Главная » Книги

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936), Страница 3

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

  В партии заметен кое-где правый уклон... Нам, рабочим-коммунистам, надо бороться беспощадно с этим. Всем тем, кто за уступки буржуазии, дать по зубам. Надо также встряхнуть тех, кто уж очень забюрократился и стал гадом. Партия зовет нас на борьбу, и мы должны освободиться от ненужного хлама, а здесь его до черта.

Привет от Раи.

Коля.

   Сочи, 1 ноября 1928 г.
  

25

П. Н. НОВИКОВУ

  

2 ноября 1928 года, Сочи.

Милый Петя!

   Ты знаешь причину, почему я так редко тебе пишу. Меня ударило по голове еще одним безжалостным ударом,- правый глаз ослеп совершенно. В 1920 году мне осколком разбило череп над правой бровью и повредило глаз, но он видел все же на 4/10, теперь же он ослеп совсем. Почти три месяца горели оба глаза (они связаны нервами: когда о[ди]н болит, то и другой за ним), и я 4 ¥ месяца ни задачи, ни книг, ни письма прочесть не могу, а пишу наугад, не видя строчек, по линейке, чтобы строка на строку не наехала. Левый глаз видит на пять сотых, одну двадцатую часть. Придется делать операцию - вставить искусственный зрачок - и носить синие очки.
   Сейчас я в темных очках все время. Подумай, Петя, как тяжело мне не читать. Комвуз мой пропал, я заявил о невозможности из-за слепоты продолжать учиться и вообще не знаю, если мне не удастся возвратить глаз, хоть один, к действию, то мне придется решать весьма тяжелые вопросы. Для чего тогда жить, я, как большевик, должен буду вынести решение о расстреле [слово неразборчиво.- Ред.] организма, сдавшего все позиции и ставшего совершенно ненужным никому, ни обществу, а тем самым и мне...
   Мне по своему существу нужны железные непортящиеся клетки, а не такая сволочь. Мне врачи обещают, сделав операцию правого глаза, вернуть ему то количество зрения, какое необходимо для чтения. И вот в период такого тупика я еще вошел с головой в борьбу. Ты знаешь, в нашей партии стал опасностью правый уклон - сдача непримиримых большевистских позиций - отход к буржуазии. Никакому гаду и гадам ленинских заветов не позволим ломать, и если бы у меня были силы, то я бы работал и боролся, а то только писание да мучение. Зажирели некоторые типы. Подхалимов полно, надо стряхнуть все наросты, больше рабочих свежих сил, крепче семья пролетариев-большевиков. Много бы я тебе рассказал, но нет сил.
   Милый Петя, одна радость осталась у меня - это радио, без него безрадостна и нищенски тяжела жизнь; я никогда не был богачом, и бытовые тупики я с детства впитал в себя, и то, что жрать нет чего, как человеку больному нужно, это все буза, но когда необходимо отказываться от "пищи душевной", то я не могу... Не подумай, Петя, что я сошел по радио с ума. Нет. Но ты меня поймешь, что я так забежал в угол и морально и физически, что приемник стал для меня единственной радостью и другом здесь, в этом... Сочи...
   2 ноября 1928 г.
  

26

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

16 ноября 1928 года, Сочи.

Милая Шура!

   Получили все твои письма. Я было забеспокоился отсутствием писем от тебя и подумал, не устала ли ты от переписки...
   Как бы я хотел с тобой сейчас побыть, поговорить - отдохнуть в кругу товарищей-большевиков, успокоить развинтившиеся гайки. Мне иногда так больно и морально и физически от моего бессилия, что не передать. Представь, Шура, что вокруг тебя идет борьба, а ты привязана и только можешь видеть это. Я тебя очень прошу. Ты никому больше ни слова не пиши обо мне - это лишнее и теперь невозможно, поскольку я стал почти врагом их.
   Дело, конечно, не обо мне или какой-то комнате, печке и т. д. и т. п. Это все отошло в предание, нет, вопрос идет о правой опасности, она здесь ярко выражена.
   Ты читала доклад т. Ярославского на последнем пленуме ЦКК о том, что в Черноморском округе в аппарате сидит 30% враждебных нам элементов. Это безусловно Ярославским не преувеличено. Я уже не говорю о подхалимах, о гемороидальных бюрократах, о "нежелании портить отношения" с вышестоящими и т. д. и т. п.
   Будет время - я напишу конкретно. Сейчас я даже не уверен, что мое письмо к тебе дойдет в целости. Черт с ним, это не так важно, важно то, что в таком глухом уголке нет пролетарских кадров.
   Я лично зашел в физический тупик, израсходовал все наличие силы, и точка, далее идет все бесполезное, значит ненужное, я уже получил, что нужно, могу еще, конечно, получить и исключение и высылку, но это все не по силам, по своей бесполезности ведь я и так в течение нескольких месяцев живу ненормальной возбужденной жизнью, а ведь я должен набирать силы, чтобы быть полезным нашей партии - нашей родной партии.
   Я думаю, что ты меня бы отделала за это,- Рая грозит все тебе описать и ругать меня беспощадно, грозит тобой, как единственным, кого я "боюсь", и я много с ней говорил и дал слово остановиться на "тех достижениях", которые имею. Лучше всех меня на это толкают безумные контузионные боли головы и сердечко, выбивающее после каждого столкновения 128 ударов в минуту.
   Пиши, родная Шура, пиши, мой дружочек хороший, твои письма мне нужны, привет Лёне, поздравь его от меня.

Коля.

  
   Теперь я хочу сказать несколько слов о моем товарище - Рае - о ее росте. У меня все невзгоды забываются, Шура, когда я наблюдаю, как растет и развивается молодая работница. Это моя политическая воспитанница, и мне очень радостно, что растет новый человек - она сейчас с головой ушла в работу - уже перечислив все работы, ты можешь судить обо всем, - она профделегатка, профуполномоченный по Нарпиту,- делегатка женотдела, секретарь общегородского делегатского собрания, и на последней райпрофконференции выбрана кандидатом в члены совпрофработников, работать начала в секции РКИ, и на днях как швея по спец[иальности] будет руководить школой кройки и шитья Союза Нарпит - теперь у нее нет дня и вечера без заседаний, собраний и т. д. Она прибегает радостная, полная заданий и поручений, и мы оба работаем над их решением - сейчас подготовка к перевыборам горсовета, она мечется и бегает.
   Хорошо будет, когда в горсовет вольется новая, светлая волна рабочих.
   Я и не думаю останавливать хоть на крошку это Раино движение, всем, чем могу, поддерживаю эту растущую пролетарку. Одно только неизбежно - это мое одиночество, и то, что 30 газет не прочитано, так как я не вижу, и я отстал от жизни на месяц - но это неизбежно. Ведь я знал и знаю, что я должен буду подготовить Рае уход на общественную работу целиком когда-либо.
   Она накануне вступления в ВКП. Я дал ей свою рекомендацию. Меня ведь здесь, несмотря на удары обоюдные, не считают плохим парнем...

Коля.

   16 ноября 1928 г.
  

27

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

21 ноября 1928 года, Сочи.

Милый дружочек Шурочка!

   Получили твое письмо от 12/Х. Я буду писать кратко, т. к. каждое слово - мучительная боль глаз. Я пишу наслепую, не видя.
   Итак, я с головой ушел в классовую борьбу здесь. Кругом нас здесь остатки белых и буржуазии. Наше домоуправление было в руках врага - сын попа, бывший дачевладелец. Я и Рая, ознакомившись со всеми, организовываем рабочих и своих товарищей, живущих здесь, и требуем перевыборов домоуправа. Все чуждые взбесились и все, что могли, делали против - 2 раза срывали собрание. Загорелись страсти. Но, наконец, в 3[-й] раз собрались у меня в комнате все рабочие и комфракция, и наше большинство голосов выбрало преддомуправ[лением] рабочую, энергичную женщину. Домоуправление в наших руках. Потом пошла борьба за следующий дом ОМХ. Он после "боя" тоже нами завоеван, бывший пред. - темная политическая личность. Буржуйский прихлебатель, скрывал, наверно, все курортсборы и наделал разных махинаций с бывшими владельцами.
   Мы это все разберем. О соседах-барах я писал уже. Они втроем живут в 6 комнатах и кухне и проч. и проч. Их пассивно кто-то в исполкоме защищает - нельзя пробить брешь, нет у здешних работников непримиримой большевистской линии, но я буду ударять все время, пока не добьемся. Дело идет не обо мне, нет, тут борьба классовая - за вышибание чуждых и врагов из особняков. Меня уже здесь ненавидят все эти бывшие шахтовладельцы и прочие гады, и крепче сближаются рабочие.
   Подумай, Шура, такой, например, есть тип. Говорит семья одна только по-французски и немецки, он по лицу бывший барин, поет оперы и прочее - все белой кости, и... служит кучером,- голову даю на отсечение - бывший белый, все эти недорезанные герои за помещиков Бабкиных. Я ведь тоже служил в ЧК, душа с них вон, гадов. Первые позиции мы, т[оварищи] и я, и 8 семей рабочих и коммунистов завоевали.
   Далее борьба пойдет за перевод рабочих семей из подвалов в роскошные комнаты бывших панов. В исполкоме и ОМХ у нас поддержки нет никакой: какая-то бабка ворожит бывшим людям. Тов. Вольмер, видно, хороший большевик, но слабохарактерный.
   Я тебе прямо скажу, что я начинаю борьбу уже с аппаратом и понемногу наживаю там врагов. Но, начав, я уже буду идти дальше. Ведь рабочие ребята тогда меня барахлом назовут, если я из-за того, что ожидаю от работников комнаты хорошей, не захочу их тревожить. Черт с ихней комнатой - будем жить в этом мешке, доживем до лета. Но я уже послал два резких письма. И если не удастся пробить дыру, организуем наступление через прокурат[уру], ГПУ и т. д. ...
   Дорогой дружочек Шура, вся эта буржуазная недогрызь бегает и шныряет и находит, к возмущению нашему, поддержку в аппарате. Мы говорим, что вот буржуи живут в государственном доме - потесните их, а нам нагло отвечают: "Там нет жилой площади свободной".
   Шура! Несмотря на то, что я здесь заболел и тяжело чувствую, я все забываю, и хотя много тревоги и волнений, но мне прибавилось жизни, так как группа рабочих, группируясь около меня, как родного человека, ведет борьбу и я в ней участвую.
   Жду твоих писем, родная.

Коля.

   21-го ноября 1928 г.
  

28

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

26 ноября 1928 года, Сочи.

Шура - милая!

   Мне не надо было бы писать сейчас тебе это письмо - потому что пишется оно порывом и в возбужденном состоянии, но именно в такие минуты я хочу тебе писать...
   Я все делаю, чтобы войти в спокойную колею (чтобы заиметь силенки растраченные), но помимо моего желания жизнь врывается и помимо моей воли, все же я должен и беру курс на временную изоляцию, чтобы окончательно не зайти в физический тупик. Ведь мое сердечко, Шура, начало биться, "как у молодого", т. е. очень горячо и поспешно, и я должен его привести в спокой.
   Товарищ мой родной, ты будешь мне писать чуть чаще (если время позволит), и я подлатаюсь морально, т. к. у меня, Шурочка, несмотря на мое сопротивление, бывают периоды депрессии и упадка морально-физических сил. До сих пор я осиливал эти наплывы, но с каждым разом все с большими трудностями.
   Когда я потеряю основную базу моей жизни, это надежду вернуться к борьбе, это будет для меня конечный пункт.
   Я иногда с сожалением думаю, сколько энергии, бесконечного большевистского упрямства у меня уходит на то, чтобы не удариться в тупик; будь это потрачено производительно, было бы достаточно пользы.
   Подумай, моя родная Шурочка, ведь нужны же силы для парня, чтобы, будучи неподвижным и слепым, почти одиноким (Рая дни и вечера в хороводе работ своих), и не засыпаться. Вокруг меня ходят крепкие, как волы, люди, но с холодной, как у рыб, кровью, сонные, безразличные, скучные и размагниченные. От их речей веет плесенью, и я их ненавижу, не могу понять, как здоровый человек может "скучать" в такой напряженный период.
   Я никогда не жил такой жизнью и не буду жить.
   А пьянство - потоки алкоголя, это ведь признак упадка, а пьют, Шура, смертельно, по-животному, по-собачьи.
   Я очень хотел бы тебя видеть, говорить - ты одна из тех, кому я верю много. Одна из тех, кто никогда не предаст, не забудет ленинских заветов, ты мой старший партийный друг, и мне в настоящей обстановке иногда необходимо товарищество. Я глубоко в себе начертал дорогу - я знаю, куда и как мы идем, я не стою на распутье, нет. [дальше не разборчиво.- Ред.]
   Читал, что ты бросила курить, прямо не верится - удастся ли это явление стабилизировать?
   Шурочка! Я прошу тебя, чтобы ты не слала больше денег, ведь ты этим срываешь свой бюджет. Я о пенсии здесь ничего не узнал - не прислали еще материалы. Одно меня радует, что если они назначат пенсию в 47 р. и выплатят разницу за прошлое, то этой разницы мне хватит возвратить тебе твою дружескую помощь... Я бы был к тебе еще более близок, так как эти материальные недочеты меня смущают. Придет лето, и мы увидимся с тобой и Лёней. О радио не пишу, когда закончится монтаж - тогда сообщу все, слышу ли я Ленинград.
   Привет сынишке.

Твой Коля.

   26 ноября 1928 г.
  

29

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

Ноябрь 1928 года, Сочи.

Милая Шура!

   Кратко сообщаю последнюю новость.
   Первый период борьбы - выселение буржуазии - окончен. Необходимо успокоиться, уж очень много сил ушло на ожесточенную стычку. Победа осталась за нами. В доме остался только один враг, буржуйский недогрызок, мой сосед. В бессильной злобе эта сука не дает нам топить, и я сижу в холодной комнате; мое счастье, что стоит прекрасная погода, а то я бы замерз. Кто-то из этих бандитов бросил мне камень в окно, целился в голову, да плохо, разбилось только стекло, это уже не первая бомбардировка. Пользуясь моей беспомощностью, когда Рая уходит, начинают меня атаковать камешками. Это никудышные попытки чем-либо отомстить. Черт с ними, это все ерунда. Все мы устали чертовски, стал ненавистным аппарат, сделавший все что мог, чтобы помешать, получил и я пару раз по зубам, дал сдачи - все пока окончилось перепиской. Правая опасность здесь имеет живое отражение, здесь непролазные кучи работы и борьбы, но это не с моими силами. Писать же для того, чтобы люди презрительно усмехались и рвали письмо, не стоит. Встать же и трусить за душу геморойных бюрократов нет сил, поэтому надо успокоиться. Знаешь, на бумаге всего нельзя рассказать, бумага плохой конспиратор, встретимся - обо всем расскажу, и я уверен, что ты подтвердишь мою политическую организационную линию, а пока я вымотал все кусочки сил и надо успокоиться.
   Теперь становятся в повестке дня различные бытовые вопросы, чисто личного характера, как топка, постановка радио и т. д., решив которые, жизнь должна пойти нормальным порядком.
   Ты должна мне написать большое письмо о внутрипартийной жизни, я окончательно оторвался от текущих событий, слепота не дает возможности читать, а Рая закружилась в круге общественной работы. Я, наконец, докопался до неиссякаемого источника нашего бюджета, я дурень даже не задумывался ранее, как выдерживала скромная пенсия по жизни; и когда, наконец, учинил чекистский допрос Рае путем перекрестных вопросов, выяснил следующее, что нас бесперебойно снабжает отделение Госбанка на Васильевском острове. Что Вы на это скажете, тов. Жигирева? Если бы я был верующим, то сказал бы из священного писания: что "всякое даяние есть благо и всяк приносящий его благословен богом", но так как я не поп, а материалист, то я могу только тебе поставить на вид твою расточительность и бесхозяйственность давать таким типам, как я, под видом взаймы, деньги - безнадежное дело. Довольно чудить, ты хорошо знаешь, как я отношусь к этому, мне остается только крепко, крепко пожать твою руку, будем надеяться, что государство освободит тебя от столь неожиданного явления.

Николай.

   Привет Лёнечке, пусть пишет иногда о своих делишках.
   Ноябрь 1928 г.
  

30

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

12 декабря 1928 года, Сочи.

Милый дружочек Шура!

   Только что прочли мне твое письмо. У нас здесь столько новостей, столько происшествий, что я, конечно, не смогу всего написать даже в огромном письме. Рая пишет отдельно о своих делах. Итак, здесь работает комиссия по чистке соваппарата. Председатель - пред. крайсуда и др. Позавчера и сегодня у меня куча гостей. Вся комиссия целиком приехала, были Вольмер и чл[ены] бюро РК, товарищи из ГПУ и др.
   На меня обрушился поток людей, занятых очисткой нашего аппарата от разной сволочи.
   Я, конечно, не могу всего рассказать, это мы с тобой при твоем летнем приезде [обсудим], но основное я расскажу.
   Все то, что я отсюда писал в Москву, в край и т. п., разбиралось и дополнялось в моем присутствии всей комиссией. Не подтвердилось только одно, а все остальное раскрыто и ликвидируется. Товарищи все лично убедились в той обстановке, в которой я был, также холодная блокада и камни в окна, и многое другое поважнее, и некоторое общественное, меня не касающееся лично.
   Моя линия и поведение признаны правильными - партийными, все подлости и обвинения прочь. Ни о какой "оппозиционности" не могло быть речи и т. д.- вот те выводы, которые я получил от товарищей.
   Вольмер меня страшно ругал, что я так мало ему сообщал, я о нем остался очень хорошего мнения, я ведь тебе, помнишь, писал о нем не худо.
   Негодяя-белогвардейца уберут отсюда, также дано слово выгнать из особняка шахтовладелицу. В отношении меня предложено здравотделу регулярно обслуживать врачом.
   Насчет пенсии тоже нашли в страхкассе документы из Ростова о повышении ее до 43 рублей в месяц. Почему до 43 р., я не знаю, но повышение это сделано, и я уже 18-го получу 43 р.
   Меня свяжут с рабочими активистами-партийцами и будут посещать и информировать о жизни партии, чтобы я не был оторван.
   Оказывается, и в райкоме есть письмо т. Николаевой обо мне - они ей сообщат о всем сделанном, также есть из ЦК КП(б) Украины обо мне.
   Все эти письма говорят о том, чтобы здешние тт. не забывали про меня.
   Я сильно волновался, когда мне читали их.
   Я искренне считаю, что я не заслужил такого внимания.
   Вести кружок мне запретили категорически из-за здоровья, ругали здорово за волнения и вообще после разбора официально всех материалов так дружески со мной беседовали, как я уже мог говорить только с тобой и Чернок[озовы]м.
   ...Я читал твое письмо с директивами отойти от неврастений и лихорадок борьбы. Это самое мне предложено и тт. Все, что нужно, будет сделано, кое-что нельзя сейчас сделать, все материалы разобраны, и я должен успокоиться. Я теперь могу это сделать и сделаю, даю в этом слово, поскольку клубок распутан и все выяснено.
   Конечно, милая Шурочка, я не должен быть ребенком и думать, что все сразу станет хорошо. Много есть хороших слов, и их приятно слушать, но ничего так празднично не делается, но у меня есть громадное моральное удовлетворение, я увидел настоящих большевиков, и меня не так сжимает обруч, и только теперь я чувствую, сколько сил ушло у меня и как я слепну.
   Был у меня с товарищами из комиссии и РК горячий спор о том, имеет ли моральное право партиец иметь рояль и детей учить французскому языку и т. д. и т. п., и меня покрыли здорово (анархо-синдикалистические нотки, говорят), и я остался одиночкой.
   Здесь тоже делается передвижка работников, но, по-моему, не резкая, а "ласковая" - ведь говорят т[оварищи], сейчас идет не орг[анизационная], а идеологическая борьба с правыми и т. д. и т. п. Я лично думаю, что скоро придет время, и оргвыводы станут неизбежны. Мне говорили товарищи: "Тебе бы не было 24 года, если бы ты говорил иначе"; заключительное слово было: "вставай, наберись немного сил, и тебе хватит по горло работы, только наберись сил".
   Много говорили о генеральной чистке ВКП(б) и о многом другом. Вот, милый дружок, общее описание последних дней.
   Теперь о другом, ты не знаешь - ко мне приехала мать.
   В конце концов, как я ожидал, старушка узнала обо мне действительность и приехала. Я не буду и не смогу передать все моменты печальной встречи, но ты сама знаешь, как они бывают: слезы, горе, радость [после] 5-летней разлуки и т. д. В общем, она остается у меня жить, ведь у старухи уже нет сил на тяжелую работу прачки, кухарки или прислуги - ведь и мне необходимо подумать о том, чтобы не быть целые дни и вечера одиноким, и пусть старуха отдохнет морально около меня, ведь ничего не сделаешь с той инстинктивной привязанностью.
   Рая ведь не может физически уделить мне достаточно времени, она выбрана членом Горсовета и, видно, начнет работать [на] консервном заводе работницей...
   Еще буду писать.

Коля.

   Шурочка, я ведь не отвечаю никогда на твои вопросы - я боюсь, что ты ничего не разберешь из моего письма, так как я его сослепу пишу, не видя что.
   Печка греет хорошо, но такая ненасытная утроба, глотает киловатты, как голодный пышки. Я еще не знаю, сколько мне придется заплатить, но здорово. Но если белогвардейца соседа выселят, то можно будет [поладить] с теми товарищами, [кто] будет там жить (будет поселен партиец)...
   Теперь о радио. Если бы ты была здесь, то назвала бы меня идиотом и надрала уши. Подумай, будучи слепым, ни черта не видя, взялся собирать приемник из такой дряни и кусков, где и видящий запарился бы. Сколько я крови попортил! Ну, какая работа на ощупь! Ну его к черту! Когда кончилась эта канитель и одноламповый приемник был собран, я закаялся на всю жизнь больше это делать.
   В чертовой Сочи даже винтов нет, не то что другого. Приемник работает и не хорошо и не плохо - слушать можно, но ведь я знаю, если я тебе напишу, чего у меня нет, то ты опять будешь тратить деньги и высылать - и ни края, ни конца субсидиям не будет.
   Боюсь, Шурочка, что я сумел заслужить нехорошую репутацию у твоих родных в этом вопросе. Для того, чтобы приемник стал живым, мне нужна одна сухая батарея 80 вольт (8 р. 90 к.) и 10 наконечников для телефонов (рубль).
   Как видишь, Шура, моей бессовестности нет границ - вот голое доказательство - чем я хуже пьянчужки, зарекающегося пить и тут же выпивающего.

Коля.

   12 декабря 1928 г.
  

31

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

14-15 января 1929 года, Сочи.

Милая Шура!

   Только сегодня могу написать тебе - раньше не было сил.
   Последние недели я перенес много физических страданий. Не буду тебе, дружочек, много о них говорить, но основное было: воспаление легких и неудержимая рвота, куда хуже чем в Мацесте. Когда мы встретимся с тобой, Шура, тов[арищ] мой милый, тогда и поговорим о всем, я надеюсь, что если не будет опять моральных лихорадок и еще какого-либо заболевания, дожить до лета.
   Сейчас я едва живой, но силы возвращаются, и факт, что я могу тебе писать, говорит за то, что я оживаю.
   Я, конечно, не могу всего написать сразу тебе, но в сегодняшнем письме сообщаю. Мы втроем сейчас живем в другой квартире, адрес - Сочи, ул. Войкова No 39, ближе к центру - две комнаты. (Рая напишет все подробности по этому вопросу, я же из-за экономии сил не буду.) Рядом с вокзалом. Когда приедешь к нам с Лёней, сможешь хорошо отдохнуть, есть где. 32 кв. метра жилплощади, отдельный ход и т. д.
   Шурочка! ведь ты давненько не писала - опять, видно, закопалась в работу.
   Ты знаешь, Шура, я с жадностью взялся за карандаш, но так тяжело, так много усталости, что, желая поделиться с тобой, не решаюсь начинать потому, что сердечко и мозг у меня сжаты сейчас крепкими узлами. Это не заплеснелое нытье, а вполне закономерная вещь. Так всегда бывает после ожесточенной схватки, я перенес это и в физическом и др[угом] смысле. Я как аккумулятор, отдавший весь состав энергии и не получивший пока зарядки.
   15 января. Продолжаю - арестован ГПУ зав. коммунхозом, пресловутый Бабенко, считавшийся чл. ВКП(б) с 1919 г., член президиума Горсовета и РИКа, член райкома и т. д. Он оказался белый контрразведчик, офицер, расстреливал наших товарищей-большевиков. Эта гадина, обманув всех, пролез во все перечисленные посты - это громадный провал - ведь гад был руководящим работ[ником], член бюро РК и т. д. и т. п. Сочи везет, как утопленнику. Гад определенно вел работу на заграницу, навряд ли что это случайный белый.
   Скоро генеральная чистка. Здесь опять начнет мести большевистская метла...
   Когда пройдут эти перекаты - из темных хоть бы стали серыми дни, оживет мой молчаливый, как хозяин, приемник и пройдут дни "спокоя" до чистки, где я снова ринусь в бой, возможно последний.
   Сочи, 14-15 января 1929 г.
  

32

П. Н. НОВИКОВУ

  

25 января 1929 года, Сочи.

Милый Петя!

   Дружочек родной мой, я только что оживаю от воспаления легких, чуть жив. Живу на новой квартире, адрес: Сочи, ул. Войкова, No 39. Нет у меня сейчас сил все написать, но ты меня поймешь. Я перенес столько передряг и физических и душевных. Знаешь Буденновский марш "Вся наша жизнь есть борьба", это ко мне подходит на 100%.
   Мой милый Петя! Когда мы встретимся (а мы должны встретиться) - я имею хорошую отдельную комнату,- тогда я много чего тебе передам. Сейчас у меня только крупинка здоровья - я почти совсем слеп, не вижу, что пишу. Я определенно знаю, что я могу продержаться еще при хороших условиях эту зиму и лето - жестоко загнан в физический тупик - подумай, Петя, угасло зрение - такая радость жизни. Разгромив меня наголову физически, сбив меня в этом со всех опорных пунктов, никто не может лишь унять моего сердечка, оно горячо бьется. Как трагически сложилось, Петя, что внутри такая энергия, такая хорошая ясная большевистская установка, и тут же вдоску разрушена вся система, руки, ноги, глаза и т. д. и т. п.
   Я прекрасно сознаю всю жуть и неизбежность ближайших месяцев, но без слюнявых фокусов, как материалист. Я не мог тебе писать, мне не давали, температура была 41,6, а теперь все прошло. Я же никогда не забываю, что у меня есть ты - мой друг. Твоя открытка лишь доказательство того, что ты тоже знаешь - к чему, например, письма, если я имел не раз малословные, но искренние и родные доказательства, что у тебя живо и крепко товарищество к парню, бывшему когда-то бойцом и которому ожесточенная буря классовой борьбы сожгла все, что может носить тело. Оживая, я еще под гнетом прошедшей боли. Сближаюсь с еще одним моим другом - радио...
   Ты спрашиваешь, получил ли я радиобарахло? Я получил давно от тебя усилитель и две лампы, но усилитель не барахло, а прекрасная машина. А больше ничего не получал. Петя, я шлю тебе 17 (семнадцать) рублей и прошу тебя, купи мне сейчас же громкоговоритель "Лилипут". Деньги я посылаю почтой завтра. "Лилипут" стоит 16 р. 80 к. - важно, чтобы не дали тебе испорченный, и ты мне его вышли. Милый Петя, кроме тебя, никто мне не сделает этого. Этот крошка громкоговоритель внесет в мою комнату жизнь - у меня такая депрессия и грусть, что я считаю правильной эту тягу к эфиру, тем более - я здесь одинок... Я так ясно чувствую, как ничтожны наши заботы о вещах, когда уходит жизнь...
   Я жду от тебя письма и "Лилипут". Я устал, Петя!

Жму руки. Коля.

   25 января 1929 года.
  

33

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

30 января 1929 года, Сочи.

Милая Шурочка!

   Я начинаю уже беспокоиться - ведь в течение почти 34 дней от тебя нет ни слова. Почему это? Или работа забрала все свободные минуты?
   Я писал тебе новый адрес, пишу еще: Сочи, ул. Войкова, 39. Хотя нам доставляет почта все, адресованное на старый адрес.
   У нас весенняя погода, иногда маленькие утренние заморозки.
   В моей жизни за период предыдущего письма ничто не изменилось.
   Целые дни не опишешь - но разница лишь в том, что иногда разжимается "физический замок", и легче дышится.
   Через 8 дней будут резать глаз. Я лично мало верю, что буду видеть, но надо сделать все, чтобы не жалеть, что не даден был бой на этой позиции.
   Я вообще все прекрасно знаю, что касается моего состояния, никто так ясно не отдает себе отчета, как я сам. Без лишних трагедий и лихорадки я сознаю всю обстановку.
   Мне недавно сделали два укола камфоры: как ни хорошо сердечко, а пришлось дать в подмогу камфору. Сейчас много лучше, хотя пульс нехороший, неровный.
   Я лично уверен, что доживу до лета - и лето, а потом будет видно.
   Мы еще увидимся, милый мой товарищ Шурочка, и еще будем говорить о многом, что будет желательно нам друг другу рассказать.
   У меня отдельная, светлая, хорошая комната. 3 окна, 12 кв. метров. Рая и мама живут в другой - 22 кв. метра с плиткой. В квартире тепло, есть дрова...
   Отношение райкома партии ко мне в данное время самое товарищеское. Прислали дров, прислали коммунального врача т. Соколова, симпатичную личность, а не тех гадов, которые меня чуть не угробили.
   Понимаешь, стал один идиот, разъездной врач, ездить ко мне, говорит: "Все ешьте, ничего, это даже необходимо". Я съел всего лишь кусок черного хлеба и рвал 6 суток. Я их попросил больше не ездить.
   Вольмер в отпуску - в парторганизации нет спайки - вечная грызня.
   ...Я сейчас в стороне от всего. Ребята, видно, чувствуют, что я на краю, и стали добрей и близкими.
   Но врачи не разрешают мне говорить ни слова, в особенности сейчас. И я целыми днями один с моими безумно смелыми мыслями о великом всемирном восстании.
   Крепко-крепко жму твою руку, моя милая Шура.

Николай.

   30 января 1929 г.
  

34

П. Н. НОВИКОВУ

  

2 февраля 1929 года, Сочи.

Дорогой мой Петрусь!

   Только что распаковали и просмотрели присланные радиопринадлежности. Все оказалось в целости и исправности. Для меня эта посылка настоящий праздник, тебе понятно почему, тебе не надо рассказывать, ты знаешь хорошо - радио для меня - единственная и большая радость. Теперь я благодаря твоей активной помощи имею богатую установку в Сочи, она дает прекрасный прием. А крошка "Лилипут" даст возможность слушать радио моим друзьям - матери и Рае. Итак, мы с тобой достигли желанного, большего хотеть не надо. Принимаем почти всю Европу и СССР, чего еще надо.
   Милый мой дружочек, без слов жму твою руку родную. Осталось желать одной роскоши - это одной батареи 80 вольт. Это необязательно. Это лишь только для того, что когда заряжаются аккумуляторы, чтобы не прерывать приема. Повторяю - это уже роскошь, а не необходимость. Для меня даже и полезно прерывать слушать, ведь я засыпаю после двух часов ночи. Итак, я стал богат, как плешивая собака Рокфеллер. Сколько зависти вызывает у бедных сочинских радиолюбителей моя установка. Хорошо, говорят, Островскому, у него в Харькове волшебные друзья, у нас на друзей слабо. Я предлагаю тогда одному из радиопомешанных меняться за одну ногу. Тогда они смущенно замолкают. Точка.
   За меня пишет моя мама. Милый Петя! Я должен напомнить тебе об одном данном твоем обещании - это приехать ко мне с подругой или в крайне[м случае] одному. Напиши, на сколько процентов можно верить тому, что ты приедешь. О своем здоровье я не буду ничего писать потому, что оно без перемен. Скоро будут мне резать глаза в попытках вернуть хоть немного зрения. Передай привет Фролу Васильевичу. Как пройдет боль глаз, напишу большое письмо...
   А пока крепко жму твою руку. Привет друзьям.

Коля Островский.

   Сочи, ул. Войкова.
   2 февраля 1929 года.
  

35

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

20 февраля 1929 года, Сочи.

Милая Шурочка!

   Наконец-то ты отозвалась, теперь понятно и ясно, почему от тебя так долго не было вестей. Твоя деревенская работа и болезнь за все говорят.
   Я все исполню, что ты писала о врачах.
   Анализ уже отдал, и не сегодня-завтра явятся ко мне врачи. Факт тот, что открылась загадка моих желудочных заболеваний - это все делают глазные капли "атропин". Когда я их не закапываю, у меня нет горечи и является аппетит, а никто из врачей не мог до этого докопаться. Теперь с глазами. Я слепну, Шура, уже почти ничего не вижу. Скоро я стану слепым на 100%, это для меня будет катастрофа.
   Если у тебя твой приятель врач сможет, получив от моего глазника информацию о глазах, поговорить с кем-либо из видных глазных спецов, это было бы хорошо, т. к. здешний глазник очень молод. Мне хотят делать в вены какие-то ртутные уколы для общего поднятия организма. Я не знаю, дам ли я их делать из-за сомнительной их полезности.
   Милая Шурочка, я уже писал тебе о периоде сдавленности, который я переживаю. Он ведь еще продолжается, его поддерживает все растущая слепота.
   У меня еще есть столько сил, чтобы не сорваться, но это все, что я мог мобилизовать.
   Подумай, дружочек мой родной, ведь когда ты приедешь с сынишкой к нам, я не буду тебя видеть. Точка.
   Я, возможно, не смогу написать некоторый период, но это будет понято тобой.
   Паньков едет за границу.

Шлю привет и жму руки.

Коля.

   Привет от матери и Раи. Рая 8 марта вступает в ВКП(б).
   20 февраля 1S29 года.
  

36

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

21 апреля 1929 года, Сочи.

Милая Шурочка!..

   Мы только что прочитали твое письмо от 12/IV-29 г. Я теперь отчасти довольно смутно, отрывками знаю последние новости и понимаю, почему о них не пишешь... Только еще несколько дней тому назад вышел из тяжелого периода 1 ¥ месячного бешеного, мучительно нервозного, острого воспаления глаз, просидев все время в темной комнате, без луча света и пролежав без сна не менее ¥ десятка ночей. Это оставило физический отпечаток, и теперь уже 2 дня меня грипп паячит, повальная эпидемия здесь этого добра, никудышная болезнь, а морочит голову, как перед Ревтрибом, то в жар, то в холод, куда пойдешь, что кому скажешь?
   Если бы 1/100 часть энергии, расходуемой на эти бесконечные, одна за одной чередующиеся хворобы, которыми я профессионально занимаюсь, потратить на производительную работу, то и выборжцу у станка угнаться трудно было б, а то получаются мыльные пузыри.
   Только крепким русским словом, татарски зверским, но иногда просто необходимым можно выявить мою ненависть к этой шарманке, из которой я не найду выхода. Факт один, нехороший факт, но упрямый - это то, что 1929 г., его начало, проходит у меня под знаком минус к 1928 г. Этот минус, еще немножко увеличив[шись], может зачеркнуть жизнь. Для большевиков это означает, что из 100% осталось 10%, если их зачеркнуть, то получится нуль. Из твоего письма читаю, что нашей летней встрече в августе может помешать вот такая же хвороба, какое-то неорганизованное воспаление клеточек, с которым самые лучшие мозги не могут справиться. Я совершенно искренно, без малейшей натяжки тебе заявляю, что это было бы для меня тяжело. Все же можно думать, что этого не будет, я так говорю потому, что мне необходимо тебя видеть, и поэтому я думаю, что мы увидимся.
   Ольге Войцеховской написал 2 письма без ответа, мне тоже чудится что-то нехорошее с этим; тов. Паньков мне не пишет, наверно, уехал за границу, вообще никто не пишет, кроме тебя, я тоже никому из-за глаз.
   У меня собирается кадр молодежи, хотя пока незначительный и непостоянный, который я безжалостно эксплуатирую с точки зрения читки газет, партийных журналов и т. п. Лозунг для каждого приходящего: "Читай!" Читают до заплетения языков. Глотаю ускоренно, ненасытно все то, от чего отстал. Этот лозунг "читай" является генеральным и, надо сказать, кое-кому утомительным, но факт: я вновь вхожу в текущую жизнь.
   Рае дано боевое задание знакомить с молодежью комсомольской: я их обрабатываю, а затем эксплуатирую самым бессовестным образом, это им и мне полезно, хотя скоро выдыхаются,- не любит братва читать, слаба гайка на этот счет.
   Присылку "Большевик[а]" приветствую. Даешь, Шурочек, даешь!
   Нетрудно догадаться, что это задача стабилизировать те 10%, о которых пишу выше. И хоть поздно, и с мучительным [треском], но в те дни, когда у меня не горит огнем голова, я слышу: "Слушайте, слушайте, говорит Москва". Заговорил немой приемник.
   Несколько слов Лёне.
  

Милый Лёнечка!

   Мама пишет, что ты все же не забываешь про Черное море. Как ни хорошо ваше Балтийское, но Черное куда лучше. Здесь пальмы, тепло, чуть-чуть как не в тропических странах. Громадные снежные горы и такая красота, дружок! Недаром все это тебе снится ночью. Вот мама Шура совсем другого мнения об этом, поэтому ты поставь себе боевую задачу, как только мама получит отпуск и будет здорова, поднимай отчаянную компанию за поездку на юг, веди и агитацию и пропаганду. У мамы есть приятельница, про которую она писала, так ты заключи с ней союз и компанию прекращай только тогда, когда будете сидеть в вагоне до направлению Ленинград - Сочи. Веди борьбу за прямую линию: Ленинград - Сочи, никаких уклонов ни вправо, ни влево. Идет, братишка?
   До свидания в августе?
   Крепко жму твою и мамы руку.

Н. Островский.

   21 апреля 1929 г.
  

37

П. Н. НОВИКОВУ

  

22 апреля 1929 года, Сочи.

Милый Петя!

   Получил твое письмо одновременно е письмом Наркомпроса. Тов[арищи] спрашивали, получил ли я две батареи, посланные Харьковской радиостанцией. Теперь я тоже кричу о поднятии трудовой дисциплины; подумай, Петя, какой-то разгильдяй носильщик расшиб в кусочки 80-вольтовую батарею. У меня было большое желание расшибить тому идиоту голову. Милый дружок, ты поистине родной человек. Каждую мою просьбу и поручение исполняешь без волокиты, быстро и точно. Перед отъездом Розы сюда, я прошу тебя, забеги в Наркомпрос и занеси мое письмо тов. Шагара. Я пишу им о небольшой просьбе, о лампах. Если они ее исполнят, то ты перешлешь их Розой. Ты пишешь, что секретарь ЦК Комсомола выслал мне деньги, ты зайди к товарищу и скажи ему, что я никаких денег не получал: Пусть он справится - возможна ли ошибка, литературы тоже не получал. Итак, я все-таки жду приезда Розы. Ты ей крепко прикажи, чтобы она не проскользнула мимо Сочи. Ты смотри там не говори ей про меня чего-нибудь страшного, а то обрисуешь меня в бандитских красках. Вспомни бедного Куща и неожиданно свалившуюся на его бедную голову жену с ребенком.
   Знаешь, Петруша, когда я читаю о твоих заковыристых летних рейсах, которые уже начали забегать и в Турцию и которые имеют тенденции завернуть в Тулон, Сидней и Сан-Франциско, меня берет сомнение, что скромное маленькое Сочи встретится на твоем пути, в общем шансы на встречу с тобой понижаются. Скажи, дружок, что это у тебя за экскурсантская болезнь? Скажи по совести, ты как, зайцем будешь ездить или легально? Если зайцем, то я советую влазить в птичий ящик вперед ногами, иначе задохнешься. Когда увидишь зеленую фуражку, старайся держаться подальше. Ну, если ты за деньги, то весь мой интерес к твоей экскурсии пропадает. Какая же это экскурсия, так и дурак сможет проехаться. Ты только приезжай, а там мы разберемся. В августе я, наверно, вернусь из санатория в Сочи. Лишь только недавно я выбрался из целой полосы физической депрессии, вчера отвалил кризис грипповый или какой-либо иной чертовины, сам не знаю. Сегодня я имею возможность, силы диктовать тебе письмо. Я, конечно, не все могу написать тебе в этом письме, поскольку у меня шумит в голове. Но еще раз тебя прошу - напиши, когда Роза приедет, чтобы я мог ее встретить. И еще одно - не уменьшай работы по пути в К. П. Милый Петруша, достань иллюстрированный прейскурант на радиоаппаратуру и прейскурант последних цен на радиоизделия, если удастся переслать с Розой. Знаешь пословицу, чем бы дитя ни тешилось... вот и я такой же "ребенок". Ну, а ты вроде мамаши (мне слышится глухой скрежет зубов и длинная волна так метров 8

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 275 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа