли начатые раскопки древних Афин. Прямоугольные фундаменты, фреска, залегшая цветной полосой на стене видны там и там между домами. Вон, на горе, место Пникса далее за решеткой чернеют пещеры это могила Сократа, а вот здесь на пустынной скале, обставленной желтыми мраморными глыбами, заседал некогда ареопаг...
   Хочется дольше остаться на этих ступенях в созерцании голых колонн развалившегося храма и далекой глубоводной Саламинской бухты. Хочется воскресить далекую старину, увидеть важных старцев, закутанных в белые тоги, молчаливо спускающихся с мраморных ступеней, увидеть стаю трирем с косыми реями и цветными парусами...
   Ведь было же это! Было светлое царство любви и грации!...
   - "Монэты! древни монэты, купы, господине, мосье!" на ломаном русском языке тянется ко мне грязный оборванный грек.
   Скорее в коляску и дальше, дальше: времени мало... Да и не хочется расставаться с миром грез, терять образы, вызванные видом памятников древности...
   Я видел еще театр Дионисия. Полукруглые мраморные ступени хорошо сохранились. В первом ряду, где заседали жрецы, видны даже листья орнамента и целы надписи их имен. На месте для хора паркет пола из черного и белого мрамора почти цел... повыше последнего ряды скамей, в пещере часовня. По стенам мозаичные изображения al fresco икон византийской работы. Турки выбили лица святым, на них изображенным, а милые путешественники расчертили их ризы своими именам: дешевая слава всего дороже.
   В уголку приютилась и наша бумажная православная икона со славянской подписью в простенькой рамочке. Бог знает, кто и зачем ее повесил.
   Из древнего храма проехали в цирк ныне заново реставрируемый, - тоже красивая и оригинальная работа из мрамора...
   Грустно было спускаться с высокого Акрополя в современные Афины... Роскошный национальный музей осмотреть не пришлось. Заглянули только в первую залу, богато отделанную мрамором и золотом и увешанную большим картинами на сюжеты греческого эпоса.
   - "Кто писал эти картины?" спросил у проводника кто-то из нас.
   - "Итальянец", был красноречивый ответ, так неприятно поразивший на родине Зевскиса и Парразия...
   В 2 часа дня мы были на пароходе. Оборванные, но живописные греки спешно догружали трюм. Паровая лебедка трещала вовсю.
   - "Вира по малу!" кричали снизу из полутемного квадратного отверстия.
   - "Майна", отвечали сверху, и громадные тюки медленно опускались в глубокий трюм.
   Едва вышли из Пирейской бухты, как закачало, и довольно основательно закачало. К обеду положили уже скрипки и число обедающих за пабль-д'отом в кают-компании дошло до minimuma. Да и что за удовольствие тянуться за стаканом, который от вас уходит, хотеть взять хлеб и попадать пальцем в горчицу.
   Вечером на перекличке отсутствовало четверо, остальные имели бравый и бодрый вид, несмотря на то, что шеренга, выстроенная подле машины, то и дело подымалась и опускалась. Многим море было не в диковину, не даром же еще вчера протяжно заводил Сидоров: "Мы на Каспии учились лодкой быстрой управлять....."
   25-гo октября (7-го ноября), воскресенье. Весь день на море. Около 12-ти часов ночи подошли к Криту. В темноте видны были огни на горе и темный силуэт гор. Приезжали офицеры с нашей эскадры, часть пассажиров исчезла. Среди ночи хрипела лебедка и плескались темные волны о борт парохода.
   26-го октября (7-го ноября), воскресенье. День настоящий воскресный. Голубое небо темного густого цвета безоблачно. Синие волны мягко плещутся, все море, словно громадная простыня, чуть волнуемая снизу. Там, куда сильнее ударяют волны, оно блестит, как алмаз, как алмаз переливаясь в зеленый и желтый цвета. Пароход почти не качает и мы с К-м, не особенные любители качки, наслаждаемся теперь на юте. В суконном костюме даже жарко. Легкий ветерок навевает прохладу, винт за кормой бодро шумит, а колесо лага бойко вертится, отсчитывая пройденные узлы. Идем со скоростью 12-ти узлов (около 20-ти верст, в час).
   С 2-х часов стал виден Африканский берег. Сначала влево от носа показались какие-то белые точки, потом вправо потянулась желтая полоса песков и на ней стволы и пышные купы финиковых пальм. По самому берегу стали обрисовываться маленькие белые домики арабской архитектуры с плоскими крышами. Потянулся длинный каменный мол. о который разбивались синие волны. Корабли стояли целой стаей, красиво рисуясь на голубом фоне неба стройными такелажами и рангоутами. Еще немного ожидания и "Царь" подтянулся к пристани и ошвартовался у берега.
   Около 6-ти часов вечера я перебрался с командой на стоявший рядом с "Царем " пароход русского общества пароходства и торговли "Одесса", который должен был доставить нас до Порт-Саида.
   До 8-ми часов вечера конвой был спущен на берег.
   В 9 часов на верхней палубе "Одессы" конвой был построен на перекличку. Чудная, ни с чем несравнимая, воспетая поэтами египетская ночь спустилась над городом. Полный месяц полил сваи лучи. Как молоком облитые стояли дворец хедива и казармы таможни. Тюки хлопка, лежащие по берегу, в обманчивом лунном сиянии казались мраморными изваяниями. Там вдали слышен шум большого города на рейде же тишина: море совершенно зеленое, прозрачное, глубокое. В море отражались мачты кораблей, лунный свет серебрил мелкую зыбь. На темно-синем фоне неба красиво вырисовывались перистые листья финиковых пальм, растущих в садах у берега. И маяк как-то мягко светил, будто не хотел нарушать сладкой гармонии теплой Александрийской ночи.
   И среди этой тишины, среди неуловимого аромата моря, олеандров и апельсинов, впервые раздались протяжные звуки русской кавалерийской зори. И трубач как-то особенно старательно выводил ее плачевные ноты... Сняли шапки. "Отче наш " - высоким тенором завел Любовин, "иже еси на небесех", густыми басами подхватили люди конвоя, и русская молитва пронеслась по волнам Средиземного моря и коснулась берегов Африки.
   - "Сегодня, братцы", сказал я конвою, "впервые русская кавалерийская труба проиграла зорю на африканском берегу. Поздравляю вас, братцы, с благополучным переходом на ту почву, где вам суждено ныне послужить Государю Императору!"
   - "Покорнейше благодарим", дружно ответили казаки и мне показалось, что и их простые сердца очаровала чудная ночь.
   А я долго еще стоял на палубе и старался разобраться в бездне мерцавших звезд и отыскать родную Большую Медведицу. Но ее не было видно.

V.

От Александрии до Порт-Саида. Александрия.

Александрия. Арабский квартал. Английские солдаты. Нильские каналы. Сад Антоииадеса. Приключение с погонщиком ослов. Danse du ventre. Покупка тропических шляп. На Одессе. Буря. Прибытие в Порт-Саид.

  
   27-го октября (8-го ноября), понедельник. Какой чистый и приятный город Александрия; прямые ровные и широкие улицы, обстроенные многоэтажными домами, расходятся в разные стороны. Много садов, за железной художественной решеткой которых, вместо нашего северного кротекуса, или желтой акации, спокойно растет прекрасная темно-зеленые азалия. Чудные олеандры подымают свои ветви высоко к домам и протягивают алые пышные цветы прямо в окна. Иногда из купы цветущих роз, бесчисленных колеров и видов, растущих прямо на воздухе и подымающих стебли свои на высоту нескольких сажен, тянется к небу мохнатый ствол финиковой пальмы. Высоко над домом простирает она свои нежные перистые листья. От их оснований висят громадные бурокрасные кисти фиников. Под кистями подтянута грязная тряпка для сбора плодов. Иногда вы увидите на вершине карабкающегося с помощью веревки араба в его живописной чалме и юбке, сшитой снизу. На самом фоне дома фикус протянул свои жирные листья, банан растет рядом с ним, и душистые плоды его, словно стручья, свешиваются вниз.
   И над всей этой пышной растительностью протянулось высокое голубое небо густого колера, без тучи, без облачка. Глядишь вдаль и северными очами своими ищешь на горизонте туманной дымки, стушевывающей очертания.
   Ho дымки нет. Предметы становятся меньше, наконец, теряют, а голубой воздух так же прозрачен и так же чист и светел, как и рядом по близости. Чудный край!
   Казалось бы в этом раю, среди этого благорастворения воздухов и изобилия плодов земных. должны были бы жить и люди, составляющие гармонию с природой - не так на деле.
   Едва я сошел на берег и вступил в арабскую часть города, как попал в сеть узких улиц, застроенных какими-то грязными, наскоро побеленными балаганами. У раскрытых дверей их кипела жизнь. Женщины в черных платьях, с черными полотенцами, спускающимися со лба почти до пояса, с безобразными катушками, обитыми медью, на переносице, сидели у входа. Арабы и арабчата, суданцы и негры толпились кругом, занятые ничегонеделанием. Едва увидели они меня, как из среды их уже отделились темные личности. На ломаном русском и французском языках они предлагали свои услуги в качестве гидов. Уговаривали пойти досмотреть danse du ventre, купить фотографии, магические карты. Маленькие девочки 12-ти - 15-ти лет предлагали тут же, на улице, проплясать танец живота. Жизнь лезла, как и везде на востоке, наружу со всеми своими неприглядными сторонами.
   Араб с криком бежит по улице, подгоняя маленького ослика; толстый старик в чалме взгромоздился на его и совершенно придавил животное. Повсюду на углах стоят эти ослы для езды, поседланные неуклюжими седлами с длинной передней лукой и без задней. Европейцы на них мало ездят. К их услугам прекрасные коляски, запряженные парами арабских лошадей с кучерами-арабами.
   В европейской части города леность и попрошайничанье арабов не так заметны. Улицы широки, магазины прекрасны. Всюду газовые фонарей, местами в отелях электричество. На каждом углу стоит бравый англо-египетский полисмен суданец в красной феске, синем однобортном мундире и синих брюках, при тесаке. Тот же негр, а какой прекрасный вид! В лице сознание своего достоинства и своей английской "habeas corpus", - если он потребует, то потребует тоном, не допускающим возражения. Извозчик, нищий, разносчик, чистильщик сапог - профессия, кажется, наиболее распространенная на востоке, ему повинуются моментально. И притом полная вежливость и предупредительность. Я обратился к одному из них с вопросом, как пройти в город. Он не знал французского языка. Знаком пригласил он меня следовать за ним, привел в участок и показал на сержанта. Сержант вежливо и предупредительно рассказал мне, как пройти, но едва я вышел, ему должно быть, пришло в голову, что я могу заблудиться и он послал солдата проводить меня. Хороша английская муштра: - она из солдата делает джентльмена.
   Я видал и территориальные английские войска. Изящно - и эффектно одетые в своих ярко красных однобортных мундирах с золотыми пуговицами, в синих шапочках, лихо заломленных на бок, в рейтузах и белых кушаках с золоченой бляхой, с хлыстиком в руке, красивые и бравые, почти мальчики, большинство безусые, королевские солдаты производят хорошее впечатление. To в них дорого, что каждый из них щеголяет мундиром, гордится им, каждый из них, как будто, с восторгом об являет всему миру - "я солдат королевы- смотри на меня!" И есть на что посмотреть. Я видал, как пьяный солдат ночью входил в трактир. Сколько самоуверенности, сколько гордости мундиром, не допускающей мысли, что он может быть грязен или смешон - и он не был ни грязен, ни смешон, ни жалок...
   Я видал их на гауптвахте при исполнении караульной службы. В красивом белом шлеме с золотым шишаком на конце, затянутый в свой алый мундир, часовой лениво ползал с ружьем на плече. Потом он остановился и взял ружье к ноге без отчетливого приема, но изящно. Видал я еще вестовых верхом на лошадях и солдат на работе в лагере. Посадка английская с широко отставленными шенкелями не производит впечатления прочной посадки. Лошади арабские, телом не щеголяют, мелкорослы, но чистка доведена до идеала. А как блестит медь набора, в каком порядке седло! И в седле солдат смотрит молодцом. "Ездят они облегченной рысью, но болтают ногами.
   И на работе одетые в особые холщевые куртки и серые рейтузы солдаты имели тот же подтянутый вид... Словом, они были "английской" вещью, может быть, и слишком дорогой, но зато добротной и изящной.
   К достопримечательностям Александрии относят - вид на Нил, памятник Магомету-Али, музей, сад Антониадеса и арабский квартал.
   Смотреть на Нил и гулять по волшебному саду Антониадеса я ходил со всей командой. Это верст восемь ходу. Одевши казаков в белые рубашки и белые длинные шаровары, в белые фуражки, я вышел с ними рано поутру 28-го октября. По улицам города шли маленькими группами человек по пяти, шагах в 10-ти - 20-ти друг от друга. Когда же вышли на ровное гладкое шоссе, обсаженное синеватой громадной тучей, я построил казаков по шести, вперед стал запевала и пустынная африканская местность огласилась громкой маршевой солдатской песнью. Маленькие арабчата с удивлением смотрели на здоровых бородачей, одетых во все белое и маршировавших в такт залихватской казачьей песни. "Ой хмель мой хмелек", отдавалось по берегу Нила, раздавалось в роще финиковых пальм, в тени банановых огородов и родные картины, картины далекого севера, невольно рисовались в возбужденном песнью мозгу.
   Прошли мимо кладбища, мимо дач французских негоциантов с садами, напоенными запахом роз, и, наконец, подошли к одному из Нильских рукавов,
   Канал Магомета неширок - сажен 10, не более. Берега обведены каменной плитняковой набережной без перил по одну сторону идут дачи французских и английских купцов, по другую тянется арабская деревня. Крошечные двух этажные и одноэтажные домики построены из глины, в окнах тесные решетки. Над домом живописно склонилась финиковая пальма, отягченная плодами, на маленьком тесном дворе, в пыли и в грязи, возятся грязные смуглые дети, еле покрытые лохмотьями рубашки. Темная женщина сидит с закрытым лицом и толчет что-то в ступе, громадный буйвол стоит на спуске у желтых вод Нила и на спину его взобрался маленький, словно из шоколада сделанный ребенок. По Нилу плывут какие-то большие утки, и они особенные, египетские. На реке стоят барки причудливой формы с длинными косыми реями. Такие реи мы видим на барельефах древних пирамид. Жаркое солнце сильно печет, кругом царит тишина. Словно это не люди, не животные, не птицы а картина, мастерски написанная в те далекие времена, когда царили здесь фараоны, и чудом уцелевшая до наших дней. По эту сторону Нила, no бeрегу его набережной, вьется тропинка. громадные белые акации, фиговые деревья и туйи обрамляют ее. Далее идет пыльная дорога, в стороне от нее невысокий заборчик, полный расселин. Ящерицы, длинные, тонкие с желтым брюхом и безобразные толстые хамелеоны вышли погреться на каменьях. За забором целые заросли бананов. Местами полуобвалившийся каменный забор сменяется изящной железной решеткой. За решеткой видны кусты роз, цветник и маленький европейский коттедж, но людей почти нет. Сидят у ворот дворники-арабы, какой-нибудь негр спешно проходит с тяжелой корзиной, да полисмен в своей красной феске молчаливо прогуливается взад и вперед. Но вот и сад Антониадеса.
   Антониадес - богатый грек, родом из Одессы - русский подданный. Контрабандой здесь это ремесло он нажил себе несколько миллионов состояния и развел удивительно богатый сад. Он надеялся, что сад этот будет куплен египетским хедивом, но надежды его не сбылись, а состояние пошатнулось, он умер и теперь сад его принадлежит вдове и двум сыновьям. Несмотря на то, что поддерживать его стоит очень дорого, он содержан в большом порядке.
   Мы подошли к большим чугунным резным воротам, за которыми сидели араб и негр.
   -"Москов-аскер", сказал я, "desirent voir 1е jardin".
   "Антониадис", отвечал араб и улыбнулся, показывая два ряда белых зубов.
   - "Да, да, Антониадис", отвечал я.
   Араб засмеялся, отрицательно закачал головой и махнул рукой - проходи дескать. Я повторил свого просьбу и обещал, что ничего не будем трогать.
   - "Rien toucher?" недоверчиво сказал араб искривился весь в гримасу. "Бакшиш?"
   Я уже в Константинополе привык, что без бакшиша, чай, ничего не делается и поэтому полез в карман за кошельком и дал ему меджидие. Но ему этого было мало. Под самое лицо протянул он мне свои корявые грязные пальцы и смеялся, и качал головой пришлось набавить и плутоватое животное, наконец, отперло калитку.
   Мы в банановой аллее. По обеим сторонам широкой и гладкой дорожки, усыпанной белым песком, растут громадные кусты бананов. Красные - это особенный сорт, плоды свешиваются длинными гроздьями вниз; за ними внизу целая заросль мандариновых деревьев, покрытых еще зелеными плодами. Аллея упирается в площадку, обсаженную олеандрами, туйями, акацией, мимозой и еще какими-то высокими деревьями, усеянными громадными желтыми цветами. Нежный аромат мандаринов разлит в воздухе. По средине площадки растет гигантская муза. Просто не верится, что она сидит прямо в грунте, ожидавши, увидеть под нею кадку, или горшок. А кругом розы, магнолии и чудные белые лилии. Из чащи деревьев бамбук кидает тонкие, будто железные, зеленые стволы, усеянные массой мелких листьев, жасмин протягивает ветку ароматных цветов. Не знаешь, что смотреть, куда идти. Казаки то и дело ахали от изумления и обращались ко мне с вопросами, как какое дерево называется. По галерее, увитой виноградом, который здесь трех, сортов, мы прошли в рощу финиковых пальм и спустились в катакомбу. Катакомба, вероятно, поддельная, слишком чисты ее столбы, слишком аккуратны стены и картинно расположение.
   Выйдешь из нее, войдешь в сад и не знаешь, на что смотреть, чем любоваться. Упиваться ли чудным ароматом роз, олеандров, жасмина, банана и мандарина- любоваться ли на оригинальный причудливых форм орхидеи, спускающие свои цветы с высоких ветвей, или замереть на месте и смотреть на удивительно красивую аллею, на перистые листья дал м, синее море и темно-синее небо.
   - "Это рай земной!" говорили кругом меня казаки, "таков был рай!", "жить бы здесь и в Абиссинию ехать не надо бы"... "Я бы век здесь прожил!" блаженно улыбаясь, говорит голубоглазый Крынин, "и умирать не надо!"...
   Проводник-араб оказался гораздо любезнее араба-привратника. "Каждому казаку он передал по маленькому пучку дивных роз, а мне их дал целый букет и, кроме того, поднес нам корзину свежих фиников, только что сорванных с дерева. И мы вернулись на пароход, бодро распевая песни и имея у каждого за ухом в густых казачьих кудрях по нежной розе. И я скажу, что контраст бледно-розовых лепестков царственного цветка и темных волос бородача Духопельникова был не лишен известной оригинальной прелести...
   Памятник Магомета-Али помещается на большой площади. Арабский повелитель изображен верхом на арабском коне, идущем в крутом сборе, в чалме и широких шароварах. Конь стоит. на высоком пьедестале, окруженном решеткой. Вокруг разбит цветник.
   Говоря об арабской полиции, я забыл рассказать о курьезном эпизоде, бывшем с нашими казаками. Я увольнял их командами по звеньям в баню. При возвращении из бани двое из сводного звена прельстились перспективой доехать до пристани на осликах, стоявших на площади. Услужливый араб за сорок копеек (два пиастра, на деле - пиастр величиной похож на двугривенный и люди конвоя называли его постоянно двугривенным) дал им двух осликов и кавалеры при дружном хохоте товарищей. покатили. Подъехав к решетке таможни, они заплатили арабу два пиастра и погнали на пристань. Как вдруг к ним привязался другой араб, владелец второго осла, и потребовал за него деньги,
   - "Отстань", говорил ему рассудительный толстяк, старший звена, "мы тому отдали за обоих ослов, чего иудишься?"
   Но араб не отставал. Он дергал казаков за рукава курток и угрожающе показывал на полисмена.
   "А, ты хочешь к городовому, изволь - наше дело правое".
   И мой толстый унтер-офицер в перевалку направился к полисмену - арабу.
   - "Вот видите, господин городовой, резонно заговорил он, мы рядились вон с тем извозчиком, чтобы он дал нам двух ослов прокатиться, и отдали ему за это сорок копеек. Тут же является вот эта эфиопская морда и требует еще сорок копеек. Мы с ним не рядились и его незнаем. За что же нам, еще платить?"
   Полисмен внимательно посмотрел на тяжущихся. С одной стороны перед ним было солидное полное, открытое лицо русского фейерверкера, с другой - кривляющаяся черная морда кричащего на гортанном языке араба. Правда, очевидно, была на стороне "москова" и араб получил по шее и исчез со своими претензиями...
   Я. уже писал, что александрийская ночь нечто волшебное, невероятное. Писал я, что лунный свет в этом прозрачном светлом воздухе дает поразительные эффекты. И вот в такую-то дивную ночь, когда во фланелевой паре только-только дышать можно, интересно попасть в центр Александрии, в ее арабский квартал.
   Все население наружу. Разврат самый грязный и в то же время самый утонченный вылез на улицу - и идет совершенно открыто. Вот из окон небольшого дома несется оригинальное пение, сопровождаемое аккомпанементом струнных инструментов.
   - "Danse du ventre", шепчет вам какая-то черномазая личность, с самого входа вашего в квартал неотступно следящая за вами и дающая пояснения с конечной целью выпросить бакшиш.
   - "Не зайдем ли", говорит мой товарищ Ч-ов, с которым мы уединенно бродим уже более часа по чужому городу, прислушиваясь к биению чуждой нам жизни.
   - "Идет".
   Мы платим за вход и попадаем в довольно высокую квадратную комнату. С потолка спускается штук до 50-ти обыкновенных керосиновых ламп с усовершенствованными горелками. Лампы пущены вовсю - отчего в комнате светло и вместе с тем жарко. Они повешены рядами и так тесно, что широкие их железные абажуры касаются друг друга. В маленькие промежутки пропущены цепи, на которых висят бумажные украшения. На стенах развешены большие зеркала в потертых, широких золотых рамах. Весь пол уставлен рядами простых деревянных стульев, между которыми стоят грубые столы, обтянутые черной клеенкой. Нельзя сказать, чтобы зрительный зал блистал чистотой. Публики немного. Молодой турок, из богатого дома с двумя приятелями, компания безобразных, пожилых арабов, завсегдатаев заведения, толстый, жирный и отвратительный негр, бедуин и еще несколько левантинцев.
   Задняя часть комнаты занята узкой эстрадой. По стене, на эстраде, стоят сомнительной чистоты диваны, и на них по-турецки сидит хор: араб с громадной цитрой, рядом с ним другой с мандолиной, арабка, далее несколько нечистых арабов в пиджаках, шароварах и фесках и несколько женщин, некрасивых, одетых по-восточному, но с некоторыми претензиями на евронейскую моду. Перед ними стоят восьмигранные столики и туда им то и дело носят стаканы с пивом и лимонадом и рюмки настоящего английского виски.
   Музыка и пение не прекращаются ни на минуту. Собственно поют только арабка и ее сосед, аккомпаниируемые цитрой, мандолиной и маленьким бубном. Остальные молчат, или перебрасываются фразами с публикой. Мотив песни однообразный, не неприятный, но немного раздражающий. От поры до времени к дуэту присоединяете и хор. Хор протяжно произносит: "а-а" и умолкает; в этом вся его роль. Хору подпевает и публика, и старый седой араб, продавец орехов и изюма, играющий в заведении роль шута.
   Такое пение длится долго, даже очень долго. Наконец, наступает минута антракта. На сцену выходит негритянка с бубном, обтянутым буйволовой кожей, и садится с боку. Певец и певица заводят снова однообразную мелодию своей песни. Бум, бум, вторит нам бубен в искусных руках гречанки, - выделывающий поразительные ноты. Публика подсаживается ближе. Из за кулис выходит танцовщица. Мне потом говорили, что это лучшая в Александрии исполнительница танца живота. Смуглая, но не арабка, с волосами, заплетенными в несколько десятков маленьких кос, усеянных на концах монетами, с тонким египетским носом. Ее костюм состоит из короткой, расшитой золотом курточки, едва прикрывающей грудь, и юбки, начинающейся у низа живота. Все остальное прикрыто частой нитяной сеткой.
   Танец некрасив и неизящен, он только циничен. Самое важное в человеке, то, что придает миловидность самому некрасивому лицу - глаза и улыбка - в нем не участвуют. Условие хорошего исполнения танца неподвижность лица и виденная нами танцовщица его соблюдала. Ноги, обутые в грязные, истоптанные башмаки, тоже только изредка делают несколько шагов вперед или назад. Пляшет один живот, да бедра ходят то вправо, то влево. Костюм производит уродливое впечатление отсутствием талии, а неестественные движения мучат и утомляют глаз.
   "Бум", "бум", бьет и колотит буйволовый бубен, мандолина и цитра сливаются с певицей в один тоскующий напев. Жутко, страшно среди этой сладострастной толпы в этом жарком и грязном балагане. Мы вышли и проехались на берег Нила. Теперь он был еще эффектней, еще очаровательней, нежели днем. Таинственными силуэтами чернели пальмы с посеребренными вершинами. как сверкающая сталь медленно нес волны свои священный Нил и ярко блестели белые стены феллахских домов. Мандарины и розы бла

Другие авторы
  • Кондурушкин Степан Семенович
  • Леонов Максим Леонович
  • Тредиаковский Василий Кириллович
  • Фруг Семен Григорьевич
  • Копиев Алексей Данилович
  • Кано Леопольдо
  • Габриак Черубина Де
  • Гумберт Клавдий Августович
  • Кро Шарль
  • Краузе Е.
  • Другие произведения
  • Куприн Александр Иванович - Леночка
  • Лондон Джек - То, чего никогда не забыть...
  • Федоров Николай Федорович - Разум, который признает за истину недоказанное...
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Тысяча и одна ночь, арабские сказки
  • Аксаков Иван Сергеевич - Об отношении православия к русской народности и западных исповеданий к православию
  • Новиков Михаил Петрович - Переписка с Л. Н. Толстым
  • Каратыгин Петр Петрович - Временщики и фаворитки 16, 17 и 18 столетий. Книга первая
  • Невзоров Максим Иванович - Невзоров М. И.: Биографическая справка
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Критические этюды (О Бердяеве)
  • Уэллс Герберт Джордж - Герберт Уэллс: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 276 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа