Главная » Книги

Новиков Михаил Петрович - Из пережитого, Страница 8

Новиков Михаил Петрович - Из пережитого


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

не нанимал и не просил лезть в руководители, ведь вы самозванцы. - И когда господа уверяли, что без государства и народу будет хуже, чем теперь, Иван Васильевич смеялся на них и брил, как говорится, в глаза:
   - Вы не виляйте, - говорил он им, - и не загораживайтесь народом. Народ сам себя кормит и будет кормить, при всяких условиях будет он отлично жить и без вас. Народ не запугаешь ни анархией, ни монархизмом, и ему
   144
   совершенно наплевать, будет ли какое государство или не будет, и на власть ему наплевать: кто ни поп, тот и батько, только бы меньше грабили. Нам же, господам, это страшно. А ну как не будет 20 числа для получения жалованья, и таких мужиков-дураков, какие теперь идут к нам и в батраки, и в лакеи? Ну посудите сами. Что тогда будет, и что станется с нашим отродьем?
   Такие разговоры через помещиков дошли до губернатора, и его вызвали к предводителю дворянства для предупреждения, где настоятельно советовали "перестать якшаться с мужиками и не разводить толстовскую анархию", кроме того, было предписано местному приставу наблюдать за нашей жизнью вообще: что мы делаем, что говорим, кто к нам ходит и т. п. А потом, после того как у нас родился ребенок и мы с женой его не понесли к попу крестить, было предписано и попу следить за нами и увещевать и наставлять в истинах Православия.
   Приедет становой на паре, с колокольчиком и бубенчиками, походит с нами по хозяйству, попьет чайку, побеседует дружеским образом и уедет, а тем временем урядник пройдет по деревне и наведет справки о нашей "вредной пропаганде". Священник же села Денисова, в приходе которого мы жили, был пьяница и в пьяном виде приезжал нас "увидеть". Тоже пили чай и беседовали о религии, спьяну Михаил Михайлович (так звали попа) начинал ругаться на Цингера и упрекать его за то, что он водится с мужиками и разной сволочью. За это слово Иван Васильевич брал попа за шиворот, выводил, сажал из дома на тарантас, привязывал веревкой и нахлестывал по лошади. Лошадь была умная и всегда в целости привозила попа домой.
   А когда мы были на работе, пьяный поп перепугал мою жену и ребят своей руганью, и она стала от него запираться. Стуча дверью, он орал, что здесь живут антихристы, дьяволы, окаянные, что нас всех надо крестить, а на ребят повесить кресты.
   Один раз они были вместе со становым. Пили чай, беседовали. Становой положил на стол кобуру с револьвером, а рядом Михаил Михайлович положил крест (он возвращался с требы, и крест был с ним). Цингер, чтобы подшутить над ним, завел разговор о том, кто из них больше зарабатывает: крестом или револьвером? Становой, тоже в шутку, стал хвалиться, что он зарабатывает гораздо больше, чем священники. Михаил Михайлович не сдавался и доказывал обратное.
   - Если мне докажут, - сказал он, стукнувши по столу кулаком, - что этой машинкой, - он ткнул в кобуру, -
   145
   можно заработать больше, чем крестом, я сейчас же переменю службу и пойду в становые.
   В один его приезд Цингера не было дома, а я строил ригу и прибуравливал слеги к стропилам, будучи на верху. В дом его жена не пустила, а сказала, чтобы он шел ко мне, на стройку. До обеда был дождь, было сыро и мокро, а вокруг вкопанных столбов и совсем была мокрая глина. Он подошел ко мне и стал требовать, чтобы я слез к нему вниз.
   - Сниди ко мне, окаянный, для беседы, - кричал он на меня. - Мне архиерей бумагу прислал, требует, чтобы я тебя в веру православную привел, а я что с тобой сделаю, раз ты ни в Бога, ни в черта... окаянный ты, антихрист.
   Я стал просить его, чтобы он влез ко мне по лестнице наверх и подержал бы слеги, а то одному было трудно. "Мы будем и работать и беседовать", - сказал я ему. Михаил Михайлович стал подходить к лестнице, но упал на грязную землю; стал хвататься за столб, чтобы встать, но опять падал на скользкой земле и долгое время не мог встать, ругаясь в то же время скверными словами.
   - Ну вот, Михаил Михайлович, - сказал я ему, - я хожу по верху, по мокрым слегам и то не падаю, а ты на земле и то падаешь, ну чему же, - говорю, - ты можешь научить меня хорошему, в чем меня будешь убеждать?
   - А ты сниди ко мне на землю, тогда и поговорим...
   Нет, - говорю, - не сниду, мне некогда, надо ригу строить...
   - Я так и архиерею напишу, что ты, окаянный, со мной и говорить не хочешь, пускай он сам приезжает тебя устыдить! - кричит Михаил Михайлович.
   - Да что, - говорю, - вы ко мне пристали-то, что я должен вам что ли?
   - Должен! Должен! Ты должен своего ребенка окрестить, он у тебя щенок некрещеный! - запальчиво кричал он.
   - Но я же, - говорю, - не поп и крестить не умею.
   - Ты должен его ко мне принести, а не хочешь, загордел, так я на дому могу, мы с тобой по-семейному, одной минутой, даже можно через обливание...
   - Никакой потребности не чувствую к этому, - говорю. - Мне этого не нужно, ребенку тоже не нужно, зачем же и ради чего я это стану делать? Кому это нужно?
   - Кому это нужно, - передразнил он меня, - это нужно государству! Для государственного порядка нужно!
   - Глупости это, Михаил Михайлович ты городишь, - говорю. - Министерство внутренних дел не катехизисом
   146
   руководствуется и вряд ли в таких крещениях нуждается, там дороже всего оброки ценят: платишь - значит, и хорош...
   - Так не дашь крестить? - запальчиво кричит Михаил Михайлович.
   - Не дам, - говорю, - и потому, что ты с сердцов утопить его можешь, и потому, что ребенок вырастет и недоволен будет. Пускай тогда сам делает, как хочет, а то вот, - говорю, - меня крестили, а теперь пристают: почему я Богу не молюсь, в церковь не хожу, так потом и к нему приставать будут. А будет некрещеный - никто приставать не станет.
   Уходя от меня, Михаил Михайлович на этот раз грозил мне острогом, Сибирью и опять называл антихристом и христопродавцем. Весь он был в грязи, и встречные крестьяне только вздыхали и покачивали головой, глядя на своего духовного отца.
   Становой, в свою очередь, всякий раз, приезжая к нам, спрашивал меня, какой я веры? Я вперед принимал это за шутку и не отвечал. Но в следующий раз, он опять ставил этот же вопрос, а на мой вопрос, почему он это спрашивает, он наконец открылся, что он имеет бумагу из консистории, которой поручается ему расследовать: какая новая секта появилась у нас на Дивисилке и к какому толку мы себя относим?
   Я сказал, что мы совсем бестолковые и не затем отпали от одной веры, чтобы присоединяться к другим. Мы просто сами по себе...
   - Ну как-так сами по себе, - возражал становой, - таких у нас в государстве нет, а непременно все какое-либо название имеют. Ну там католики, магометане, жиды, баптисты, евангелики, или еще какие, надо же нам знать: кто как верует?
   - Да вам-то что за дело, - говорю, - кто во что верует, что вы ко мне пристали, как слепой к тесту?
   - Как что за дело, - горячится становой, - черт вас тут знает, какую вы новую веру придумали, а может вы скажете, что и начальства не надо, и становых тоже?
   - А разве уж и такая вера есть, чтобы в начальство не веровать? - спрашивает Цингер со смехом.
   - Есть, - с ужасом говорит становой, - всякая сволочь в подполье развелась, а потому нам и важно на всех ярлык навесить, чтобы заранее знать, кто опасен и кто нет. Если кто, скажем, штунда, так штунда; молокан - так молокан; беспоповец, так беспоповец, марксист - так марксист, так мы и знать будем, - миссионеры всех
   147
   разберут: кто каков - а вот об вас что написать, мы затрудняемся...
   - Нам писать ничего не надо, - говорит Цингер, - а если вам нужно - пишите, что Бог на душу положит...
   - Ну, мы вас в штунду не отнесем, - смутился становой, - я запишу вас в толстовцы, надеюсь, спору не будет?
   - Хоть в магометане пишите, бумага все терпит, - смеясь веселым смехом, говорит Цингер.
   - Я и сам смеюсь на такие вопросы, - вторит Александр Степанович (так звали станового), - и сам понимаю, что все это недостойно и глупо, а что я поделаю, раз из губернии бумагу пишут!..
   И стоило приставу окрестить нас этим именем, как через какие-нибудь 2-3 недели во всей округе нас стали величать толстовцами.
  
  

ГЛАВА 32. ПОТУГИ И. В. ЦИНГЕРА

  
   Как я ни старался собственным примером втянуть в крестьянскую работу Ивана Васильевича Цингера, но он все время лытал от работы и не делал в ней никаких успехов. Когда, к примеру, мы стали возить навоз и он стал накладывать его вилами, то через какой-нибудь час весь раскисал и начинал ругаться на то, что до сих пор не могли придумать как-нибудь или разрезать его на мелкие куски, или поднимать рычагами, чтобы не нести такого тяжелого труда, отрывая его руками.
   - Ну разве это не дикость, не бессмыслица? - говорил он возмущенно, - так раскапывать его вилами и отрывать, как чертову бороду? Уж наверное ни немцы, ни американцы этого не делают! - Мы с женой с его рассуждением соглашались, но пока что, говорили, что пока все же навоз-то накладывать нужно, раз нет для этого других приспособлений. Он с досадой бросал вилы, притаскивал рычаги и делал попытки поднимать рычагом прямо от земли, весь пласт, но, конечно, кроме смеха, из этого ничего не выходило, он понимал это сам и, ругаясь, уходил с работы. Делала безуспешные попытки с этим и его жена.
   Во время навозной возки нужно было особенно рано вставать, но мой Цингер никак не мог делать таких подвигов и продолжал бранить свое барское пузо. Чтобы побороть себя в этом, он ложился спать на голых досках, но и это не действовало, и на досках храпел до 8 часов беспробудно. Для этой же цели он заставлял обливать себя водой, стрекать крапивой, но все ничего не выходило. Его
   148
   жене, Екатерине Алексеевне, было за него стыдно, и она однажды сказала: "И охота вам, Михаил Петрович, так самому себя мучить? Куда торопиться, можно выспаться, а потом и работать часов с девяти". В это время моя лошадь от облепивших ее оводов сорвалась с привязи и в запряжке вбежала во двор.
   - Смотри, говорю я ей, сейчас еще 8 часов, а уже от оводов хоть бросай возку, а как же мы будем работать в обед? Не от радости, - говорю, - мужики встают в 4 часа, а сама работа этого требует.
   Вперед мы установили очередь на кухне, и его жене через день надо было тоже мыть посуду и убирать кухню. Конечно, мы пришли к господам, а не они к нам, нам пришлось подчиняться их режиму насчет тарелок, но когда его жене пришлось мыть кучу посуды, она сразу увидала, как много лишней работы от этих тарелок и согласилась, что лучше наливать всем в одну чашку, как в деревне, и тогда будет гораздо меньше работы на кухне.
   За пахоту он брался охотнее, но, пройдя 3-4 круга, снова начинал рассуждать: "И почему не могут придумать плуга с сиденьем, чтобы не надо было все время ходить за плугом, ведь этак к вечеру без ног останешься". А когда я заставлял его боронить и на поле никого не было, он садился верхом и так и ездил взад-вперед по пашне. Лошадь, по прозванию Комарь, была мала ростом, и он, сидя на ней, недоставал немного до земли ногами; но случайный прохожие все же видели его за такой работой, и в деревне смеялись над ним от души, выговаривая и мне: почему мой ученик верхом боронит?
   - Мы боимся, что под ним издохнет твоя лошадь, - говорили они, смеясь, - а он упадет вместе с ней и тоже подохнет. Ведь тебя тогда по судам затаскают, скажут, барина догнал до издоху.
   Во время сенокоса он брал с собой большой горшок молока и, покосивши 15-20 минут, пил молоко, поглаживая себя по пузу.
   - И что это за идиотство косить траву своим горбом, - рассуждал и здесь он, - когда есть машины, ведь это же лошадиная работа, над ней в один час скособочишься и издохнешь. Ну, скажем, в лесу нельзя пустить косилку, или в оврагах, так там и косить не надо, пускай скот пасется, а мы должны косить только посевные травы.
   Для облегчения себе в этой работе он снимал рубаху, верхние брюки и косил в нижних кальсонах. Косили мы в лесу, и как раз в такую пору, когда было много грибов, и деревенские бабы и девки очень часто проходили мимо.
   149
   Завидев голого человека, они с криком бросались бежать и хохотали над ним по всему лесу. Но и голому ему косьба давалась трудно, и он с половины работы уходил домой.
   Под моим нажимом и чтобы доказать людям полную власть над собой, Иван Васильевич захотел бросить курить и, чтобы сразу отстранить от себя соблазн, приказал лесному сторожу распространить слух о том, чтобы курящие мужики не смели не только приходить к нам в дом, но и проходить мимо. И сколько же вся эта история наделали смеху! Через 3-4 дня Цингер не выдерживал и страшно хотел курить, но табаку не было, и поневоле надо было терпеть. В это время проходил случайно кто-нибудь из мужиков, обходя подальше наш дом. Цингер стрелою пускался за ним вдогонку в надежде попросить у него табачку, но мужик, помня его наказ, думал, что это он бежит его колотить за нарушение наказа, и также стрелою пускался от него прочь, и когда Цингер все же настигал, он орал благим матом на весь лес: "Ой, батюшки, убьет!! Ой, батюшки, караул!" И такая гонка иногда была на целую версту. Настигнув еле живого мужика, он просил у него табаку, вместе с ним курил и возвращался как ни в чем не бывало. А тем временем по деревне уже рассказывали новость: Цингер в лесу убил человека; или хотел убить, но не догнал; или убил, но не до смерти.
   Если в такое время к нему приезжали знакомые, им он тоже ставил ультиматум: не курить, иначе сейчас же убирайся. Они соглашались, и он нарочно держал их по полдня, наблюдая потихоньку за тем, как они мучатся без курева.
   Такие опыты над собой он повторял несколько раз, но все безуспешно. Срывался и опять начинал курить. За работой я иногда забывал об его опытах и не обращал на него внимания. А он снова бросал и через несколько дней делался настоящим дурачком, который на все смеется и ни чем не интересуется. Иногда я принимал его за больного и участливо спрашивал: "Что с вами, Иван Васильевич?"
   - Да я же 5 дней не курю, а вы и не видите, - страдальчески говорил он, - найдите мне хоть окурочек!
   Я со смехом говорил: "Я 10 лет не курю и то не выставляюсь, а он 5 дней не курит. Люди на костры шли, самоубийством кончали, а он от щепотки говна не может отстать и у ней в рабстве находится! Ну, какой же ты после этого человек и хозяин над собою?" Мне это было только смешно, но он так и не мог отстать от этой привычки до смерти.
   Считаясь либералом первой степени, он так рассуждал насчет своего землевладения:
   150
   - Вот, нас обвиняют, что мы помещики, завладели землей и не отдаем ее крестьянам. А крестьяне разве отдают или отдадут другим, что у них есть лишнего? И почему мы должны быть героями и сделать такую жертву первыми? Взять чужое гораздо легче, чем отдать свое, и пускай они берут первыми, не дожидаясь нашей отдачи, тем более что у них к этому есть нужда, а у нас к отдаче никакой нужды.
   О своей дворянской породе он говорил откровенно:
   - Мы вымирающее племя, между нами нет ни одного здорового человека, тот идиот, тот неврастеник, тот алкоголик, тот самодур. И все это от отсутствия здорового физического труда; мы все жиреем как свиньи, рыхлеем, и в нас мало здоровой крови.
   И когда я говорил, что ему по его внешней комплекции не будет и веку, он горько улыбался и доказывал мне, что ему и жить-то осталось несколько лет. И так это и вышло. В 36 лет он заболел сахарной болезнью, и как ни лечился (даже ездил со Л. Л. Толстым в Каир, в Африку), все же умер в Москве, в Екатерининской больнице. Мир его праху! Он был вполне искренним человеком, и если не мог побороть до смерти своего барства, то и не скрывал этого ни от себя, ни от других и этим самым обличал свою дворянскую братию...
   Кроме господ Фланденов, Ильинской барыни и рыжей княгини Оболенской, Лизы Херодиновой (все это в нашем Тульском уезде), с ним дружили братья Гуревичи из Маеровки и время от времени приезжали к нам в лес для бесед за полночь, на политические темы.
  
  

ГЛАВА 33. ПОХОРОНЫ НЕКРЕЩЕНЫХ ДЕТЕЙ

  
   Когда у нас здесь, в лесу, родился второй ребенок, которого мы так и не крестили, и он через 2-3 недели умер, мы хотели похоронить его на своем Боровковском кладбище, до которого было не более пяти верст. Я обратился за разрешением к становому, но он сказал, что это его не касается, а является делом только попов. Тогда я пошел к своему, боровковскому, прося разрешить похоронить без их участия (отпевания) на нашем кладбище. Владимир Алексеевич (так его имя) сказал, что он против ничего не имеет, но что для этого нужно еще разрешение от Михаила Михайловича, в приходе которого мы жили в лесу, на вынос покойника из его прихода. Михаил Михайлович был пьян и встретил меня злобным ругательством:
   151
   - А, крестить, так поп не нужен, а хоронить - понадобился! - кричал он мне в исступлении. - Нет тебе никакого разрешения, ты нас не признаешь - и мы тебя тоже!
   Я сказал, что в данном случае я обращаюсь не как к священнику, а как к чиновнику, прося не службы, а бумажки.
   - А ты умен, тебе попы не нужны, тебе нужен только чиновник, ну и ступай от меня к черту, я тебя не признаю совсем...
   Поругавшись с полчаса, он хлопнул дверью и ушел от меня. На другой день я опять пошел к приставу, спрашивая его, как мне поступить: ехать ли к архиерею, или он тут что-либо сделает?
   Пристав послал меня опять к Михаилу Михайловичу и велел ему сказать от своего имени, что он не вправе задерживать без погребения покойника, если у него нет никаких оснований подозревать насильственной смерти, что иначе он сообщит о его действиях губернатору.
   Во второй раз Михаил Михайлович был еще пьянее и еще озорнее стал ругаться и плевать на меня издали.
   - Ты крестить ко мне не приносил своего ребенка и хорони без меня. Я ничего не знаю, был ли он у тебя, умер ли. Я подозреваю, подозреваю, ты его задушил, антихрист, а ко мне пришел покрыть твой грех! Нет, пускай он протухнет, ты тогда узнаешь, как без попов жить!
   Я сказал, что в таком случае пусть напишет в полицию, потребует следствия.
   - Я ничего не знаю и знать не хочу, - кричал он снова, - пускай полиция сама мне вперед напишет, а так я не верю, был ли ты там. Вы дьяволы, черти, сволочи! вы ни в Бога, ни в черта, окаянные! Штундисты!
   Ругаясь, он топал ногами, стучал по столу кулаком, бегал из угла в угол, наконец стал ко мне вплотную спиной и стал тереться как лошадь о стену.
   - Ты мне что, - выкрикивал он, - я с тобой не хочу и разговаривать передом, я вот стану задом и буду стоять, ты столб, а не человек, я о тебя и обопрусь...
   Его ругань была слышна на улице, и в избу стали собираться мужики и подростки. Они радовались моему унижению и готовы были по первому его слову наброситься на меня и растерзать. Его работник дернул меня за рукав и грубо сказал:
   - А ты, приятель, ступай пока цел, а то с тобой еще беды наживешь, чай, видишь, народ волнуется... вы, нехристи, и не ходите к нам!
   152
   И когда поехал домой (я был верхом), ребята-школьники бросали в меня грязью и травили собаками.
   В третий раз я пришел к Михаилу Михайловичу с бумагой от пристава, в которой он официально требовал или дать мне разрешение на похороны ребенка вне его прихода, или сообщить мотивы отказа. И снова напоминал, что за такие скандалы он будет вынужден донести о нем губернатору.
   Михаил Михайлович на этот раз лежал больной с перепою и, увидев меня в дверь, замахал на меня руками и хотел опять гнать, но его попадья прочитала ему бумагу и что-то сказала на ухо. Он, кряхтя и охая, приподнялся и подписал заготовленное для меня раньше разрешение на вынос ребенка из его прихода.
   И только вечером четвертого дня я схоронил ни в чем не повинное дитя на Боровковском кладбище, исходивши 84 версты дороги за этим разрешением. Давая, со своей стороны, согласие на эти похороны, Владимир Алексеевич с стесненным сердцем сказал:
   - Ты, Михаил, только там, в уголке, где хоронят умерших без исповеди, ну там... понимаешь?..
   - Понимаю, - говорю, - чтобы, значит, отдельно от православных... с мытарями и грешниками.
   Конечно, я похоронил бы ребенка и в саду, но пристав сказал, что на это разрешения не дадут, а за самовольные похороны привлекут к ответственности.
   Но этими мытарствами дело не кончилось, через 2-3 недели приезжает урядник с бумагой из консистории и ставит мне вопрос: на каком основании я самовольно похоронил своего ребенка без церковного напутствия? Но когда узнал, при каких условиях были похороны и что ничего в них не было самовольного, он не стал составлять протокола, а сказал, что меня вызовет становой.
   Становой вызвал и, показывая мне эту бумагу, смеясь, спросил:
   - Ну, что же мы с тобой им ответим? Ты, наверное, и сам не понимаешь своей вины, а она все же есть. Ты просил разрешения на похороны в другом приходе, но не просил похоронить без церковного напутствия, а это тоже предусмотрено законом, вот ты и попался!..
   - Но ведь я же не православный, - настаиваю я.
   - Что написано пером, того не вырубишь топором, - говорит он, - ты-то себя не считаешь православным, да тебя-то считают. Подай об этом заявление.
   - Ну, что бы тебе стоило окрестить тогда ребенка, - укоризненно сказал становой, - а теперь вот заварил кашу и расхлебывайся. Еще привлекут к ответственности...
   153
   - Да ведь если бы ребенок был крещеный, - говорю, тогда бы и отпевать его было надо, тогда-то уж я действительно был бы виноват, похоронивши без попа. Ведь этак от них и всю жизнь не отвяжешься.
   - Да и спокойнее бы было, - сказал наставительно становой.
   Что он ответил консистории - не знаю, но больше меня по этому поводу не вызывали.
  
  

ГЛАВА 34. НЕ СМЕЙ РАБОТАТЬ В ПРАЗДНИКИ

  
   Весна 1899 г. была теплая, сухая, на Пасху как раз было время сеять и пахать. Мелеховские мужики на Страстной запахали, но в пятницу бросили, и земля осталась сохнуть, не боронованная и не сеянная на целые восемь дней Пасхи. Мой Цингер на первый день работать отказался и с восьми утра ушел на барский двор. А я после обеда (обед на Пасху ранний) поехал боронить с тем, что бы с понедельника начать сеять. Часов в 10 утра, неподалеку от меня, по дороге из Денисова на Мелеховку, прошла процессия с иконами и пением: "Христос воскресе!" По установившемуся обычаю Михаил Михайлович обходил с иконами вперед богатых и начинал с помещичьего дома Цингеров. "Богоносцы" видели меня в поле за работой и пришли в ужас. На деревне они сейчас же сообщили об этом мужикам и старосте, и староста тотчас же распорядился послать десятского и двух понятых, чтобы согнать меня с поля.
   Вижу издалека, идут мужики торопливым шагом, в руках у всех палки. Подходят, здороваются нехотя и, перебивая друг друга, наставительно говорят:
   - У тебя что же, разве и праздника нет, и Христос не воскрес? Аль тебя барин на барщину выгнал?
   Я пробую шутить, говорю, что я затем и в поле выехал, чтобы видеть, как Христос полетит на небо. Но все же, говорю, - не видел, или Он не воскрес, или я просмотрел Его дома. А с барином у меня очередь: я сегодня, а он завтра. Небось, - говорю, - его не придете с поля гнать!
   - Ну, если, говорят, у тебя не воскрес, то у нас воскрес, чай, видел, святые иконы как шли, убирайся с глаз долой, пока цел, а то за ноги растащим.
   Вижу, что мужики не шутят, а все приходят в злобу, я им про закон. Говорю, что таких правов нет, чтобы работать запрещать в праздники, тем более что я работаю на помещичьей земле, а не на надельной, и сюда деревенский староста не имеет права вмешиваться. Я им говорю, а они
   154
   моих лошадей отпрягают, сняли хомуты и пустили. "Иди, говорят, за ними пока цел, лучше на грех не наводи. Это мы тебе по барину потачку даем, а кабы ты сам по себе, не то бы было". Егор Крючков мужичонка маленький, а тут так и петушится, того гляди в драку полезет. Так и пришлось мне на другой день вместо работы к становому ехать про закон спрашивать. Порылся он в законах и дал справку, что на основании такой-то статьи, такого-то тома законов воспрещается принуждать в праздники работать наемных людей. Добровольная же работа не возбраняется. Давая справку, становой сказал:
   - И что тебе за охота идти против течения? Ну что им стоит избить тебя в поле, крутись потом с тобой, да еще и виноватого не найдешь. Ну кто за тебя пойдет в свидетели?
   Но все же записка подействовала, и хоть в отдельности многие пьяные грозили мне избиением, но никто уже не решился сгонять меня с поля, и я свою работу с успехом окончил на этой праздничной неделе. Стояло все время ясно, сухо, дули сильные ветры, и, когда мужики очухались от праздника и с понедельника-вторника Фоминой приступили к работе, земля уже заколенела и плохо поддавалась разработке, а потому их пахота и сев были никудышные, что они видели и сами. Они завидовали нашим всходам и говорили, что, знать, я колдун, что поторопился поскорее посеять. Но их зависть нашла себе удовлетворение в появившейся молве, что у нас "все равно ничего не вырастет". Молва эта началась с того, что бывшая у нас на Красную Горку в гостях Лиза Херодинова, более всех возмутившаяся нашей праздничной работой, с жаром стала уверять всех присутствующих, что Бог не допустит такого посрамления и непременно накажет нас полным неурожаем. "Все равно у вас ничего не вырастет, вы увидите сами, - убежденно говорила она, ссылаясь на толстовский рассказ "Свечка", в которой Бог наказывает смертью приказчика за такую же праздничную работу. Мужикам эта молва пришлась по душе, и они ее охотно разносили по всем деревням, переделывая на разные лады и заранее суля нам несчастье. И даже во время уборки, когда мужики косили свой дрянной овес, поросший травой и пухом, а я возил уже копны хорошего и чистого овса, они все еще утешали себя мыслью о Божеском наказании, которое неминуемо должно разразиться над нами за нарушение Христовой Пасхи, и таинственно говорили мне: "Что ж, и на гумне может сгореть, ударит гроза и дом спалит. От Бога никуда не уйдешь".
   155
   Но, к их горю, у нас на огороде все родилось хорошо, и я продавал даже капусту. Приезжая за ней, мужики говорили сокрушенно: "Ну где нам за вами угнаться, вы и в праздники работаете, а наши бабы и по будням тараторят по завалинкам. У нас и картошки-то не у всех родятся, а не только овощ". Однако, на нас глядя, и они стали учиться сажать капусту, и через несколько лет по всей деревне была своя капуста.
  
  

ГЛАВА 35. ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТ ЦИНГЕРА

  
   Еще летом 1899 г. Цингер стал тяготиться нашей совместной работой и занимался больше увеличением своей ивовой плантации, от участия в работе которой я отказался по недостатку времени. Ручная перекопка земли стоила слишком дорого, и он добыл где-то специальный плуг, которым можно было поднимать землю на глубину 10 вершков. Впрягал он в него четыре пары лошадей, сажал на переднюю верхового, а сам направлял плуг и орал на лошадей что есть мочи, и таким образом разработал под пасеку еще десятину и весной 1900 г. засадил ее разными сортами ивы. На этой работе он и надорвался окончательно. А тут новое горе: жена с детьми ушла от него и стала жить в Москве у родных. На зиму, с общего согласия, и он ушел в Москву на отхожий заработок и поступил в бутафорную Художественного театра, куда взял его В. И. Немирович-Данченко, бывший там распорядителем. Но через два месяца он вернулся, так как эта работа оказалась ему не по плечу.
   К тому же и в моей семье произошли изменения: брат Иван отделился, Павлу надо было идти в солдаты, мать слегла больной и безнадежно. Дома некому стало работать, и отец стал звать нас домой, и, видя, что с Цингером мы долго не проживем, по его несерьезному желанию жить простым земледельцем, мы и решили вернуться в Боровково, хотя я там успел поставить собственными руками ригу, сарай, разработал десятин восемь земли. Правда, Иван Васильевич Цингер не хотел, чтобы наша ячейка распалась и делал попытки принять в нее новых членов, и уже один из них, Сергей Удалов, мелеховский крестьянин, перебрался к нам на жительство, но, проживя месяца два, ушел, поладивши вновь со своим отцом. Другой раб Божий, Тимофей Журавлев, с которым Цингер был связан давно по плетельному делу, недолюбливал крестьянской работы и, долго проживши около нас, так и не решился к нам переехать. Других порядочных мужиков мы не находили и так и оста-
   156
   вили всякие надежды на увеличение нашей коммуны. Да и Цингер понял воочию, что ни он сам, ни тем более его жена, пока у них есть барский двор, к крестьянской работе будут не способны, а отказаться добровольно от этой привилегии они не могли. Человек-животное здесь одерживал верх над человеком духовным. Он только тут увидал, как трудна и грязна крестьянская работа и как мало она дает материальных возможностей, и перестал ее идеализировать, да и Толстой ему говорил, что насильно на небо не влезешь и Царства Божия не заслужишь. Когда я от него ушел (весной 1900 г.), этим же летом я опять был у Льва Николаевича. В это время духоборы сидели в палатках около Батума и ждали, с одной стороны, помощи на переезд в Америку, а с другой - оформления своего выезда из России и разрешения на выезд в другие государства, а также и контрактации на пароходы. Для этого нужны были образованные люди, знавшие английский язык, и Лев Николаевич поручил мне просить от его имени И. В. Цингера, не согласится ли он за свой счет провожать духоборов в Америку и там помогать им в переговорах с канадским правительством. Цингеру очень хотелось отправиться в эту поездку, но он не мог достать для этого денег и с сожалением отказал Льву Николаевичу. После этого он вскоре заболел сахарной болезнью, долго лечился, но все же умер в Москве, в Екатерининской больнице. Умирая, он больше всего жалел о том, что мало ходил босиком по земле, в особенности после дождя, когда земля теплая. Лев Николаевич собирал большие пожертвования на духоборов и отдал им 12 тысяч рублей, полученные им с издателя "Нивы" за проданный ему роман "Воскресение", ради чего он сделал исключение своему приказу не получать гонорара за свои писания.
  
  

ГЛАВА 36. С ВОЛКАМИ ЖИТЬ - ПО-ВОЛЧЬИ ВЫТЬ

  
   По моем возвращении от Цингера молва закрепила за мной звание отступника и безбожника и направила на меня все стрелы и общественного и начальнического притеснения. У меня была некрещеная дочь, что внушало особый страх у верующих женщин. На нее смотрели с сожалением, как на погибшую, и даже моя мать, уже лежавшая больной в постели, не могла, как говорила она, равно относиться к моим детям: "Эти вот дети, как дети, - а эта (некрещеная), как чурка какая". А отец, когда напивался пьян, ругал меня за это скверными словами и грозил избить. Но сам он, как начитанный и грамотный,
   157
   мало верил Православию и инстинктивно не любил попов, а потому трезвый никогда не делал мне в этом никаких упреков. Пьяный же он подчинялся общему мнению и делал нам всякие неприятности. В первую же Пасху я заявил священнику, чтобы он в праздники не ходил в наш дом для молебнов, водосвятий Христа, но он на это возражал, что ходит не ко мне, а к моим старикам, которые настоящие православные. После же смерти матери отец стал и сам прятаться от попов. Когда они обходили нашу слободу, он нарочно уходил в ригу или улезал на печку. Священник с дьячком входили к нам в дом, мы с женой уходили в другую комнату. Они пели, что полагалось в этот праздник, и уходили. Я раз навсегда отказался им платить и участвовать в их службе. Без отца им все же было конфузно служить одним в нашем доме, и были случаи, когда священник, идя по деревне, искал моего отца, и когда находил, то давал ему на полбутылки, лишь бы он шел с ними в наш дом. Ему неудобно было обходить мимо, так как и другие, на меня глядя, перестали бы их принимать, не видя в этом никакого наказания для меня. Дальше мы в своем доме не имели уже ни масла, ни лампады. Они приходили и говорили, что надо накрыть стол и зажечь огонька. Я отказался, говоря, что не имею ни масла, ни лампады, тогда дьячок зажигал свою свечку, приклеивал ее к стенке, и они все же служили и уходили. И этак продолжалось два года и больше. Как-то перед Рождеством я был по какому-то делу у священника, и он мне сказал: "Как же, Михаил, а на праздник-то я все же к вам приду". Я сказал, что из избы никого не выгоняю, но что, как и всегда, платить им не буду. Он обидчиво сказал: "И как тебе не стыдно, Михаил, точно ты не знаешь, что мы ходим не ради платы, а исполняя свой пастырский долг".
   - Вот, - говорю, - если бы вы это в каждом доме говорили и не требовали платы, а то мне-то вы так говорите, а другие идут ко мне жаловаться на вас, что вы дорого берете, особенно за свадьбы.
   Его жена (попадья) была в соседней комнате и слышала наш разговор. Как женщина, она не выдержала упрека, подошла ко мне и гневно заговорила, торопясь:
   - Дорого берете, дорого берете!.. Это десять-то лет учившись... пять тысяч проучили... а тут собирай с вас по пятачку 30 лет, да еще говорят: дорого берете!
   Я возразил, что мужики не виноваты, что они пять тысяч проучили. Отдавали бы, говорю, детей в работники, тогда бы и пяти тысяч было не надо.
   158
   То ли священник обиделся на это, то ли ему консистория разрешила обходить мой дом, но после этого Рождества (в которое он все же пришел к нам) больше он к нам не ходил, и лишь когда мать была близка к смерти, он пришел ее напутствовать с дарами.
   В это время, неделей раньше, у нас родился еще ребенок - девочка, которую мы также не крестили ни в какую веру. Особоровавши мать, священник с тоскою и гневом обратился к матери:
   - Ах, Аксинья, Аксинья (так звали мою мать), и что же это в вашем доме делается? Разве тебе не жалко губить дутей, ведь они как щенки не крещеные-то, куда они последуют, если умрут, ведь ты отвечать за них будешь.
   - А я что же с ними сделаю? - говорила мать. - Они меня не слушаются, а я сама последние дни доживаю.
   - К властям предержащим обратилась бы, в волостной суд пожаловалась, - наставлял он ее, - за это и постегать можно, у тебя тоже власть родительская.
   А затем, обращаясь к моей жене, наставительно заговорил:
   - По закону-то христианскому ребенка окрестить надо, имя наречь, а тебе молитву очистительную прочитать, дом освятить и очистить, или ты у мужа бусурманству научилась?
   Жена сказала, что никакой нечистоты в родах нет, нечистота в дурных словах и делах человека, внутри человека, а не наружи. А наружную нечистоту щелоком и мылом смыть можно, а молитвами тут не поможешь, а имя мы сами ей дали.
   - А молитвы, - говорю я, - мы и сами знаем и можем их хоть пять раз прочитать, только какой толк-то из этого?
   - Ишь, какие ученые, - возразил дьячок, - они сами будут и молитвы читать и имена давать! Это только нам дано, мы для этого и приставлены, а ваше дело землю пахать. Зачем вы наше имя указали, вы бы назвали ее чуркой иль палкой, а то наше имя украли?
   - Если вам это дано, - говорю, - ну вы и читайте всем желающим, а мы в чужих молитвах не нуждаемся, и имя у вас не крали, так как имена и до нас на свете были, и вы их не покупали.
   - Вот до чего дожили, Аксиньюшка, - сказал священник, - яйца курицу учат; от Бога отказались и безбожию всех учат. За что же нам Бог счастье-то даст? Ну, ну!
   После этого он забил тревогу в консистории, доказывая опасным оставлять меня среди населения, как совратителя.
   159
   Кроме того, на всех общественных молебнах и поминках он стал внушать крестьянам о том же, давая им понять, что они могут общественным приговором сослать меня в Сибирь и вообще удалить из нашего общества, и к осени 1902 г. такой приговор был написан в мое отсутствие. Приговор этот через консисторию был направлен в Тульское губернское правление для утверждения и исполнения. Но, к моему счастью, как мне говорил становой после, тульский прокурор при рассмотрении этого приговора не согласился с мотивами моего выселения. Было написано удалить меня как порочного члена общества, а отступление от Православия не подходило, по его мнению, под понятие порочности. Присутствие передало дело к доследованию через полицию.
   - В крайнем доме спросил я у Свирина, - говорил мне потом пристав, - что у вас тут за канитель с Новиковым, что он, оброк не платит, или власти не подчиняется? - Пустое, - сказал мне Свирин, - от он тверезый и с нами ничего, оброк хорошо платит, вот только с батюшкой не ладит, вы у него спросите: почему он в церковь не ходит. - Я не поехал и к батюшке, - закончил пристав, - а прямо и донес, что дело возбудили только из его отступления от Православия. Присутствие-то и отклонило.
   Когда надежды на выселение меня не удались, священник повел другую политику. Кажется, в это время консервативные газеты, "Московские ведомости" и "Гражданин", забили тревогу об оскуднении Православия в народе, причем рекомендовали духовенству в приходах более активно бороться с отступившими и колеблющимися. В результате чего священник в одной проповеди говорил: "Вот было время, когда в народе была крепкая вера и никакой смуты никто не сеял. Тогда сам народ не стыдился охранять чистоту своей веры и гнал от себя и всячески поносил развратителей, предавая их в руки гражданских властей! А на Вселенском соборе даже сам Николай Угодник не постеснялся простереть свою длань на лицо ересиарха Ария, и никто не осудил его за это из всех присутствовавших иерархов. А вы теперь боитесь и слово сказать своим совратителям и допускаете всякое поношение Православной веры и всякое над ней глумление. Он вам скажет, что сходил в церковь, покивал головой, а вы на это и сказать что, не знаете".
   В результате такой проповеди отношение ко мне окружающих крестьян обострилось еще больше. Пьяные мне прямо говорили: "Слышал, чем вашего брата учить надо, а не слыхал! так вот я покажу". И они мне, не стыдясь.
   160
   показывал кулаки, говоря при этом, "что лучше нигде не запаздывай вечерами, а то тебе влетит".
   А на одной сходке мужики уже прямо предъявили мне ультиматум, чтобы я перестал работать в праздники и что иначе они меня принудительно будут сгонять с поля. "Мы не хочем, чтобы ты срамил наше общество, ты понимаешь, мы тебе запрещаем это всем миром", - злобно и решительно наступая на меня, говорил мне староста Соколов (один из тех стариков, о которых я уже упомянул в начале своей повести). Я с ними заспорил, доказывая, что никакого законного права они на это не имеют и что закон никому не запрещает работать в праздники по доброй воле.
   - Мы не признаем ни Ховраля ни Мовраля, - поддержал его Сычев, - раз ты общественный человек, ты по-общественному и жить должен, а не творить свою волю; не хочешь подчиняться обществу, убирайся от нас на все четыре стороны, мы и на дорогу дадим.
   Я им не уступал и сказал решительно, что если они сгонят меня с поля, то я пойду жаловаться, и им попадет от начальства за самоуправство.
   - Да что вы к нему пристали, - сказал Осип Михалыч, - и чего ради с ним грех заводить, пускай его работает хоть по ночам, все равно у него ничего не родится, не попустит Бог такого греха и непременно накажет или тем или другим...
   Старик этот был отставным солдатом и плохо верил в Божеское наказание и втайне поддерживал мою руку из уважения к моей ссылке, зная лучше других, что меня гоняли за осуждение коронационных расходов перед коронацией Николая II в 1896 г. Его племянник Сашка Гордеичев был в Туле жандармом, участвовал при нашем обыске с начальством в апреле 1896 г., а потому он и знал лучше других мою историю.
   Я воспользовался его защитой и стал развивать его мысли. Вот и чудесно, говорю, чего вам зря волноваться и грех заводить. Угодна Богу моя работа, он мне даст хороший урожай, а не угодна - и впрямь ничего не родится, я и сам тогда увижу и брошу работать по праздникам. Вам, говорю, за мой грех не отвечать. Бог лучше вас знает, кого карать, кого миловать. Подождем до осени, тогда и увидим.
   Старикам такой оборот дела очень не понравился, и они злобно ругались, настаивая на моем подчинении обществу, но всем остальным это было на руку. Давало выход из затруднительного положения. Кому, в самом деле, интересно заводить попусту грех без уверенности в своей
   161
   правоте? Затаив злобу, старики уступили и только при всяких случаях жаловались на меня начальству, доказывая необходимость удалить меня из общества, как паршивую овцу, пока я не успел всех совратить "в толстовскую веру".
   А тут пошла работа, пришла осень, и мой овес от ранней обработки и посева опять вышел лучше других. Туг уже увидели не одни старики, что Бог не наказывает за хорошую работу, и понемногу успокоились, и стали у меня перенимать и понемногу учиться.
   Был еще старик Иван Иванович, которого почему-то звали Сверчком. Был он хитрым и скуповатым, хотя и любил выпить. Он первый додумался извлечь для себя выгоду из своего отношения к церкви и священнику. Увидавши на моем примере, что Бог не наказывает даже "отступников", он решил, что "за малый грех" и совсем ничего не будет.
   Решивши так, он стал выжимать из платы священнику и за требы, и за домашние молебны и Христославление, давая ему вместо 50 копеек гривенник; вместо 20 - пять копеек или три. Но когда на Крещение ходили на Иордань с крестным ходом и святили

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 258 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа