Главная » Книги

Раскольников Федор Федорович - Кронштадт и Питер в 1917 году, Страница 6

Раскольников Федор Федорович - Кронштадт и Питер в 1917 году


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

перед широкими массами - с балкона, повседневно - с угловой каменной беседки сада Кшесинской на перекрестке Большой Дворянской улицы и Кронверкского проспекта. Здесь особенно часто подвизался Сергей Богдатьев. Бывало, зайдешь в ЦК или ПК, пробудешь там часа два, разрешишь кучу вопросов, переговоришь с десятком товарищей, возвращаешься домой и видишь: Сергей Богдатьев, раскачивая головой, все еще продолжает свою речь на богатую, поистине неисчерпаемую тему "О текущем моменте".
   Аудитория этих уличных митингов перед домом Кшесинской по своему социальному составу резко делилась на две категории. Большую часть составляли рабочие, специально пришедшие с далеких окраин или откуда-нибудь с глухих улиц Петербургской и Выборгской стороны. Они сходились сюда поучиться политической грамоте, послушать своих большевистских ораторов. [129]
   Другая часть аудитории состояла из любопытствующих обывателей - буржуа. Это был текучий, ежеминутно менявшийся состав, слушавший ораторов рассеянно, внутри негодовавший, но обычно не смевший поднять своего голоса.
   Но 5 июля в беседке (выстроенной любовнице царя для отдохновения) вместо привычного оратора стоял пулеметчик с пулеметом.
   Не поднимаясь наверх, я прямо прошел в помещение Военной организации. Здесь уже были фактический председатель "военки" Подвойский, прапорщик Дашкевич, Томский, Еремеев и еще несколько ответственных партийных работников. Они сейчас же передали мне упорно циркулирующие слухи о готовящемся на нас нападении со стороны Временного правительства. Словно для иллюстрации момента, Константин Степанович, волнуясь, но не спеша и не упуская характерных деталей, рассказал о происшедшем накануне у него на глазах разгроме газеты "Правда".
   Выяснилось, что ввиду общей тревожной атмосферы и реальной возможности новых погромов ЦК принял решение, предлагающее рабочим, солдатам и матросам оставаться в своих помещениях, но быть наготове по первому зову выйти на улицу. Перед Военной организацией прежде всего стал на очередь вопрос о подготовке самообороны на случай нападения и выборе коменданта дома Кшесинской. На эту должность Военная организация выдвинула меня.
   Я тотчас же приступил к осмотру наших боевых сил и средств. У подъезда стоял грозный зашитый в броню автомобиль с надежной командой. Затем я осмотрел "пулеметные позиции": один пулемет, как уже отмечалось, располагался в угловой беседке, другой - на крыше. Угол обстрела у обоих был достаточно велик: он захватывал всю Троицкую площадь, Троицкий мост, часть Александровского парка, Кронверкского проспекта и Большой Дворянской. Третий пулемет находился внутри помещения, на нижней площадке лестницы.
   Ввиду того что никаких агрессивных намерений мы не имели, единственной задачей пулеметчиков и команды броневика являлась оборона здания, где хранились все документы и архивы партии. Я приказал им: первыми огня не открывать. Даже в случае появления толпы или [130] военного отряда следовало подпустить их ближе и начать обстрел лишь после того, как определенно обнаружатся враждебные намерения.
   Потом мной был собран в нижнем зале внутренний гарнизон дома Кшесинской, состоявший главным образом из кронштадтских моряков, накануне вместе с нами прибывших в Петроград. Им тоже объяснил наши военные задачи.
   Настроение у кронштадтцев было отличное. Все горели желанием дать бой сторонникам Временного правительсва. Однако мы располагаем незначительными силами и даже к защитным действиям недостаточно подготовлены. Необходимо было наладить связь с соседними частями, условиться относительно поддержки с их стороны, недостаток живой силы возместить техническим усилением нашей примитивной крепости.
   Я попросил Семена Рошаля как хорошего агитатора съездить в казармы Гренадерского полка и в Петропавловскую крепость для того, чтобы распропагандировать этих наших соседей и создать из них прочных союзников, готовых в трудный момент прийти к нам на выручку. Одновременно послал бумагу в Кронштадтский исполком с просьбой немедленно выслать нам несколько орудий с полным комплектом снарядов.
   Как раз около этого времени в дом Кшесинской зашли двое матросов с Морского полигона и сами вызвались экстренно доставить на грузовике несколько легких орудий из своей части. Я охотно ухватился за это предложение. Отсутствие артиллерии было самым уязвимым местом нашей обороны.
   Кто-то сообщил, что в окнах большого дома на противоположном берегу Невы выставлены пулеметы и наведены на дом Кшесинской. Другие товарищи передавали, что они видели колонну бронированных автомобилей, направлявшихся в нашу сторону. Были получены также известия о приближении казачьих разъездов.
   Ввиду таких угрожающих симптомов тов. Еремеев и мой брат Ильин-Женевский поехали объясняться с командующим войсками Петроградского округа генералом Половцевым. В это время вернулся из агитационного объезда гренадеров и петропавловцев Семен Рошаль. Он был в радужном настроении и заверил, что солдаты все, безусловно, наши, поддержка с их стороны [131] обеспечена. А в Петропавловской крепости нашлись даже офицеры, сочувствующие большевикам.
   Тут мне попался на глаза номер бульварной антисемитской газеты "Живое слово", сделавшей своей специальностью травлю товарищей, имевших партийные псевдонимы. Раскрыв хулиганский листок, я прочел там гнусное обвинение против В. И. Ленина за подписью Алексинского и Панкратова. Грубо сфабрикованная фальшивка имела целью морально очернить и политически убить нашу партию{49}. Но тогда еще никто не полагал, что на этих сфальсифицированных документах либеральные адвокаты Керенский и Переверзев, объединившись со следователями царской юстиции, создадут против партии гнуснейшее дело, которое в конечном счете только открыло массам глаза и ускорило Октябрьскую революцию.
   Днем в комнату, где я работал вместе с другими товарищами, зашел знакомый мне по Гельсингфорсу военный моряк Ванюшин, член Центробалта. Он сообщил, что сейчас уезжает в Гельсингфорс, и спросил, нет ли у меня каких-нибудь поручений. Я написал и передал ему бумагу в Центробалт с просьбой выслать в устье Невы небольшой военный корабль типа миноносца или канонерской лодки. У меня было твердое убеждение, что достаточно ввести в устье Невы один военный корабль, чтобы решимость Временного правительства пала. Конечно, в боевом отношении одна канонерка не ахти какая сила, но здесь шла игра на психологию.
   Тов. Ванюшин обещал мое письмо немедленно передать по назначению. В результате, начав работу в качестве коменданта дома Кшесинской, я фактически превратился в нелегального командующего войсками.
   Впоследствии на допросах царские следователи, поступившие на службу к Переверзеву и Зарудному, предъявляя мне мои же предписания с требованием на орудия и с вызовом кораблей, усматривали в этом юридические основания для того, чтобы квалифицировать события 3-5 июля как вооруженное восстание. Но эти [132] их бредни нетрудно было опровергнуть тем, что если бы мы действительно подняли вооруженное восстание, то у нас хватило бы здравого смысла и знания тактики уличного боя, чтобы не идти стройными колоннами, а рассыпаться в цепь. Конечно, с моей стороны были сделаны некоторые военные приготовления, но только на случай самообороны, так как в воздухе пахло и порохом, и погромами. Однако этим мерам военной предосторожности не пришлось быть проверенными в деле, на боевой практике.
   Вернувшись от Половцева, тов. Еремеев рассказал нам, что генерал, немедленно приняв его и Женевского, настойчиво уверял их в отсутствии каких бы то ни было планов, сулящих репрессии нашей партии. И в самом деле, 5 июля генерал Половцев атаки на нас не повел. Он предпочел отложить ее на один день, чтобы, дождавшись новых подкреплений с фронта, разом нанести "сокрушительный" удар. Но своими лживыми уверениями генералу никого не удалось обмануть.
   Из ЦК было получено новое постановление, объявлявшее демонстрацию законченной и призывавшее всех участников к ее прекращению. Напряженная атмосфера несколько разрядилась.
   Подвойский предложил мне и Рошалю объехать кронштадтцев. Мы сели в автомобиль, только недавно приобретенный партией, и выехали, нагрузившись консервами и хлебом. К нам присоединился еще третий кронштадтец - анархист Ярчук, случайно в это время зашедший в дом Кшесинской.
   Мы начали с Морского корпуса, затем проехали к Дерябинским казармам, в Галерную гавань.
   Как только наш автомобиль показывался в воротах, к нему со всех сторон сбегались кронштадтцы. Машина превращалась в трибуну, и мы делали краткие сообщения о политическом положении и о только что принятом решении партии.
   Авторитет партии большевиков действовал неотразимо. Почти единодушно кронштадтцы согласились возвратиться на Котлин. Больше всего затруднений нам пришлось испытать в доме Кшесинской, где мы устроили собрание, уже закончив свой объезд. Здесь были размещены исключительно моряки. Стоя в центре военных приготовлений и возбужденные этой атмосферой осажденного [133] лагеря, они, естественно, жаждали борьбы. Их революционное нетерпение подсказывало им безумную в данных условиях мысль о немедленном захвате власти.
   В доме Кшесинской нам не только задавали вопросы, но мы встретились там с прямой критикой нашей позиции и даже резкими возражениями. Наши оппоненты недоумевали: как это можно вернуться в Кронштадт, не утвердив в Петрограде Советскую власть. Возражали исключительно анархисты и беспартийные.
   Анархистам дал хорошую отповедь их собственный вожак Ярчук. Он тоже считал тогда невыгодным и обреченным на поражение выступление в целях захвата власти.
   Когда у нас велись эти жаркие споры с партизанами неумеренной левизны, занимавшими позицию "левее здравого смысла", из Кронштадта прибыла делегация Исполнительного комитета. Оказывается, получив мою утреннюю записку о высылке артиллерии и уже сделав все распоряжения о погрузке орудий, товарищи решили точно выяснить требуемый калибр и количество нужных пушек. С другой стороны, исполком интересовался их назначением и запрашивал, нет ли надобности в вооруженных бойцах. Для наведения этих справок и общей информации о питерских событиях была сформирована специальная комиссия, в которую вошли Ремнев, Альниченков и еще несколько товарищей. Застав нас на митинге в доме Кшесинской, они попросили слова и своим выступлением облегчили нашу работу. В результате, когда дело дошло до голосования, подавляющее большинство товарищей поддержало резолюцию ЦК.
   Но приезд Ремнева и Альниченкова имел не только информационно осведомительную цель. Они привезли с собой и повелительное требование Кронштадтского исполкома о немедленном освобождении всех кронштадтцев, арестованных за последние два дня. Рошаль и я присоединились к делегации, и мы все вместе отправились на набережную Невы. Там сели на маленький катер, доставивший товарищей из Кронштадта, и пошли вверх по Неве - снова к Таврическому дворцу. Ошвартовавшись у какой-то дровяной баржи, по нескольким узким качающимся сходням выбрались на пустынную набережную и всякими закоулками вышли [134] на Шпалерную улицу почти напротив дворца.
   В помещении Совета мы узнали, что сейчас происходит заседание военной комиссии. Оттуда к нам вышел меньшевик Богданов.
   Мне приходилось с ним встречаться в День рабочей печати, 22 апреля 1914 года. Он, будучи ликвидатором, выступал тогда моим оппонентом в пролетарском клубе "Наука и жизнь".
   Несмотря на взаимную неприязнь, Богданов встретил нас с какой-то странной покровительственной улыбкой. Мы потребовали освобождения наших арестованных товарищей. Он обещал, что это будет сделано, и тут уже, со своей стороны, как контртребование выдвинул вопрос о разоружении находящихся на свободе кронштадтцев.
   Мы с негодованием ответили, что об этом не может быть и речи. Но Богданов с притворно участливым видом стал убеждать:
   - Если кронштадтцы станут возвращаться домой с винтовками в руках, то Петроградский Совет не может нести ответственности за безопасность их следования на пристань. Имейте в виду огромную ненависть к кронштадтцам среди некоторых частей гарнизона.
   Потом в виде компромисса предложил произвести сдачу оружия в присутствии представителей Петроградского Совета с гарантией, что после посадки кронштадтцев на пароход оно полностью будет возвращено им.
   Мы могли согласиться только на то, что кронштадтцы до пристани пройдут по городу без оружия. Они сложат его на подводы и повезут впереди себя. Богданов обещал дать ответ и ушел в соседнюю комнату, где происходило заседание пресловутой военной комиссии. Через несколько минут он вернулся и заявил, что наши условия приняты.
   Казалось, что вопрос разрешен и соглашение достигнуто. Но не тут-то было. Нас самих пригласили в военную комиссию.
   Мы вошли в комнату, где происходило заседание. Там стоял большой стол в форме буквы "П", накрытый казенным сукном. За столом сидели председатель комиссии меньшевик Либер и члены ее - Войтинский, Богданов, Суханов, а также еще несколько молодых людей в офицерской форме, фамилий которых я не знал. [135]
   Либер, едва скрывая свой гнев, обратился к нам с категорическим требованием разоружения кронштадтцев. Мы искренне удивились:
   - Ведь только что с товарищем Богдановым достигнуто соглашение на этот счет.
   Но Либер, не обращая внимания на наши слова, в еще более резкой форме повторил свое требование. Его темные глаза от злобы налились кровью.
   - У нас нет от товарищей полномочий на обсуждение вопроса об их разоружении, - хладнокровно ответили мы.
   Тогда Либер, весь корчась от ненависти, заявил:
   - Военная комиссия предъявляет вам ультиматум: к десяти часам завтрашнего дня вы должны сообщить окончательное ваше решение.
   Не дав никакого ответа, мы вышли в соседнюю комнату и приступили к обсуждению создавшегося положения. Не успели еще ни до чего договориться, как нас снова позвали в военную комиссию и Либер торжественно возвестил:
   - Срок ультиматума сокращен: через два часа комиссия ждет вашего ответа.
   Мы заявили протест и подчеркнули, что такая непоследовательность военной комиссии в переговорах с нами является издевательством. За два часа нет физической возможности выяснить мнение кронштадтцев, размещенных в разных концах города.
   Едва мы успели скрыться за дверью, как нас в третий раз пригласили в комиссию.
   Тот же Либер вместо прокурорского тона уже принял тон палача, готового повесить свою жертву. Он заявил нам, что срок ультиматума аннулируется вовсе и мы должны дать немедленный ответ. Мы с негодованием отвергли это требование и удалились.
   Вся эта процедура, обставленная мрачной таинственностью и конспирацией, напомнила средневековые судилища отцов-инквизиторов. Быстро менявшиеся решения производили такое впечатление, словно они выносились по подсказке каких-то закулисных суфлеров. Очевидно, срок ультиматума уменьшался в прямой зависимости от увеличения прибывающих с фронта контрреволюционных войск. Меньшевистско-эсеровский ареопаг, вероятно, был связан исправным телефонным [136] кабелем с военными штабами Временного правительства.
   Обсудив положение, мы решили немедленно разослать товарищей по казармам и предупредить кронштадтцев о готовящемся насильственном разоружении. К счастью, большинство из них уже успели уехать частично еще ночью 4 июля, а частично 5 июля после нашего посещения казарм и объявления конца демонстрации. Остались только те, кто были размещены в Петропавловской крепости и в доме Кшесинской для охраны партийного помещения.
   Мы с Рошалем пошли хлопотать о пропусках, разрешающих хождение по городу. В выдаче таких пропусков нам сперва отказали под предлогом невозможности поручиться за нашу безопасность, но затем все-таки выдали.
   Во время этих хлопот мы снова увидели Суханова. Он стоял, прислонившись к высокой изразцовой печке, в позе мрачного раздумья.
   Зная межеумочную позицию, занятую Сухановым с первых дней революции, я все же уважал его за несомненный ум и выдающуюся роль, которую он сыграл во время войны. Это был один из немногих легальных журналистов, сумевший в период 1914-1916 гг. найти фарватер между цензурными рифами и выступить с сильными, содержательными статьями антивоенного характера. На этой почве еще в начале 1916 года я сошелся с Сухановым и в те короткие промежутки, которые мне предоставляла военная служба, охотно встречался с ним.
   Но сейчас, словно поставив крест на своем прошлом, Суханов действовал во вред революции. С упорством и настойчивостью Пенелопы он распускал все то, что ему удалось напрясть во время войны.
   С места в карьер Суханов высказал нам несколько ядовито желчных интеллигентских упреков по поводу демонстрации и предупредил, что при выходе на улицу нас могут арестовать. О том же самом говорила Рошалю и Мария Спиридонова.
   Но на улице нас никто не тронул. Очевидно, наш арест решили отложить.
   Пройдя немного вместе, мы разошлись. Кругом было пусто. Даже милиционеры куда-то скрылись. Мои шаги отдавались гулким эхом. [137]
   Между Пантелеймонской и Бассейной улицами, напротив длинного здания артиллерийской казармы, стоял какой-то патруль и проверял документы. Только передо мной там кого-то задержали. Я сделал независимый вид и как ни в чем не бывало прошел мимо. Офицер проводил меня пристальным взглядом, но документов не спросил. Спасла морская офицерская фуражка и черная форменная накидка.
   4. Возвращение в Кронштадт
   Утром 6 июля на каждом перекрестке только и слышно было, как ругают большевиков. Открыто выдавать себя на улице за члена нашей партии стало небезопасно. Даже мелкобуржуазное мещанство Песков после трехдневного вынужденного затворничества на все лады поносило участников демонстрации.
   Настроение было нерадостное. Мы отдавали себе ясный отчет в том, что в ближайший период партии предстоит пройти через полосу ожесточенных гонений. Неистовее озлобление охватило не только обывательские массы. Меньшевики и эсеры тоже лезли на стену, негодуя по поводу "самочинной демонстрации". Наше выступление характеризовалось ими как "раскол демократии", хотя только слепой мог не заметить, что пресловутая "единая демократия" и без того трещала по всем швам, была мифом.
   Много злобы накипело против нас у социал-предателей за бурный отрезок времени с февраля по июль. Им нужен был только предлог, чтобы приговорить нашу партию к политической смерти. Июльская демонстрация дала им этот вожделенный повод.
   Около 3 часов дня я направился к Выборгской стороне. На углу купил свежий номер "Вечернего времени". На первой его странице мне бросилось в глаза фантастическое сообщение об отъезде В. И. Ленина в Кронштадт под моей непосредственной охраной. Досужий корреспондент не скупился на описание деталей, и это придавало злостному вымыслу внешне правдоподобный вид.
   На Бассейной и Невском не было заметно никаких следов нашей демонстрации. После стрельбы последних двух дней, разогнавшей обывательскую толпу, как воробьев, [138] по домам, улицы снова приняли мирный характер. Узнав от своих кухарок о наступившем успокоении, буржуа высыпали из хмурых домов на тротуары и площади, пригретые ласковым летним солнцем.
   На Выборгской стороне мне пришлось увидеть один из полков, явившихся на усмирение Петрограда. Он длинной лентой вытянулся по Симбирской улице, загибаясь своим обозом к Литейному мосту. Было странно видеть этих запыленных, заросших бородами фронтовиков не на ухабистой проселочной дороге, а на каменной мостовой рабочего квартала.
   Как часто бывает во время движения воинской части по улицам большого города, полк вдруг остановился. Солдаты усталыми жестами стирали пот со своих загорелых лбов Я внимательно всматривался в лица. На них отражалось крайнее физическое изнеможение и близкое к бесчувствию равнодушие. Видно, Временное правительство вызвало полк издалека и в самом срочном порядке. Это были типичные рядовые, солдаты-массовики. Ничего специфически контрреволюционного, ничего бесшабашно казацкого в их внешности не было. Недаром большинство таких вот частей вскоре перешло на нашу сторону и приняло участие в Октябрьской революции, целиком растворившись в питерском гарнизоне.
   На виду у солдат, среди которых никто, разумеется, не мог узнать меня, я завернул во двор, внутри которого, в квартире моей матери, всегда останавливался, когда приезжал из Кронштадта. На этот раз застал там Семена Рошаля, Л. Н. Александри и моего брата А. Ф. Ильина-Женевского.
   Женевский рассказал о событиях в Петропавловской крепости, откуда он только что вернулся, о бескровном занятии ее, а также дома Кшесинской войсками Временного правительства и разоружении не успевших уехать из Питера последних кронштадтцев.
   Перед нами встал вопрос о нашей будущей работе. Я решил возвратиться в Кронштадт, а Рошалю посоветовал перейти на нелегальное положение ввиду особенно ожесточенной травли его буржуазной печатью. Обезумевшая в те дни обывательская публика легко могла узнать Семена и учинить самосуд.
   Семен был мгновенно переодет. Вместо обычной кепки [139] задорного вида ему дали более респектабельную шляпу. Нашлось и приличное пальто. Изменив, насколько было возможно, свою наружность и пригладив непокорные черные волосы, Рошаль уехал вместе с Александри, который взялся поселить его нелегально где-то в Новой Деревне.
   Я опять заночевал в Питере и лишь на следующее утро, 7 июля, по Балтийской железной дороге выехал в Кронштадт. Намеренно выбрал кружной маршрут, чтобы избежать проверки документов и возможного задержания. Аресты большевиков шли уже полным ходом.
   Расчет оказался верным: мне без труда удалось пробраться в Кронштадт. В Ораниенбауме, где происходит пересадка с поезда на пароход, не было никакого кордона. Только в Кронштадте, на пристани, в целях борьбы со шпионажем происходила обычная проверка паспортов. Но здесь меня уже не смели тронуть.
   В партийном комитете и в редакции "Голоса правды" все были на местах, но чувствовался некоторый упадок духа. Большему унынию поддались руководители-интеллигенты. Рабочие были сдержаннее и казались спокойнее. В типографии я заметил отсутствие тов. Петрова - высокого и худого, носившего пенсне наборщика, который обычно являлся ко мне в редакцию за рукописями.
   - А где же товарищ Петров? - спросил я его коллег.
   - Он все еще передает власть в руки Советов рабочих и солдатских депутатов, - ответили мне.
   Как оказалось, Петров вместе с другими кронштадтцами отправился в Питер и был там арестован.
   Тут же, в типографии, я сажусь писать бодрую статью о демонстрации, сдаю ее в набор, правлю гранки и сам читаю корректуру. В эти дни, когда "Правда" еще не оправилась от гнусного юнкерского погрома, когда политические условия Питера препятствовали возобновлению издания нашего центрального партийного органа, кронштадтские большевики спокойно выпускали свою газету и свободно писали в ней все, что хотели. Островное положение спасло от разгрома единодушный в своих настроениях красный Кронштадт.
   Конечно, питерские товарищи тотчас поспешили использовать эту трибуну. В нашу вольную типографию стали поступать из Питера статьи, которые без всякого [140] просмотра шли прямо в набор. А на следующий день большая часть отпечатанных ночью номеров газеты отправлялась на пароходе в Петроград. Для нужд самого Кронштадта оставлялась лишь небольшая партия. Несколько дней "Голос правды" - единственный большевистский орган - широко распространялся в рабочих кварталах столицы{50}.
   Поздно вечером в здании бывшего Морского собрания состоялось заседание Исполнительного комитета. Председатель исполкома Ламанов огласил только что полученную телеграмму, подписанную Керенским и требовавшую выдачи "зачинщиков" демонстрации, переизбрания Центробалта. Вот ее текст:
   "С начала революции в Кронштадте и на некоторых судах Балтийского флота под влиянием деятельности немецких агентов и провокаторов появились люди, призывавшие к действиям, угрожающим революции и безопасности родины. В то время когда наша доблестная армия, геройски жертвуя собой, выступила в кровавый бой с врагом, в то время когда верный демократии флот неустанно и самоотверженно выполнял возложенную на него тяжелую боевую задачу, Кронштадт и некоторые корабли во главе с "Республикой" и "Петропавловском" своими действиями наносили в спину своих товарищей удар, вынося резолюции против наступления, призывая к неповиновению революционной власти в лице поставленного демократией Временного правительства и пытаясь давить на волю выборных органов демократии в лице Всероссийских съездов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Во время самого наступления нашей армии начались беспорядки в Петрограде, угрожавшие революции и поставившие наши армии под удары врага. Когда по требованию Временного [141] правительства в согласии с исполнительными комитетами Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для быстрого и решительного воздействия на участвовавших в этих предательских беспорядках кронштадтцев были вызваны суда флота, враги народа и революции, действуя при посредстве Центрального комитета Балтийского флота, ложными разъяснениями этих мероприятий внесли смуту в ряды судовых команд. Эти изменники воспрепятствовали посылке в Петроград верных революции кораблей и принятию мер для скорейшего прекращения организованных врагом беспорядков и побудили команды к самочинным действиям: смене генерального комиссара Онипко, постановлению об аресте помощника морского министра капитана 1 ранга Дударова и к предъявлению целого ряда требований Исполнительному комитету Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
   Изменническая и предательская деятельность ряда лиц вынудила Временное правительство сделать распоряжение о немедленном аресте их вожаков, в том числе Временное правительство постановило арестовать прибывшую в Петроград делегацию Балтфлота.
   Ввиду сказанного выше приказываю:
   1) Центральный комитет Балтийского флота немедленно распустить, переизбрав его вновь;
   2) Объявить всем судам и командам Балтийского флота, что я призываю их немедленно изъять из своей среды подозрительных лиц, призывавших к неповиновению Временному правительству и агитирующих против наступления, представив их для следствия и суда в Петроград;
   3) Командам Кронштадта и линейных кораблей "Петропавловск", "Республика" и "Слава", имена коих запятнаны контрреволюционными действиями и резолюциями, приказываю в 24 часа арестовать зачинщиков и прислать их для следствия сюда, в Петроград, а также принести заверения в полном подчинении Временному правительству. Объявляю командам Кронштадта и этих кораблей, что в случае неисполнения моего приказа они будут объявлены изменниками родины и революции и против них будут приняты самые решительные меры. Товарищи! Родина стоит на краю гибели из-за предательства и измены. Ее свободе и завоеваниям революции [142] грозит смертельная опасность. Германские армии уже начали наступление на нашем фронте, каждый час можно ожидать решительных действий неприятельского флота, могущего воспользоваться временной разрухой. Требуются решительные и твердые меры к устранению ее в корне. Армия их приняла - флот должен идти с ней нога в ногу.
   Во имя родины, революции и свободы, во имя блага трудящихся масс призываю вас сплотиться вокруг Временного правительства и всероссийских органов демократии и грудью отразить тяжелые удары внешнего врага, охраняя тыл от предательских ударов изменников.
   Военный и морской министр А. Керенский".
   Этот истерически диктаторский приказ произвел в Кронштадте совсем не то впечатление, на которое уповали его авторы. Рассчитанный на устрашение, он на самом деле вызвал возмущение. Конечно, об арестах и выдачах руководителей демонстрации не могло быть и речи. В порядке прений я потребовал слова и с негодованием обрушился на Временное правительство:
   - Этот ультиматум является верхом контрреволюционного цинизма, ярким симптомом начавшейся реакции. Положившись на внешнее успокоение Петрограда, Временное правительство решило использовать благоприятный момент для серьезной борьбы с революционными настроениями Кронштадта и Балтийского флота. После Петрограда оно хочет разгромить все остальные базы революции. Резкий, запальчивый тон телеграммы как нельзя более напоминает наглые приказы и распоряжения усмирителей царских времен. Так же как при царизме во время рабочих волнений, среди масс ищут "зачинщиков". От красных кронштадтцев имеют бесстыдство требовать, чтобы они арестовали "смутьянов" и "подстрекателей", скрутили им руки к лопаткам и препроводили по начальству. Этому не бывать! На протяжении всей истории рабочего движения в России в ответ на подобные требования о выдаче "вожаков" бастовавшие рабочие всегда мужественно отвечали: среди нас нет зачинщиков, мы все являемся зачинщиками стачек! По их примеру мы обязаны дать такой же ответ. [143]
   В Центробалт мною было предложено снова избрать наших старых делегатов. Меня довольно дружно поддержали другие депутаты, и на все требования Керенского было отвечено категорическим отказом. Сторонники всех оттенков, всех направлений были единодушны. Впрочем, никого правее левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов у нас в Кронштадтском исполкоме вообще не водилось.
   Тогда же, 8 или 9 июля, в саду парткома состоялось общепартийное собрание кронштадтской организации. Все руководители демонстрации были встречены там с какой-то особенной задушевной теплотой. С докладами о 3-5 июля выступали тов. Флеровский и я.
   Настроение у всех было вполне удовлетворительным. Собрание приободрило еще больше. Появились улыбки, посыпались шутки. Было видно, что товарищи не предались отчаянию и не потеряли веру в будущее партии.
   Партийно-советская работа в Кронштадте шла по-прежнему, как и до демонстрации. Мирная жизнь вполне возобновилась. Только не устраивались митинги. Руководители Кронштадтского комитета сознавали, что в течение нескольких дней нужно дать людям отдохнуть и спокойно разобраться в своих обильных и многообразных впечатлениях. Первое широкое собрание комитет назначил на 13 июля в Морском манеже. Там я должен был прочесть лекцию о минувшей демонстрации, о ее политическом смысле и значении.
   Но, по не зависящим от меня обстоятельствам, лекция моя не состоялась.
   5. Арест
   В ночь на 13 июля, когда я уже спал на своем корабле "Освободитель", Покровский (левый эсер, член Кронштадтского исполкома) срочно вызвал меня в Совет и показал мне только что полученную телеграмму. Она была адресована на имя коменданта Кронштадтской крепости. Последнему предписывалось немедленно арестовать и доставить в Петроград Рошаля, Ремнева и меня. В телеграмме было добавлено, что в случае невыполнения приказа Кронштадт подвергнется блокаде и не получит ни хлеба, ни денег. [144]
   Покровский, видимо, растерялся и с волнением спрашивал моего совета. Я ответил, что, по моему мнению, всем кронштадтцам, подлежащим аресту, нужно добровольно явиться в Петроград для следствия и суда. Обосновывал это тем, что Временное правительство, вероятно, способно привести свои угрозы в исполнение. А поскольку дело обстоит так, мы не вправе подвергнуть риску голодной смерти и неизбежному в таком случае политическому разложению местный пролетариат и гарнизон.
   Правда, существовал еще и другой выход. Нам нетрудно было организовать побег в Финляндию. Но ведь против нас были выдвинуты чудовищные обвинения. Всей печатью и так называемым "общественным мнением" открыто делались намеки на наше сотрудничество с немцами в качестве их агентов. Именно это подсказывало мне необходимость добровольной явки. Такая мера казалась единственным способом самозащиты и реабилитации.
   Исключение я делал только для В. И. Ленина. Конечно, такому вождю партии, как Владимир Ильич Ленин, следовало всеми силами избегать тюрьмы, так как в тот момент в случае ареста самая жизнь его, несомненно, подвергалась серьезной опасности со стороны контрреволюционной камарильи. Кроме того, партия слишком долго ждала Ленина, достаточно бродила в потемках без его ясной и твердой тактики, чтобы она могла хоть на один день лишиться его руководства в столь трудное для революции время. Но нам остальным, как я полагал, надлежало предстать перед судом Временного правительства и превратить этот процесс в крупную политическую демонстрацию против буржуазного режима, разоблачить возмутительные приемы, применяемые им в борьбе против партии рабочего класса. Тогда мы все еще имели некоторое, правда небольшое, доверие к меньшевикам и правым эсерам, еще питали иллюзии насчет их минимальной политической чистоплотности.
   Покровский, сперва смущенный и волновавшийся, заметно обрадовался удобному выходу из положения. Я поинтересовался, каким образом секретное предписание об аресте, вместо того чтобы идти прямо к адресату, оказалось в наших руках. Выяснилось, что у адресата [145] телеграмма уже была, но комендант крепости принес ее в Кронштадтский Совет.
   Мы порешили на следующий день созвать пленум Совета. Тов. Ремнев казался угнетенным и во время всего разговора не проронил почти ни слова. Этот Ремнев прежде был пехотным подпоручиком и служил в Ладожском полку. На фронте примкнул к большевикам, и у него вышло крупное столкновение с начальством. Тогда он поехал в Кронштадт, чтобы доложить о положении своей части, как многие поступали в те дни, смотря на Кронштадт как на центральный очаг революции.
   Выше уже было сказано, что к нам неоднократно приезжали за помощью и советом из Донецкого бассейна, с разных фронтов, одним словом, со всех концов необъятной России. Конечно, кроме моральной поддержки, Кронштадт ничего дать не мог. В большинстве случаев дело ограничивалось только взаимной информацией: прибывшие делегаты освещали на митингах положение своего района и знакомились с ходом работ в Кронштадте, со взглядами его работников. Эти потоки гостей не иссякали. Почти всегда кто-нибудь из приезжих пользовался нашим гостеприимством. Ремнев тоже начал с доклада на Якорной площади. Но Кронштадт настолько пришелся ему по вкусу, что он решил остаться у нас для постоянной работы. Ему удалось поступить в машинную школу, где он и нашел временное убежище от преследований Временного правительства.
   После Октябрьской революции и позже, в ранний "партизанский" период гражданской войны, Ремнев командовал 2-й армией, действовавшей на Украине. Но в апреле или в мае 1918 года его арестовали по обвинению в бандитизме. Это был горячий и увлекающийся человек, у него отчетливо проглядывали черты авантюризма и в то же время страха за свою личную безопасность. Мне он всегда казался неуравновешенным, с расшатанными нервами. Как член партии, Ремнев был лишен всякой теоретической подготовки, но в машинной Школе, являясь единственным офицером-большевиком до Октябрьской революции, пользовался известной популярностью.
   В ту памятную ночь, закончив разговор с Покровским, я вместе с Ремневым поехал в машинную школу, чтобы предупредить товарищей о предстоящем аресте. [146] Ученики машинной школы были хорошие революционные матросы.
   Все спали, и нам пришлось устроить "побудку", чтобы поднять их с коек. Они тесным кольцом сгрудились вокруг нас. Встав на скамейку, я рассказал им о полученной телеграмме и объявил наше решение. По лицам и по отдельным возгласам было заметно, что многие не разделяют мнения о необходимости нам обоим (мне и Ремневу) ехать арестовываться в Питер. Пришлось выставить целый арсенал доводов, и только тогда наши оппоненты нехотя оставили свои возражения.
   Утром 13 июля у нас первоначально состоялось фракционное заседание. Я по-прежнему настаивал на явке в Петроград. Некоторые товарищи возражали. Однако мое предложение было принято. Ремнев открыто не выступал, но определенно склонялся в пользу побега. Даже после решения фракции он еще уговаривал меня бежать в Финляндию:
   - Катер с семью матросами команды уже стоит под парами. Бежим, а то нас убьют в Петрограде...
   Вскоре открылось заседание Совета. Покровский обрисовал положение, создавшееся в связи с получением ультимативной депеши. Я еще раз высказал свои доводы в пользу согласия на арест. Начались прения. Голоса разделились. Одни говорили в пользу нашего предложения, другие - против него. Запомнилась любопытная черточка. На прежних заседаниях Совета большей частью выступала одна и та же группа товарищей, слывших ораторами, а на этот раз один за другим занимали трибуну какие-то новые, никому не ведомые лица, нападавшие на нашу партию, вкривь и вкось критиковавшие ее политику и осуждавшие демонстрацию. Прежде они сидели спокойно, словно набрав в рот воды, не решались идти "против течения". Но теперь вдруг осмелели и, почувствовав временное ослабление нашей партии, сомкнутой колонной двинулись на приступ. За пять с половиной месяцев жизни Кронштадтского Совета впервые в нашей среде неизвестно откуда взялись новоявленные друзья Временного правительства. И последние часы перед тюрьмой нам пришлось посвятить полемике с этими неистовыми врагами большевиков.
   Подозрительные ораторы успеха не имели. Их голоса были одиночными, не получали отзвука в массах. [147]
   После прений Кронштадтский Совет отпустил нас в тюрьму, но заявил перед Временным правительством и перед ЦИКом, что он всецело солидаризируется с нами и разделяет всю нашу ответственность. Одновременно Кронштадтский Совет решил требовать нашего освобождения и с этой целью снарядил в Питер специальную делегацию во главе с тов. Дешевым.
   П. Н. Ламанов, начальник всех морских частей Кронштадтской базы, занимавший эту должность по выборам и очень друживший с большевиками, приготовил для нас отличный катер. Вместе со мной и Ремневым в катер поместились комиссия по освобождению, а также комендант крепости, ехавший в Петроград по какому-то своему делу. П. Н. Ламанов пожелал нам успеха, скорого возвращения и, оставшись на пристани, долго еще махал рукой вслед удаляющемуся катеру. А ведь он являлся высшим морским представителем Временного правительства. Оригинальные были времена!
   В пути между Кронштадтом и Питером комендант крепости, седой, невысокий и, пожалуй, недалекий генерал типа старых вояк, не выносивших никакой политики, горько жаловался на свое отчаянное положение:
   - Хорошо им писать приказы об аресте, а что я сделаю? На какие силы я могу опереться, чтобы произвести аресты, когда весь Кронштадт стоит за большевиков?
   Старик был глубоко прав. И он бы не выпутался из своего нелепого положения, если бы мы сами не пришли ему на помощь.
   Еще засветло мы ошвартовались у одной из пароходных пристаней Адмиралтейской набережной. Комендант Кронкрепости, любезно пожав руки своим попутчикам-арестантам, отправился в неизвестном нам направлении, а мы вошли в подъезд Адмиралтейства, разыскивая квартиру Дудорова.
   Меня и Ремнева сопровождали наши друзья моряки, уполномоченные Кронштадтским Советом добиваться нашего освобождения. В приемной третьего этажа к нам вышел невысокого роста брюнет с подстриженными черными усами. Это и был первый помощник морского министра капитан 1 ранга Дудоров. Мы заявили, что явились отдать себя в руки Временного правительства, издавшего приказ о нашем аресте. Подчеркнули, что при старом режиме в подобном случае сочли бы своим долгом [148] бежать, но сейчас, после Февральской революции, делая некоторую разницу между царизмом и Временным правительством, решили принять суд, чтобы публично доказать свою невиновность в возводимых на нас гнуснейших обвинениях.
   Дудоров внимательно выслушал объяснения и принял деланно сочувственный вид. Как бы между прочим он обратил внимание на сопровождавших нас товарищей. В. И. Дешевой объяснил цель комиссии, приехавшей по поручению Кронштадтского Совета. Это не удивило капитана. Он, главный автор пресловутого приказа о потоплении подводными лодками больших кораблей, если те двинутся из Гельсингфорса на помощь петроградским рабочим, на этот раз выдерживал неизменно мягкий, слегка доброжелательный тон. Учтиво "посоветовал" товарищам направиться во Всероссийский центральный исполнительный комитет. Этот "совет", в котором, однако, никто не нуждался, и вообще вся предупредительность Дудорова еще более укрепили мое мнение о нем как о матером и зубастом волке, рядящемся в либеральную овечью шкуру.
   Вызвав юного морского офицера и двух вооруженных матросов, Дудоров приказал отвезти меня и Ремнева в штаб Петроградского военного округа. На улице нас уже ждал открытый автомобиль. Мы сели на заднее сиденье, офицер и матрос с винтовкой поместились впереди на складных стульях, второй вооруженный матрос - рядом с шофером. Сознаюсь, мне было неприятно видеть первыми своими тюремщиками именно матросов. Среди них я работал, среди них насчитывал столько друзей!..
   Вглядываюсь в лица конвоиров. Они угрюмы и замкнуты. По выражению лиц нельзя угадать, кто перед тобой: скрытые друзья или несознательные враги?
   Наш странный кортеж вызывал нескрываемое удивление всех прохожих и проезжих. Впрочем, путь был недолог. Через несколько минут автомобиль остановился на Дворцовой площади, близ Миллионной, у подъезда штаба военного округа. Нас пригласили на второй этаж. Как полагается при конвоировании арестантов, один матрос шел впереди, другой сзади. На каждой площадке лестницы, у каждой двери стоял на часах юнкер с винтовкой и примкнутым штыком. Еще неделю [149] тому назад эти же самые юнкера встречали каждого арестованного большевика тумаками и ружейными прикладами. Но после первых дней упоения победой их темперамент, видимо, остыл. По крайней мере, нас никто и пальцем не тронул. Только слышался перебегающий шепот:
   - Большевиков привели!..
   Мы вошли в большую грязную комнату. В этом бюрократическом сарае не было даже стульев, пришлось стоять. Сопровождавший нас начальник конвоя безусый "мичманок", едва достигший совершеннолетия, пошел с докладом в соседнюю комнату. Вскоре оттуда один за другим стали появляться штабные офицеры с бумагами в руках. Они с нескрываемым любопытством осматривали нас. Потом из наружных дверей ввалился какой-то рослый, едва ли трезвый верзила в полушоферской, полуавиаторской форме. На нем была кожаная куртка и фуражка с офицерской кокардой. С враждебным видом он громко заявил по нашему адресу:
   - Как, вас еще не убили?! Вас надо было по дороге застрелить...
   Потом стал хвастаться своими подвигами:
   - Я сам своими собственными руками убил тридцать два большевика.
   Вернувшийся морской офицер объявил нам:
   - Вас отправляют в "Кресты".
   Бродяга, хваставшийся убийством большевиков, тотчас набросился на него:
   - Как вы смеете разговаривать с арестованными?! Какое вы имеете право?.. Это секрет, куда они будут отправлены... Да вы знаете, кто с вами разговаривает?! Я Балабинский!
   Молодой офицер смутился и не сумел ответить негодяю в надлежащем тоне.
   Наконец матросы были заменены солдатами, и уже под "сухопутной" охраной нас вывели на улицу. Здесь пришлось погрузиться в большой, наглухо закупоренный арестантский автомобиль с высокопрорезанными крохотными решетчатыми окошечками. Мы не видели своего пути, но вскоре почувствовали под колесами мягко закругленную спину Литейного моста. Потом автомобиль [150] остановился, и, когда раскрылась дверца машины, мы увидели себя уже в "Крестах".

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 175 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа