Главная » Книги

Пржевальский Николай Михайлович - От Кяхты на истоки Желтой реки, Страница 8

Пржевальский Николай Михайлович - От Кяхты на истоки Желтой реки



адающие на плечи; подстригаются эти волосы лишь на лбу, чтобы не лезли в глаза, косы вовсе не носят; усы и борода почти не растут, притом, вероятно, их выщипывают; зубы отличные белые, но не так безобразно спереди посаженные, как у тибетцев за Тан-ла {См. "Третье путешествие", стр. 252.}; череп в общем более удлиненный, нежели округлый; цвет кожи, как у всех других хара-тангутов, грязно-светло-коричневый, чему отчасти способствует и то, что тело никогда не моется. Замечательно, что описываемые тангуты (как, быть может, и другие их собратья) издают сильный, противный запах, более резкий и иной, чем у монголов, которые также не отличаются благовонием.
   Китайцы называют тангутов кам-хун-морл {Быть может, такое название приурочивается китайцами и к другим харн-тангутам.}, т. е. "краснокожие". Некоторые из них своими физиономиями с длинными, рассыпанными по плечам волосами, много напоминали мне краснокожих индейцев Северной Америки, каковых случалось видеть на картинках; всего же более эти, как и другие тангуты, походят на цыган, с примесью монгольского типа. Женщины здесь также весьма безобразны {Впрочем, мы видели только двух здешних тангуток, да и то пожилых.}; они заведуют хозяйством и детьми; вне домашней обстановки ничего не значат.
   В семейном быту практикуется многомужие (полиандрия). Иногда у одной женщины бывает до семи мужей, которые должны быть непременно братьями; лица посторонние в такой союз не допускаются. Обычай многомужия нам объяснили, как и прежде, тем, что с каждой палатки, в которой имеется замужняя женщина, взимается большая подать, размер которой определяется достатком плательщицы. Женщины же незамужние, или наложницы, никаких податей не платят. Поэтому тангуты, в видах необходимой экономии, стараются заводить общих жен или чаще живут с наложницами. Дети этих последних называются "божьими детьми" и пользуются правами детей законных. Родство считается только с мужской стороны (2S).
   Одежда мужчин состоит из бараньей шубы, которая, ради холодного климата, носится круглый год. Шуба эта надевается на голое тело и подпоясывается таким образом, что образует на спине мешок, куда кладутся чашка, кисет с курительным или нюхательным табаком, иногда разные другие предметы. За поясом впереди живота заткнута сабля. При непогоде сверх шубы накидывается плащ из грубого сукна бараньей шерсти. Панталон многие вовсе не знают; сапоги же носят все из цветной шерстяной ткани с подошвами сыромятной кожи. Голова обыкновенно остается непокрытой; изредка надевается войлочная шляпа с узкой высокой тульей и широкими полями. Одежда женщин, вероятно, не особенно отличается от мужской.
   Жилищем, как и для других тангутов, служит сделанная из грубой ткани яковых волос черная палатка. Вверху ее продольный разрез для выхода дыма с глиняного очага, на котором днем постоянно горит аргал; здесь варится и пища. На земляном полу той же палатки часто нет ни шкур, ни войлоков. Всю свою одежду тангуты носят на себе и в ней же засыпают, обыкновенно прямо на земле, лицом вниз и скорчившись как животные. Вместе с людьми в палатке помещаются молодые барашки и телята яков. Вонь и грязь в подобном жилье невообразимые, в особенности во время дождя.
   Для пищи служит главным образом молоко в разных видах; затем чай, дзамба и реже мясо. Едят по нескольку раз в день, сообразуясь с аппетитом. Дзамба, приготовленная из ячменя, составляет единственную и весьма любимую мучную пищу. Заваривают ее, как и везде, горячим чаем с солью. Подобная еда в Тибете до того во всеобщем употреблении, что, например, тангуты, желая укорить своего подростка, обыкновенно говорят: "дзамбы еще замесить не умеешь".
   Исключительное занятие описываемых тангутов - скотоводство, главным образом разведение яков и баранов (не курдючных); в гораздо меньшем числе содержатся козы, а для верховой езды - лошади. Последние небольшого роста и без хороших статей, но сильные и выносливые. Кроме скотоводства, кое-где возле кумирен те же тангуты засевают в небольшом количестве ячмень для собственного пропитания. Затем некоторые из них копают золото, вообще изобильное в Тибете. Многие, вероятно вся молодежь, промышляют грабежом богомольцев, направляющихся в Лхасу, или торговых караванов, затем цайдамских монголов, частью же и своих собратий. Впрочем, сами тангуты умалчивали о подобных подвигах; зато постоянно жаловались на ежегодные грабежи голыков с верховья Желтой реки. Действительно, вероятно, не мало бывает здесь разных драк, ибо почти все мужчины, нами виденные, имели нередко значительное число заживших ран. Для лучшей обороны при нападениях в некоторых ущельях сложены невысокие поперечные загородки из камней.
   Язык описываемых тангутов, по словам нашего китайца-переводчика, разнится от говора тангутов, живущих на Куку-норе, в Гань-су и на верховьях Желтой реки близ Гуй-дуя, но много сходствует с языком чистых тибетцев.
   Во время приветствия лица важного тангуты кам, так же как и тибетцы, высовывают язык; при прощании же с приятелем стукают друг друга головами (24). Хадаки при знакомствах и встречах во всеобщем употреблении. "Обо" на горных перевалах складываются довольно часто (25). За малым количеством камней в горах эти "обо" делаются небольших размеров, и на них обыкновенно сносятся куски кварца. Кроме того, те же тангуты собирают отколовшиеся плиты сланца, вырезывают на них надписи, вероятно религиозные, и складывают эти плиты всего чаще по долинам, в продолговатые (иногда сажени 4-5 в длину и от 1 до 2 сажен в ширину) кучи, называемые амне (26).
   Голык. Другое тангутское племя, обитающее в том же северовосточном углу Тибета,- это голыки, кочевья которых находятся по обоим берегам верхнего течения Желтой реки, от выхода ее из больших озер до прорыва через хребет Амне-мачин включительно. По собранным сведениям названное племя еще недавно жило в Сы-чуани, но во время последнего дунганского восстания перекочевало на верхнюю Хуан-хэ. Китайской власти над собой голыки не признают. Управляются наследственным князем и имеют родовых старшин. Численность всего племени, как нам говорили, весьма значительна - от 14 до 15 тыс. палаток, быт кочевой; занятия - скотоводство, частью промывка золота, всего же более грабеж прилегающих местностей Цайдама, Куку-нора, Восточного Тибета и Сы-чуани. Словом, племя это вполне разбойничье.
   Китайцы боятся проникнуть к голыкам; самих их казнят, если случайно попадутся в руки. В Лхасу голыков не пускают. Если же голык будет встречен там среди богомольцев, то его садят на чучело лошади из соломы и возят по городу, чтобы осрамить.
   До последнего времени голыки признавали духовное главенство далай-ламы, хотя имели собственных лам. Несколько же лет тому назад у них народился свой далай-лама, вследствие чего произошел раскол {Об этом мы слышали на верхней Хуан-хэ еще в 1880 г., "Третье путешествие", стр. 392.}. Усмирить этих раскольников, а кстати подчинить непокорное племя своей власти, пытались китайские войска из г. Хо-чжеу, но безуспешно. По образу жизни и обстановке голыки не отличаются от тангутов кам; сходствуют с ними также и по своему наружному типу. Язык отличен от говора тангутов кукунорских.
   Вот все, что мы могли расспросами узнать об этом интересном племени, с которым нам пришлось иметь впоследствии лишь вооруженное столкновение.
   Наш обратный путь. Порешив возвратом к истокам Желтой реки, мы покинули 18 июня берега Ды-чю и направились прежним путем вверх по ущелью р. Кон-чюн-чю. Однако на первый раз продвинулись только семь верст и остались дневать ради экскурсий по окрестным горам. К удивлению, погода четверо суток сряду стояла хорошая, ясная. Богатый ботанический сбор добыли мы теперь по кустам и лугам альпийской горной области. Птиц же попрежнему встречали сравнительно немного. Удачно поохотились только за уларами (Megaloperdix ihibetanus) и даже нашли гнездо этой интересной птицы. В нем лежало шесть сильно уже насиженных яиц. Само гнездо помещалось на мелкой горной осыпи под небольшим камнем, где выгребена была маленькая ямка, и дно ее усыпано несколькими перьями того же улара. Самка сидела на яйцах так крепко, что В. И. Роборовский схватил ее руками, но сильная птица вырвалась и улетела.
   На перевал Кон-чюн-чю взошли мы благополучно; только здесь нас угостила сильная метель. По речкам близ перевала еще встречались остатки зимнего льда, а на окрестных горах лежал снег, значительно, впрочем, меньший, чем две недели тому назад, когда мы впервые этими местами проходили. Альпийские луга вблизи того же перевала, следовательно в самом верхнем своем поясе, являлись уже крайне тощими. Из цветущих трав по ним теперь преобладали - мыкер (Polygonum viviparum var.) и мытник (Pedicularis versicolor), оба немного более дюйма высотой; на голых же глинистых скатах, несколько, впрочем, пониже, местами в изобилии цвела яснотка (Lamium rhcmboideum?) с грубыми, напоминающими ревень, листьями.
   Еще два небольших перехода привели нас к р. Бы-джун. Здесь дневали поневоле, ради покупки баранов у тангутов. Последние укочевали с нашего пути в сторону, так что пришлось посылать их разыскивать. Однако бараны были куплены без особенных препятствий. Гораздо труднее было нам управляться с этими баранами дорогой. Привыкшие постоянно лазить цо горам и дикие по своей натуре, глупые животные ни за что не шли в хвосте каравана, но постоянно убегали в стороны. То же самое повторялось и во время пастьбы на бивуаке. Связывание за рога попарно мало усмиряло тех же баранов. Нескольких из них пришлось застрелить, а двое ушли в горы и пропали бесследно. Таковы, впрочем, были все бараны, покупаемые нами у тангутов; монгольские же, наоборот, почти всегда вели себя смирно и отлично шли дорогой.
   Как прежде в горах Ды-чю, так и теперь, ежедневно, лишь только мы начинали вьючить свой караван, отовсюду слетались снежные грифы (Cyps himalayensis), садились на ближайших вершинах и ожидали нашего ухода. Затем, лишь только караван начинал трогаться, эти громадные птицы {Подробно о снежном грифе см. "Монголия и страна тангутов" т. I, стр. 349-352 [281-283], т. II, стр. 6-8. "Третье путешествие", стр. 262-264.} опрометью, на захват друг перед другом, бросались на наш бивуак, чтобы поживиться здесь разными остатками. Жадность грифов была настолько велика, что они не обращали внимания на оставшихся еще возле бивуака людей и не улетали иногда даже после первого выстрела. Наповажены они подобным образом тангутами, которые, равно как и монголы, считают грифа священной птицей и никогда его не убивают.
   Подвигаясь попрежнему весьма медленно, вследствие постоянно почти дурной погоды и трудности вьючным верблюдам ходить в диких горах, мы перешли еще один высокий перевал и спустились на р. Бы-чю. По обоим склонам этого перевала, который лишь на 400 футов ниже Кон-чюн-ла, теперь во множестве цвели в верхнем поясе альпийских лугов и на соседних россыпях маленькая буковица (Trollius pumilus), желтая хохлатка (Gorydalis n. sp.) и желтый мытник (Pedicularis versicolor); между ними рассыпаны были белые пятна твердочашечника (Androsace tapete n. sp.). Вообще растительность в горах теперь находилась в полном летнем развитии, и подножный корм, благодаря также отсутствию, тангутских стад, укочевавших на другие места, всюду был превосходный.
   Вверх по Бы-чю мы прошли также очень удобно, ибо вода в этой реке, вероятно временно, стояла теперь значительно ниже, чем в начале июня. Донимали нас только постоянные дожди, падавшие всего чаще после полудня и ночью. Все дождевые тучи приносились с запада и нередко были грозовыми; в самом верхнем поясе гор дождь заменялся снегом. Температура вообще была низка не только ночью, но и днем при облачной погоде. Зато мы вовсе не видели комаров, мошек или мух, словом, каких-либо мучающих насекомых.
   Охота за горными баранами. На р. Бы-чю мы опять дневали на том самом месте, где почти месяц назад впервые встретили нас тангуты. Здесь высится большая, состоящая из сланца, мергеля и конгломерата, гора, на которой водится множество горных баранов; за ними решено было поохотиться.
   Это зверь, называемый монголами куку-яман, тангутами рнаа, а по-тюркски кукмек, представляет собой характерное животное высоких горных хребтов южной половины Центральной Азии; встречается здесь часто и притом в двух видах, научное название которых - Pseudoisburrhel и Pseudois nahoor. Впрочем, различие этих видов не велико и заключается главным образом в измененном погибе рогов, которые у Р. nahoor подняты своими концами вверх, тогда как у Р. burrhel направлены теми же концами вниз; однако встречаются и переходные формы тех же рогов. Кроме того, окраска черных частей туловища у Р. nahoor более бледная; наконец, ростом он несколько крупнее - с большого домашнего барана (27).
   По своему характеру и образу жизни тот и другой куку-яманы совершенно сходны. Голос у них также одинаков и притом весьма странный - громкий, отрывистый свист, который обыкновенно издает самец (изредка свистит и самка), заметив опасность. Оба вида занимают различные районы географического распространения. Так, Р. burrhel найден был нами в Центральной Азии лишь в хребте Алашанском, затем в горной группе Хан-ула в северной части того же Ала-шаня и, наконец, в хребте Хара-нурин-ула, ограждающем левый берег Желтой реки на ее северо-западном изгибе в Ордосе. Здесь же проходит и северная граница куку-ямана - но вообще этого зверя нет в других хребтах Монголии и в Тянь-шане. Наоборот, Р. nahoor широко распространен по всему Тибетскому нагорью. Мы встречали названного барана по всей северной ограде этого нагорья-в Нань-шане, Алтын-таге и западном Куэн-люне, как равно в горах на верховьях желтой и Голубой рек, на Тан-ла, Бурхан-Будде и в других хребтах Северного Тибета.
   Всюду куку-яман является жителем диких неприступных скал альпийской области высоких гор и лишь в Северном Тибете иногда встречается в горах более доступных, хотя все-таки скалистых. Лазит по скалам превосходно. Держится стадами более или менее многочисленными. Весьма чуток и осторожен. Более доверчив лишь в Северном Тибете, где не преследуется человеком {Подробнее о куку-ямане и об охоте за ним см. "Монголия и страна тангутов", т. I, стр. 174-179 [163-166]; т. II-рисунки обоих видов. "Третье путешествие", стр. 208-210.}.
   На таких-то непуганных куку-яманов нам и пришлось теперь поохотиться. Жаль только, что нельзя было вдоволь пострелять, ибо в мясе мы не нуждались, да и возить его с собой не могли; требовалось лишь добыть несколько хороших экземпляров для коллекции.
   Почти у самого подножия обетованной горы разбили мы свой бивуак. Громадные отвесные скалы, венчающие ее вершину и рассыпанные на западном склоне, гордо поднимались в вышину; широкими полосами сбегали от них каменные осыпи; кое-где небольшими площадками являлись скудные лужайки; на противоположном же скате залегали отличные луга. Далеко по сторонам во всем сонме окрестных гор не было видно подобной каменной вершины, хотя последняя и не выделялась своей высотой. Коренные жители скал - куку-яманы, грифы и улары - нашли здесь для себя привольное убежище, тем более, что сама гора, сколько кажется, считается священной у местных тангутов.
   С самого прихода осматривали мы в бинокль заповедные скалы, откуда изредка доносился громкий крик уларов; громадные грифы садились по тем же скалам или плавно кружили в вышине над нашей стоянкой; по временам пролетала крикливая стайка клушиц или одиночный ворон - и только.
   Но вот солнце порядочно уже опустилось к западу, и словно из земли выросло на той же горе стадо куку-яманов. Они паслись на небольшой лужайке возле скал. Простым глазом даже хорошо было от нас видно, как звери щипали траву, старые самцы пристально осматривались по сторонам, молодые барашки резвились... Трудно было не искуситься подобным соблазном - и, уступая общей просьбе своих спутников, я отпустил несколько человек на охоту; сам отправился с П. К. Козловым на ту же гору, но только за птицами для коллекции; поэтому мы взяли гладкоствольные ружья. Казаки пошли несколько раньше в обход наверх скал; мы полезли к тем же скалам снизу. План был тот, что спугнутые нами куку-яманы побегут вверх и наскочат на засевших там охотников.
   Когда мы разошлись, звери, сметившие недоброе, куда-то исчезли. Я поднимался вверх западным боком горы, Козлов лез ее срединой. Условлено было первым нам не стрелять, разве по какой-нибудь редкой птице, но таковой не отыскалось; мало было даже птиц вообще. Раскаяние брало меня, что не пошел со штуцером за куку-яманами, но теперь дело это было непоправимо. Однако, на всякий случай, я вложил в свое Пёрде пульные патроны и присел за камень на боковом скате горы. Через несколько времени вверху прогремели выстрелы, немного спустя раздалось эхо сброшенных вниз камней и, наконец, послышался глухой топот большого убегавшего стада куку-яманов. Опрометью неслись они возле высоких верхних скал, перебежали на моих глазах чуть не по отвесной каменной круче, спустились в небольшое ущелье, а затем... о, великая радость прямехонько направились в мою сторону. Пуще прежнего притаился я в своей засаде; даже боялся глядеть через камень и только слушал, как приближался ко мне топот зверей. Думалось - подпущу их как можно ближе и уложу пару из обоих стволов. Так действительно и случилось, только в несколько измененном виде. Предательский ветерок выдал чутким животным мое присутствие... Все стадо сразу приостановилось, а затем быстро шарахнулось в сторону и снова остановилось, столпившись плотной кучей шагах в полутораста от моей засадки. Тогда раз за разом пустил я две пули, рассчитывая, что они найдут виноватых. После этих выстрелов куку-яманы бросились на прежние скалы; двое же остались на месте убитыми наповал.
   Вскоре наверху опять начались выстрелы,- то казаки палили по возвратившимся зверям, но при наступавших уже сумерках сделали много промахов. Один из казаков в это время даже стрелял, как он объяснял, "большую лисицу с длинным хвостом", оказавшуюся барсом, пробежавшим потом невдалеке от Козлова.
   Тем и закончилась наша вечерняя охота.
   Назавтра, утром, мы снарядились опять на ту же гору за куку-яманами. Подзадоривала нас также и надежда встретить виденного накануне барса, но отыскать его не удалось. Опять несколько охотников зашли наперед вверх на скалы; другие полезли снизу. Стрелять велено было лишь крупных самцов; самок даром не бить.
   Я взял винтовку Бердана и отправился в засадку невдалеке от вчерашнего места. Здесь высилась громадная скала конгломерата и по ее лишь слегка наклонному боку, там, где разве можно пробраться мыши, вчера пробежало благополучно целое стадо куку-яманов. Несомненно, звери знали эту дорогу, и после выстрелов наших охотников должны были опять здесь спасаться. Ожидать пришлось довольно долго. Тихо и спокойно было вокруг; лишь по временам накрапывал дождик из пробегавших туч. Ягнятники и грифы, чуявшие добычу, то высоко парили в облаках, то спускались ниже скал и налетали на меня совершенно близко. Я следил за полетом этих могучих птиц и любовался ими. Наконец, отрывисто раздался гул одиночного выстрела... Довольно заниматься грифами, нужно пристально сторожить ближайшие скалы... Высоко на них вскоре показалась стройная фигура куку-ямана и быстро исчезла. Еще напряженнее сосредоточилось мое внимание, еще сильнее забилось сердце страстного охотника... Вот-вот, думалось, явятся желанные звери, и руки невольно сжимали приготовленную винтовку... Но куку-яманов нет как нет. Видно, бросились они на другую сторону горы и не подойдут к засадке... Сомнение начинало брать верх над надеждой, радостное настроение заменялось унынием, ажиотация проходила... Вдруг, как ошпаренный, выскочил впереди меня большой самец куку-яман, постоял несколько секунд и пустился легкой рысью поперек отвеса конгломератовой стены, повыше ее средины. За вожаком показалось целое стадо и тем же невероятным путем бежало в недальнем от меня расстоянии. Несколько мгновений я смотрел совсем озадаченный на такое необычайное искусство куку-яманов; мне казалось, что это двигались тени, а не животные, и только жалобное блеяние барашков разрушило иллюзию. Передовые звери миновали уже средину каменной стены, когда я наконец опомнился и выстрелил в рогатого вожака. Словно оторванный от скалы камень, громыхнулся он вниз, сделал два-три рикошета по стене и, кувыркаясь, покатился далеко по крутому луговому скату. Стадо на мгновение приостановилось... Я послал второй выстрел - и другой самец еще с большим грохотом полетел с высоты, но, попавши внизу на камни, вскоре остановился. Между тем стадо частью продолжало бежать вперед, частью повернуло по той же стене вверх и взобралось по такой отвесной каменной круче, что у меня, глядя снизу, мороз драл по коже. Я даже не стал более стрелять, соображая, что упавший с подобной высоты зверь едва ли будет годен для коллекции. Вернувшиеся назад куку-яманы вскоре опять попали под выстрелы наших охотников, пока, наконец, не залегли в неприступных скалах.
   Всего в этот день убито было с десяток зверей, но некоторых из них достать мы не могли. Шерсть на шкурах, несмотря на конец июня, была еще хорошая, зимняя. Мяса взяли немного, остальное пошло на добычу грифам, которые еще во время нашей охоты слетелись сюда во множестве и устроили пир горой, лишь только мы возвратились на свой бивуак.
   Опасная случайность. После охотничьей дневки мы проползли в продолжение четырех суток только 23 версты. Постоянные сильные дожди крайне затрудняли движение каравана, да притом воды в речках прибыло так много, что о переправах вброд, по собственному желанию, нечего было и думать. Пришлось местами обходить броды по горам или ожидать временного спада той же воды. Тогда наудалую мы лезли в быстрину и кое-как переправлялись. Однако на одной из подобных переправ чуть было не приключилось великое для нас несчастье - В. И. Роборовский едва не утонул в р. Дяо-чю.
   Вода в названной речке в этот памятный нам день к утру немного сбыла, и верховые казаки отыскали бред, глубиной более трех футов, при ширине русла около 15 сажен. Течение было очень быстрое; дно усыпано крупными валунами. Однако караван прошел благополучно; остались на той стороне реки лишь наши бараны, которых казаки вскоре также вогнали в воду, но здесь их понесло вниз по течению. Тогда В. И. Роборовский и несколько казаков бросились в реку, чтобы перехватить уплывавших баранов. Двое из них сразмаха ударились в лошадь Роборовского, и та вместе с седоком повалилась в воду. Быстрое течение подхватило и понесло. По счастью, Роборовский успел высвободить свои ноги из стремян, иначе он захлебнулся бы наверное. Лошадь вскоре справилась и вышла на берег. Роборовский же, барахтаясь изо всех сил, никак не мог совладать с быстриной; тем более, что винтовка, висевшая у него через плечо, сползла ремнем на руки и мешала плыть. Раза два-три Роборовский прятался с головой в мутную воду реки и срывался с валунов, за которые хотел уцепиться. Все это было делом одной-двух минут. Казаки, находившиеся на той и на этой стороне реки, бросились на помощь, но испуганные лошади не лезли теперь в воду, веревки же или чего другого на первых порах ни у кого не оказалось. Между тем Роборовский значительно приблизился к берегу, где глубина поменьше; тогда один из казаков вбежал в воду и вытащил Всеволода Ивановича. Последний сначала немного отдохнул, затем переехал прежним бродом на нашу сторону, переоделся здесь и, отделавшись лишь ушибом колена, как ни в чем не бывало продолжал путь с караваном.
   Так в путешествии, подобном нашему, беда может грянуть во всякую минуту нежданно-негаданно...
   Вновь на Тибетском плато. Утром 3 июля мы поднялись прежним путем на водораздел Желтой и Голубой рек и взошли опять на плато Тибета. Здесь мало что напоминало летнюю пору года: трава на мото-шириках едва отросла на один дюйм, дожди нередко заменялись снегом, по ночам порядочно морозило. Притом обилие атмосферных осадков было до крайности велико, ради чего болота, топи, разлившиеся речки встречались чуть не на каждом шагу и сильно тормозили движения каравана. В особенности труден был для нас первый переход - от названного водораздела до р. Джагын-гол. Расстояние здесь только 15 верст, но мы шли их семь часов и измучились ужасно. Все попутные мото-ширики сплошь были залиты водой, а оголенные площади рыхлой глины с щебнем размочены в топкую грязь; словом, пришлось итти по сплошному почти болоту. Затем, лишь только мы тронулись с места, как пошел снег, который, при сильном северо-западном ветре, вскоре превратился в метель, залеплявшую глаза. Холод пронизывал до костей не только нас, но и облинявших теперь верблюдов. Последние беспрестанно спотыкались, падали и вязли в грязи. Приходилось их развьючивать и вытаскивать; намокшие седла и вьюки делались значительно тяжелее; верблюды выбивались из сил. Едва-едва добрались мы перед вечером до Джагын-гола. Здесь должны были удовольствоваться самым скромным, даже для экспедиции, ужином, ибо намокший аргал вовсе не горел. Ночью небо разъяснело, и к утру мороз в -4° не только закрепил выпавший накануне снег, но даже покрыл стоячую воду довольно прочной ледяной корой.
   Местность по р. Джагын-гол. По выходе на р. Джагын-гол решено было следовать по ней до самого устья. Вытекает названная река, вероятно, от водораздельных к стороне Ды-чю гор и впадает в восточное из двух больших озер верхней Хуан-хэ. Длина всего течения не более 140-150 верст. Притоки - мелкие речки, и лишь одна более значительная приходит с юга, вероятно, от водораздела. В среднем своем течении Джагын-гол имел при большой летней воде от 25 до 30 сажен ширины и глубину на бродах в три фута; там, где горы сжимают русло, ширина его уменьшается местами почти вдвое. В низовье река делается шире и глубже; притом разбивается на небольшие рукава; броды здесь встречаются реже. Впрочем, при малой воде Джагын-гол, несомненно, всюду переходим вброд, тем более, что течение здесь далеко не такое быстрое, как в речках горной области Ды-чю.
   Верстах в двадцати выше своего впадения в восточное озеро тот же Джагын принимает слева небольшую протоку из озера западного, а еще верст через десять ниже отделяет справа рукав, который соединяется, близ самого восточного озера, с рекой, притекающей с юга, из высоких гор, стоящих, по всему вероятию, также на водоразделе. В низовье этой реки, равно как и по Джагын-голу после отделения правого рукава, залегают сплошные мото-ширики, усеянные множеством небольших озерков.
   В общем бассейн Джагын-гола представляет, как и другие соседние части Тибета, местность холмистую и гористую, в которой долины составляют подчиненную форму поверхности. Горы имеют мягкие формы, пологие скаты и вовсе лишены скал; поэтому здесь нет настоящих осыпей; но голые площадки, состоящие, как и везде в Тибете, из рыхлой глины со щебнем, часто занимают значительные пространства или являются как плеши на луговых горных склонах. В дождливую летнюю пору года эти оголенные места нередко представляют топи, в особенности на ровных площадях, или у подножия скатов. Затем большая часть высоких междугорных долин, равно как и самых склонов гор не слишком крутых, заняты мото-шириками.
   Растительность на этих мото-шириках, как уже не раз говорено было, крайне бедная. Все заполняет здесь тибетская осока (Kobresia thibetica), в июле только начинающая отрастать; затем врассыпную попадались теперь на тех же болотах - лютик (Ranunculus sp.), мелколепестник (Erigeron uniflorus) и твердочашечник (Androsace tapete n. sp.). Более разнообразная, хотя все-таки весьма бедная, карликовая по своему росту флора цвела в сравнительно низких долинах и по горным склонам. Там и здесь встречались: несколько новых видов Saussurea, а также Saussurea sorocephala и Saussurea arenaria, полынь (Artemisia n. sp.), лапчатка (Potentilla nivea?), зеленоцветный прикрыт (Aconitum Anthora), василистник (Thalictrum rutaefolium), астра (Aster alpinum), розовый и палевый мытники (Pedicularis sima?, Pedicularis n. sp.), прижатое к земле какое-то зонтичное, мыкер (Polygonum viviparum var.), сухоребрица (Draba glacialis), песчанка (Arenaria kansuensis), синий мак (Meconopsis racemosa), гималайская крапива (Urtica hyperborea), Tretocarya pratensis, Oxytropis leucocyanea?, Avena n. sp., Nasturtium thibeticum n. sp., Przewalskia tangutica var., начавшая уже надувать свои плодовые коробки и, обыкновенно густыми, небольшими площадками на рыхлой глине, Gremanthodium plantaginoides, только что теперь зацветавший.
   О животной жизни этой местности было говорено во второй главе настоящей книги. Теперь прибавились лишь насекомые, но в ограниченном весьма количестве; только шмелей встречалось довольно много, да на мото-шириках местами в изобилии ползли черные гусеницы какой-то бабочки. Из крупных зверей, вылинявшие вполне в начале июля, были хуланы и антилопы-ада. Медведи же и антилопы оронго ещё носили плохую зимнюю шерсть, но она уже лезла и заменялась новым густым подшерстком; изредка в более низких долинах случалось, впрочем, встречать медведей вполне облинявших. Замечательно, что теперь, т. е. летом, мы ни разу не встретили во всем Северо-восточном Тибете молодых оронго, тогда как детеныши антилопы-ада попадались нередко. Даже самки оронго в июле встречались лишь изредка. Между тем в половине мая при следовании на истоки Желтой реки мы встречали большие (200--300 экземпляров) стада исключительно из самок оронго. Как кажется, они шли на запад, вероятно, чтобы метать там детей, быть может, в бесплодной долине между хребтами Марко Поло и Гурбу-найджи, о чем упомянуто в описании моего "Третьего путешествия", стр. 295 и 296.
   Жителей на Джагын-голе нигде нет, и не встречается даже следов прежних кочевий.
   Разведочные поездки. Направившись, как вышеупомянуто, вниз по Джагын-голу, и не имея теперь с собой проводника, мы должны были прибегнуть к средству, не раз уже нами практиковавшемуся, именно к предварительной разведке местности посредством разъездов. В такие разъезды отправлялись обычно втроем - я, или один из моих помощников и двое казаков. Ввиду почти постоянно ненастной погоды и крайней необходимости быть на-стороже, теперешние наши разъезды не отдалялись от бивуака более как на один караванный переход, так что, отправившись поутру, к вечеру того же дня возвращались обратно. Снаряжались налегке и брали с собой по сотне патронов на человека. Дорогой иногда случалось убивать медведей; других зверей не трогали. Их же, как обыкновенно в этой части Тибета, всюду было множество. Однажды В. И. Роборовский во время подобного разъезда встретил большую редкость, именно двух белых диких яков. Они паслись довольно далеко на противоположный стороне Джагын-гола, брода через который в этом месте не оказалось, да притом нужно было спешить на бивуак. Так заманчивые яки и остались нетронутыми; на другой день мы их не нашли.
   Вовремя разъездов съемка не производилась; зато подробно обследовались перевалы, броды на реках, болота и т. п., словом местность изучалась относительно удобства движения каравана. Ездили всегда только скорым шагом, но не рысью, чтобы не истомлять лошадей. Обыкновенно к полдню отъезжали верст 20-25; делали здесь привал - кормили лошадей и сами закусывали, затем, отдохнув часа два, возвращались обратно тем же путем или новым, если не сразу находилась удобная для верблюдов дорога. На следующий день караван передвигался по обследованному пути на новое место, откуда опять посылался разъезд. Если же впереди лежащая местность могла быть осмотрена с недалекой от бивуака горы или вообще по соображению не представляла особенных препятствий, тогда мы шли вперед временно без разъездов.
   Вниз по Джагын-голу путь был довольно удобный. Здесь даже нашлась по левому берегу реки тропинка, проторенная, вероятно, партиями грабителей. Однако мы передвигались медленно, раз по случаю необходимых разъездов, а еще и потому, что наши верблюды за последнее время много устали и испортились. Пятеро из них уже были брошены: кроме того, имелись новые кандидаты на подобную же участь.
   Тяжелая служба казаков. Не легко теперь было и всем нам. Помимо громадной абсолютной высоты и неминуемого ослабления здесь организма, нас донимали постоянные дожди, нередко заменявшиеся снегом; изредка перепадавшие ясные ночи, несмотря на июль, сопровождались морозами (до -5°), по утрам тогда падал иней, стоячая вода покрывалась льдом. Сырость всюду была ужасная. Спали мы на мокрых войлоках, носили мокрое платье. Оружие наше постоянно ржавело; собираемые в гербарий растения невозможно было просушить; вьюки и войлочные седла верблюдов также почти не переставали мокнуть и чрез то значительно прибавляли своей тяжести.
   Еще сильнее отзывались все эти невзгоды на казаках. На бивуаке двое из них ежедневно пасли караванных животных, нередко под проливным дождем или сильной метелью. Дежурный и повар на таком же дожде или снеге варили чай и обед. Наконец, после всех дневных трудов, измокшие, озябшие и усталые казаки становились поочередно, обыкновенно также при непогоде, на две смены ночного караула.
   Достаточно мучений приносила казакам и возня с единственным топливом здешней местности - аргалом диких яков или хуланов. Смачиваемый постоянными дождями, этот аргал вовсе не горел. Приходилось разламывать его на кусочки и урывками просушивать на солнце, которое, изредка проглядывая, жгло довольно сильно. Такой полусухой аргал собирался потом в мешки и сохранялся, как драгоценность. Его подбавляли в аргал сырой и раздували огонь кожаным мехом. Обыкновенно при подобной процедуре требовалось более часа времени, чтобы вскипятить чай. Когда же падал снег или дождь, то приходилось иногда делать из войлока навес над очагом и возиться вдвое дольше с раздуванием того же аргала. Случалось, что на такую работу ночные караульные употребляли почти целую ночь. Словом, служба казаков теперь была до крайности тяжелая, но они, как и прежде, держали себя молодцами и честно исполняли свой долг.
   Теперь о больших озерах верхней Хуан-хэ.
   Большие озера верхней Хуан-хэ. В предыдущей главе говорено было, что Желтая река, образовавшись из ключей и речек Одонь-тала, вскоре затем проходит через два большие озера. В них скопляются воды значительной площади верховья новорожденной реки и сразу увеличивают ее размеры. Оба эти озера издревле известны китайцам под именами - западное Цзярын-нор и восточное Н'орин-нор. Но так как положение тех же озер на географических картах правильно установлено не было и никем из европейцев они не посещались, то, по праву первого исследователя, я назвал на месте восточное озеро Русским, а западное - озером Экспедиции. Пусть первое из этих названий свидетельствует, что к таинственным истокам Желтой реки впервые проник русский человек, а второе - упрочит память нашей здесь экспедиции, которая, как будет рассказано ниже, оружием завоевала возможность научного описания тех же озер (28).
   Оба они лежат на абсолютной высоте 14 тыс. футов рядом друг с другом и разделяются лишь горным перешейком, шириною верст на десять, местами быть может и менее. По величине как то, так и другое озера имеют около 130 верст в окружности. Формой своей каждое из них образует неправильную, напоминающую эллипсис фигуру, с той разницей, что оз. Экспедиции вытянуто по направлению от запада к востоку, Русское же от юга к северу. Берега обоих озер почти сплошь гористы и значительно изрезаны, в особенности в южной части оз. Русского. Здесь же лежат три маленьких островка; два других, несколько больших, находятся близ западного берега оз. Экспедиции. Береговые горы не поднимаются, сколько можно судить на-глаз, выше 400-600 футов над уровнем обоих озер. Эти горы то подходят к самому берегу и образуют здесь небольшие скалистые (сланец) мысы, то отступают немного в сторону, окаймляя котловины некогда бывших заливов тех же озер, ныне обыкновенно занятые небольшими высыхающими озерками. Там где горы не придвигаются к самим озерам, по их берегам тянется наносный увал от 7 до 10, местами же от 15 до 20 футов высотой. Глубина описываемых озер, вероятно, не особенно велика; измерить ее, хотя бы недалеко от берега, мы не могли без лодки. Вода совершенно пресная. Ее температура во второй половине июля колебалась (у берегов) между ,5° и ,8°.
   В оз. Экспедиции впадают с севера, кажется, две, быть может, порядочные речки {Хорошо рассмотреть нельзя было с южного берега; на северном же берегу мы не были.}; с запада в него вливается р. Салома, т. е. новорожденная Хуан-хэ. Эта последняя вытекает вновь из восточной заливообразной части того же озера и, прорвав гористый перешеек, впадает в северную часть оз. Русского. Последнее принимает сверх того на юго-западе р. Джагын-гол и рядом другую, пока безыменную, приходящую с юга. Обе эти реки, равно как и Хуан-хэ в оз. Эспедиции, окрашивают летом своей мутной, почти желтой, водой широкую (5-6 верст в поперечнике) полосу вдоль южных берегов обоих озер; остальная же их вода светлая, темнозеленого цвета {Вероятно, такой же мутной полосой обозначается и в северной части оз. Русского протекающая здесь вода Хуан-хэ.}.
   Однако, несмотря на обилие воды, притекающей в особенности летом в описываемые озера, оба они, подобно многим другим озерам Внутренней Азии, уменьшаются в своих размерах, другими словами усыхают. Наглядно об этом свидетельствуют: постепенно высыхающие озерки в береговых котловинах, некогда также бывших заливами, обширные болота по р. Салома, в низовьях Джагын-гола и соседней при устье ему речки, наконец, береговые увалы как нынешний, так и прежние; следы последних местами можно заметить в некотором расстоянии от настоящей береговой черты.
   Желтая река окончательно выходит из озер в северо-восточной части оз. Русского. Далее эта река называется тангутами Ма-чю; стремясь к востоку, она делает крутую дугу (вероятно, не столь большую, как обыкновенно изображают на картах) для обхода вечноснегового хребта Амне-мачин, прорывает поперечные гряды Куэн-люня и направляется в пределы собственно Китая. Неизвестные ныне части описываемой реки лежат от выхода ее из оз. Русского до устья р. Чурмын, где мы были в 1880 г. На этом протяжении, занимающем (не считая мелких извилин течения), вероятно, около 400 верст, Хуан-хэ спадает на 4 800 футов {Уровень Желтой реки при устье р. Чурмын лежит на абсолютной высоте 9 200 футов ("Третье путешествие", стр. 341); вообще о верхней Хуан-хэ см. там же, главы XV и XVI.}. Большая часть такого падения, несомненно, приходится на прорывы горных хребтов, где течение Желтой реки, сколько нам приходилось видеть при третьем путешествии, чрезвычайно стремительное (29).
   Окрестности описываемых озер, как выше было сказано, гористы, но ближайшие горы не высоки, имеют мягкие формы, луговые скаты и почву глинисто-песчаную; подножный корм отличный, в особенности на оз. Русском. Здесь по горам в изобилии растут злаки: Ptilagrostis mongolica var., Ptilagrostis n. sp. [птилагростис], Avena n. sp. [овсюг], Elymus n. sp. [колосник], Triticum cristatum? [пырей гребенчатый], Trisetum n. sp., Poa? sp., Poa trivialis [мятлики], Elymus junceus [колосник]; два последние встречаются кустиками по берегу самого озера; там же и кустарниковый чернобыльник (Artemisia laciniata?), а по небольшим скалам - ломонос (Glematis Orientalis var.), очиток (Sedum Rhodiola) и лук (Allium monadelphum). По горным склонам в половине июля цвели: синяя и палевая генцианы (Centiana n. sp.), альпийская астра (Aster alpinus), темнорозовый и желтый мытники (Pedicularis labellata, Pedicularis n. sp.?), палевый Oxytropis sp., синий лук (Allium cyaneum), зеленоцветный прикрыт (Aconitum Anthora), два вида чернобыльника (Artemisia rupestris?, А. macrobotrya?), Saussurea apus var., Saussurea n. sp. [соссюрея]; местами обилен был также мышьяк (Thermopsis alpina), уже отцветший. По береговым мото-ширикам, которые здесь выглядят лучше и покрыты другим видом тибетской осоки (Kobresia digyna n. sp.), в это время красовались: золотисто-желтые Cremanthodium plantaginoides и Cremanthodium lineare, Saussurea pygmaea, Saussurea uniflora var. pumila и камнеломка (Saxifraga hirculus var. vestita). Из кустарников по горам встречались лишь низенькие (в 1/2 фута) кустики белолозника (Eurotia? n. sp.); кроме того, на западном берегу оз. Экспедиции мы нашли небольшую песчаную площадку, поросшую тальником (Salix sp.) от 1 до 2 реже до 3 футов высотой, да на р. Салома встретили крошечную (1/3-1/2 футов) облепиху (Hippophae rhamnoides). Однако, несмотря на прекрасные пастбищные места, тангуты на тех же озерах не живут, быть может по причине сравнительно открытой местности, не представляющей надежного убежища при постоянных взаимных грабежах.
   Рыбы в обоих озерах очень много; вероятно, здесь те же виды, которые водятся в р. Салома и Джагын-гол {Поименованные в предыдущей главе; в самых озерах рыбы мы не добыли.}; быть может, есть и новые.
   Из водяных птиц много гнездится индийских гусей (Anser indicus) и частью больших крохалей (Mergus merganser); обильны также речные крачки (Sterna hirundo) и обыкновенные чайки (Larus brunneicephalus); нередки чайка-рыболов (Larus ichthyaetus), чайка серебристая (Larus argentatus?), бакланы (Phalacraccrax carbo) и турпаны (Casarca rutila); но уток летом нет вовсе. По береговым болотам много куликов-красноножек (Totanus calidris), а по степным местам - тибетских жавороночков (Calandrella thibetana). Вообще орнитологическая фауна здесь бедная, как и во всем Тибете. Из насекомых в половине июля мы встретили по берегам описываемых озер множество каких-то некусающихся мошек; на мото-шириках, так же как по Джагын-голу, местами чрезвычайно обильны были черные гусеницы, обыкновенно дочиста поедавшие тибетскую осоку.
   Нападение тангутов. Пробравшись вниз по Джагын-голу, мы разбили 11 июля свой бивуак на правом берегу этой реки, там, где слева в нее впадает протока из оз. Экспедиции. Впереди нас виднелись обширные болота, следовательно, необходимо было разъездом осмотреть местность. На такую разведку отправился на следующий день В. И. Роборовский с двумя казаками. Сам же я ездил за день перед тем на оз. Экспедиции; теперь решил вновь отправиться туда с двумя казаками и проехать возможно дальше по перешейку, разделяющему оба озера. Поездка моя рассчитывалась на двое суток, но Роборовский должен был в тот же день возвратиться к бивуаку. Ранним утром мы направились каждый в свою сторону. Однако мне скоро пришлось вернуться, ибо вода в Джагын-голе ночью много прибыла, так что переправа вброд, несмотря на старательные поиски, оказалась невозможной. Удовольствовался я лишь тем, что проехал немного вниз по Джагын-голу и с небольшой там горки сделал буссолью засечки ближайших частей оз. Русского; пробраться к нему также было невозможно по топким болотам. Перед вечером возвратился Роборовский с известием, что пройти напрямик через болота и через реку, по ним протекающую, нельзя; нужно будет двигаться в обход вверх по этой реке. Вместе с тем Роборовский сообщил, что видел большую партию тангутов, расположившихся на ночлег верстах в двадцати от нашего бивуака. Предполагая, что это был проходящий караван, я не обратил на такое известие особенного внимания, тем более, что по ночам мы имели возле себя оружие наготове, казаки держали караул, и обе наши собаки отлично сторожили.
   Наступившая теперь ночь была облачная и очень темная; прошла она благополучно; только собаки сильно лаяли, но часовые наши этим не тревожились, предполагая, что кругом бивуака бродят дикие яки, которых днем очень много паслось по окрестным долинам. На рассвете дежурный казак разбудил Козлова посмотреть показание термометра и побудил также своих товарищей, чтобы вставать; сам же пошел к огню и начал раздувать его ручным мехом. В эту минуту вдруг послышался лошадиный топот, и тотчас же часовой увидел большую толпу всадников, скакавших прямо на наш бивуак; другая куча неслась на нас сзади. "Нападение!" - крикнул казак и выстрелил. Тангуты громко, но как-то пискливо, загикали и пришпорили своих коней. В один миг выскочили мы из обеих палаток и открыли учащенную пальбу по разбойникам, до которых в это время расстояние было около полутораста шагов. Не ожидая подобной встречи и, вероятно, рассчитывая застать нас врасплох спящими, тангуты круто повернули в стороны и назад от нашего бивуака. Мы провожали негодяев частой пальбой. К сожалению, утро стояло серое и еще слабо рассвело, так что нельзя было метко прицелиться, в особенности вдаль. Однако возле нашего бивуака валялись две убитые лошади и один убитый тангут. Кроме того, видно было, как падали и другие разбойники, но их ловко подхватывали с собой товарищи. Таков обычай у тангутов, промышляющих грабежами. По их поверью, если убитый не будет привезен домой в свою палатку {Где труп все-таки выбросят на съедение грифам и волкам.}, то его душа станет вредить всему хонгуну. Над товарищами погибшего наряжается в данном случае строгое следствие. Во время стрельбы и суматохи восемь наших верховых лошадей, именно те, которые были куплены в бассейне Ды-чю, услыхав знакомое гиканье и испугавшись пальбы, сорвались с привязей и удрали к тангутам; еще одна лошадь оказалась раненной в живот, так что пришлось ее дострелить.
   Выбравшись из сферы наших выстрелов, разбойники разделились на несколько куч и с вершин ближайших холмов стали за нами наблюдать. Мы же прочистили свои винтовки, напились чаю, завьючили верблюдов и решили сами теперь напасть на тангутский бивуак, перекочевавший ночью не далее как верст на шесть от нашей стоянки. Необходимо это было сделать, чтобы отогнать негодяев от близкого соседства и отбить у них охоту к дальнейшим на нас нападениям.
   Лишь только караван наш двинулся в направлении тангутского бивуака, все до единого разбойники мигом поскакали на свое стойбище. Мы продолжали медленно туда двигаться с винтовками в руках, с револьверами на поясе и с сотней боевых патронов у каждого в запасе; вьючные верблюды и уцелевшие верховые лошади шли плотной кучей. Когда таким образом мы приблизились к стойбищу разбойников версты на две, то в бинокль видно было, что вся их ватага, человек около 300, выстроилась впереди бивуака верхом в линию; сзади же стояли кучей запасные и вьючные лошади. Казалось, что тангуты решили дать нам отпор, но не тут-то было. Подпустив нас еще немного, разбойники повернули своих коней и ну удирать. Но так как позади тех же разбойников протекала непроходимая вброд река, то они вынуждены были двинуться наискосьмимо нас в расстоянии около версты. Тогда, видя, что тангуты уходят, догнать же их нам невозможно, я решил палить отсюда, и раз за разом мы пустили 14 залпов. Несмотря на дальнее расстояние, пули наши ложились хорошо в кучу всадников, которые в топи мото-шириков не могли быстро ускакать. Наконец, тангуты вышли за предел самого дальнего полета наших пуль, и мы прекратили стрельбу. Всего, как теперь, так и утром, нами было выпущено около 500 патронов. Число же убитых и раненых разбойников

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 271 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа