Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Власть земли, Страница 2

Успенский Глеб Иванович - Власть земли


1 2 3 4 5 6

инутной зависимости, в этой-то массе тяготы, под которой человек сам по себе не может и пошевелиться, тут-то и лежит та необыкновенная легкость существования, благодаря которой мужик Селянинович мог сказать: "меня любит мать сыра земля".
   И точно любит: она забрала его в руки без остатка, всего целиком, но зато он и не отвечает ни за что, ни за один свой шаг. Раз он делает так, как велит его хозяйка-земля, он ни за что не отвечает: он убил человека, который увел у него лошадь, - и невиновен, потому что без лошади нельзя приступить к земле; у него перемерли все дети - он опять не виноват: не родила земля, нечем кормить было; он в гроб вогнал вот эту свою жену - и невиновен: дура, не понимает в хозяйстве, ленива, через нее стало дело, стала работа. А хозяйка-земля требует этой работы, не ждет. Словом, если только он слушает того, что велит ему земля, он ни в чем не виновен; а главное, какое счастье не выдумывать себе жизни; не разыскивать интересов и ощущений, когда они сами приходят к тебе каждый день, едва только открыл глаза! Дождь на дворе - должен сидеть дома, вёдро - должен идти косить, жать и т. д. Ни за что не отвечая, ничего сам не придумывая, человек живет только слушаясь, и это ежеминутное, ежесекундное послушание, превращенное в ежеминутный труд, и образует жизнь, не имеющую, повидимому, никакого результата (что выработают, то и съедят), но имеющую результат именно в самой себе.
   Для чего растет вот этот дуб? Какая ему польза сто лет тянуть из земли соки? Что ему за интерес каждый год покрываться листьями, потом терять их и в конце концов кормить желудями свиней? - Вся польза и интерес жизни этого дуба именно в том и заключается, что он просто растет, просто зеленеет, так, сам не зная зачем. То же самое и жизнь крестьянина-земледельца: вековечный труд - это и есть жизнь и интерес жизни, а результат - нуль.
   Вам, например, петербургскому интеллигентному чиновнику, жизнь не так легка: вы работаете в министерстве до пяти часов поденщину, чтобы выработать средства к жизни, вы делаете ненужную вам работу; что такое для вас лично горе вдовы кабатчика, Евдокии Миломордовой, которая пятый год со слезами умоляет защитить ее от опекуна, который при разделе дома завладел четырьмя окнами, а ей дал три, тогда как ей следовало еще пол-окна, - что вам до этого? А вы должны сидеть, класть резолюции, усовещивать опекуна на основании статей закона, грозить ему. Вы делаете это из-за средств к жизни, а для вашей личной жизни все это не нужно совершенно. Жизнь для вас - особь статья: Сарра Бернар, Зембрих, почести, политика, то есть нечто совсем особое от вашего труда. Детей, например, вы должны воспитывать (чтобы не испортить) вдали от знакомства с вашими служебными и общественными интересами.
   Вы трудитесь, надеясь на какой-то результат. Словом, ваша жизнь разбилась на полосы, в которых нет связи. Вы в департаменте совсем другой, чем дома или в театре. А крестьянин-земледелец везде один и тот же: он трудится и живет интересами этого же труда, и в этих же интересах сам собой, без учителя, воспитывается и его ребенок. Результат вашей жизни, положим, хоть плотная банковая книжка; банковая книжка пахаря тут же всегда с ним - в его радости, что вёдро, что "овсы" взялись шибко и т. д. Вам нужен кабинет - для себя, салон - для общества, классная - для детей. И везде все разное и думается, и говорится, и делается; для пахаря-мужика нужна одна изба, потому что все живут одним - землей, у всех один труд - земледельческий, все говорят и делают одно - то, что повелит мать сыра земля!
   Недавно пришлось мне разговаривать с одним старым-престарым крестьянином, который вырастил и пристроил всех детей, похоронил жену, сдал землю в общество, так как сил работать у него уже нет, и пошел странствовать по святым местам. И о чем же вспоминает этот старик, стоящий на краю гроба? Что бы ему вспомнить двенадцатый год, осаду Севастополя или какое-либо иное знаменательное событие, свидетелем которого он был? - Нет, он вспоминает только землю.
   - Жалко было бросать-то? - спросил я.
   - Вот как жалко, сказать не могу... И-и, матушка родная!..
   И буквально с плачущими нотами в голосе продолжал:
   - По де-вя-но-сто мер хлеба се-я-ал!.. Ов-вес у меня крестецкий, тя-а-желый-претяжелый... Бывало, до свету примутся мои бабы жать, что огнем палят.
   "Девяносто мер" - это такая, должно быть, была прелесть, такой простор наслаждению!.. Сарра Бернар, когда будет старой старушкой, вероятно с таким же умилением будет вспоминать восторги, которые она вызывала в массах зрителей, какое испытывал этот старик, вспоминая время, когда он сеял де-вя-но-сто мер, вспоминая крестецкий овес и "своих баб", которые так были "завистливы" на работу, что принимались за жнитво до свету.
   Когда между мною и стариком шел разговор (мы сидели на улице, дело было в конце лета), вдруг вдали на деревне грянул звонкий девичий хор; старик поднял голову и, слушая песню, сказал:
   - Ишь горло-то дерут! Урожай ноне... Бог послал...
   Хор зазвенел еще звончей и громче.
   - Картофь, должно, господь уродил ноне, - прибавил старик в объяснение слишком звонкого пения.
  

V. НАРОДНАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

  
   И опять я знаю, что сказанное мною сказано грубо и топорно, но опять-таки повторяю, чтобы хоть как-нибудь разобраться в том запутанном нравственном состоянии, которое переживает народ и которое таит в себе огромные несчастия, необходимы грубые, топорные черты, чтобы резче разграничить необходимое для народа от гибельного. Итак, приводя в порядок все до сих пор сказанное, я думаю, что мало ошибусь, если скажу, что двухсотлетняя татарщина и трехсотлетнее крепостничество могли быть перенесены народом только благодаря тому, что и в татарщине и в крепостничестве он мог сохранить неприкосновенным свой земледельческий тип (он изнурялся физически на барской работе, но делал ту же работу, что и для себя), цельность своего земледельческого быта и, главное, земледельческого миросозерцания. Не нагайки, не плети, не дранье на конюшне, не становые или урядники, ни тем паче пятнадцать томов законов с двадцатью томами примечаний - держали его в повиновении, развили в нем строгую семейную и общественную дисциплину, сохранили его от тлетворных лжеучений, а деспотическая власть "любящей" мужика матери-земли, обязывавшая его тяжким трудом и вместе с тем облегчавшая этот труд, делая его интересом всей жизни, давая возможность в нем же находить полное нравственное удовлетворение. Кроме этого, едва ли я ошибусь много, если скажу, что и община наша только потому, как говорится, устояла и только до тех пор, прибавим мы, устоит, покуда членов ее соединяет однородность земледельческого труда, однородность надежд, планов, волнений, забот, однородность семейных и общественных обязанностей.
   Я вовсе не хочу сказать, что однородность эта обязательна была и есть для характеров, дарований, умов, нервов. Напротив, над однородностью труда и вытекающего из него миросозерцания - ум, талант, сила, дарование имели полный простор, но проявлялись-то они в одном и том же деле, хотя и различно. Эту одинаковость и однородность труда, не мешающего проявлению дарований, надо принимать в расчет и при оценке нравственной силы наших артелей: у нас если пойдут рисовать поднос с огнедышащею горой, так с того места, где нарисован первый поднос, и пойдет по линии верст на четыреста - все деревни и все люди в деревнях примутся малевать тот же поднос с огнедышащею горой. Тут дело в том, что все хотят равняться только в средствах труда: у всех одна и та же краска, одно и то же железо, один и тот же рисунок; на этой одинаковости и конец равнению. Дальше этой одинаковости идет талант, физические преимущества, ум, проворство, случай: раньше встал, прежде других вышел на базар, купец-покупщик попал добрей. Едва ли не преувеличено мнение некоторых исследователей общины относительно размеров той опеки, которую община накладывает на своих членов почти в каждом поступке. Не знаю. Искал я этой опеки и нашел, что действительно иногда общины запрещают своим членам продавать "навоз на сторону", а других опек что-то не видно. Сироту берет не община, а кто-нибудь из нее, добрый человек, - берет сам, без помощи и приказания или совета мира. Навоз действительно нужен в хозяйстве. Такие слишком уж одинаковые во всех отношениях общины не существуют даже в животном царстве; даже у стерлядей, по свидетельству рыболовов, существуют "десятники", которые посылаются стерлядиным обществом искать места для метания икры. Волжская рыба сазан, тоже живущая своими сельскими обществами, имеет и выборных, и ходоков, и депутатов; они обыкновенно идут впереди "общества" и, подойдя к заколу, который ставят рыбаки поперек рек, начинают пробовать крепость его носом, потом налегают боком, потом пробуют перепрыгнуть; когда все это не удается, то депутаты возвращаются и докладывают обществу; мирской сазаний сход решает "взять" закол всем миром, и точно, все стадо с страшною стремительностью бросается на закол и ударяет в него всем своим коллективным рылом. Многие погибают насмерть, а другие проскальзывают в брешь и спасаются.
   Не говоря уже о том, что некоторые из мирских поступков нашей деревни, ввиду вышеприведенных примеров (которых можно бы привести множество), теряют некоторую долю своего значения, эти примеры, взятые из рыбьего быта, говорят, что даже и в этом быту нет сплошного во всем равенства и одинаковости, тем паче нет и никогда не бывало его в общине крестьянской, человеческой. Но опять-таки земледельческий труд, жизнь в земледельческих условиях и, главное, земледельческое миросозерцание смягчали эти резкости всевозможных неравенств просто потому, что делали их всем понятными. Возьмем вопрос самого жгучего неравенства - богатство и бедность. Богачи всегда бывали в деревне; но я спрашиваю, чем и каким образом мог разбогатеть крестьянин-земледелец и как и отчего мог обеднеть? - Только землей, только от земли. Он не виноват, что у него уродило, а у соседа нет; не виноват он, что он силен, что он умен, что его семья подобралась молодец к молодцу, что бабы его встают до свету и т. д. Тут - счастие, талант, удача; но счастие, талант, удача - земледельческие, точно так же как у соседа земледельческая неудача, отсутствие силы в земледелии, отсутствие согласия семьи, нужного для земледелия. Тут понятно богатство, понятна бедность, тут никто ни перед кем не виноват. Это не то, что теперь, когда Иван Босых, силач и весь созданный для земледелия, нищенствует, а мужичонко, которого перешибить можно плевком, богат без земли и без труда, на который он не способен. Такое богатство, которое у всех на виду, которое всем понятно, - извинительно, и ему можно покоряться без злобы. Чем виноват этот богач-земледелец, у которого земля уродила потому, что на нее пал дождь, а на мою не пал, и я обеднял? Завтра на мое счастие ударит грибной дождь, высыпет в лесу масса грибов, и я не поленюсь встать до света и собрать их, пока другие спят. На мое счастие попадутся белые грибы, а ведь они - рубль двадцать фунт; это счастье может посетить и меня, как посетило соседа. Точно так же я не могу роптать и на то, что сосед умней, проворней, сильней, дальновидней. Он и я - мы делаем одно и то же дело, только по-разному, по-своему, как кто может и какое кому счастье. Это взгляд, которому учат также земля и неразрывная с нею невозможность сопротивляться велениям природы, с которою человек неразрывен, имея дело с землей и живя земледельческим трудом. Но тот же самый человек, который без зависти и злобы переносит богатство, понятное ему и объяснимое с точки зрения условий собственной жизни и миросозерцания, ожесточится и со злобою будет взирать на такое богатство своего соседа, которое он, во-первых, не может понять и которое, во-вторых, вырастает вопреки всему его миросозерцанию, без труда, без дарования, без счастья, без ума.
   Вот это-то и есть язва теперешней деревенской жизни, но о ней мы будем говорить самым подробным образом во второй половине этих заметок; там же, и с возможно большею обстоятельностью, мы остановимся и на другой, также важнейшей черте народной жизни, о которой в настоящем отрывке не сказано ни слова почти умышленно - не сказано для того, чтобы по возможности ярче выставить самое основание народного миросозерцания и власть, которую играет в нем земля. Это другое, важное в народной жизни, есть народная интеллигенция, всегда, во все времена существовавшая в народе, но теперь незаметная.
   Принимая от земли, от природы указания для своей нравственности, человек, то есть крестьянин-земледелец, вносил волей-неволей в людскую жизнь слишком много тенденций дремучего леса, слишком много наивного лесного зверства, слишком много наивной волчьей жадности. Мужик, который убил жену, потому что она "мешает" в хозяйстве, слаба, не работяща, ленива и, может быть, зла, - согласно лесной морали, был прав и, согласно ей, не чувствовал себя виновным; но чем же виновата убитая, что она слаба, больна, нравственно несчастна и т. д.? Вот эту, не зоологическую, не лесную, а божескую правду и вносила в народную среду народная интеллигенция. Она поднимала слабого, беспомощно брошенного бессердечною природой на произвол судьбы; она помогала, и всегда делом, против слишком жестокого напора зоологической правды; она не давала этой правде слишком много простора, полагала ей пределы. Интеллигенция эта ни капли не похожа ни на графа Судак-Огратанова 12-го, который "с сотнею" казаков разбил многочисленного неприятеля, не походила на поэта, бряцающего на казенной лире подвиги означенного графа, ни на государственного мужа, написавшего сто томов разных полезных законов, не походила ни на нынешних становых, председателей, урядников, гласных, волостных старшин и т. д. Ни на что подобное она не походила, потому что тип ее был тип божия угодника. Но это не тот угодник, который, угождая богу, заберется в дебрь или взлезет на столб и стоит на нем тридцать лет. Нет, наш. народный угодник хоть и отказывается от мирских забот, но живет только для мира. Он мирской работник, он постоянно в толпе, в народе, и не разглагольствует, а делает в самом деле дело. Народная легенда о Николае и Касьяне как нельзя лучше рисует этот тип народного интеллигентного человека. Касьяну, как известно, праздник бывает только в четыре года раз (в високос), а Николаю - множество раз в один год. Отчего так? Оттого, разрешает этот вопрос легенда, что когда Николай и Касьян пришли давать богу отчет, после того как они были на земле между людьми, то Николай оказался весь испачкан грязью и в изорванном платье, а Касьян пришел франтом. Вот бог и решил, что Николай все время работал, толкался в народе, хлопотал, а Касьян только разговаривал, за это и положил праздновать Касьяну в четыре года раз, а Николаю в год чуть не двадцать раз. Вот такой-то тип и есть тип народной интеллигенции, и дела такого угодного богу и народу человека как нельзя лучше подходили к общим условиям земледельческого быта: они были нужны, настоятельны, - и такой работник, как мы видим, был. Теперь нет в народе такого типа, такого работника, никто не пачкает своего платья из-за чужой беды. Все добрые дела обязались делать земские собрания за умеренное вознаграждение. Народная душа опустошена и, пожалуй, ожесточена, так как и труд - уже не труд и жизнь одновременно, а только труд.
  

VI. ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

  
   Задавшись целью определить значение в народной жизни и миросозерцании "земли" и "земледельческого труда", я должен бы был теперь же, то есть тотчас после общих рассуждений об этом предмете, перейти к примерам, к проявлению, если так можно выразиться, "земледельческой мысли" народа в частных, семейных, общественных делах. Все это и будет сделано мною впоследствии в отдельных отрывках; теперь же, ввиду того что мне в этом общем очерке современной земледельческой жизни необходимо говорить о таких явлениях, которые самым безжалостным образом расшатывают и разрушают весь строй народного труда и миросозерцания, я ограничусь несколькими случайными примерами, касающимися "власти земли", только для того, чтобы виднее было, что именно творится в народной жизни в настоящее время.
   Итак, чтобы не далеко ходить за этими примерами, возьмем первое, что попадется под руку.
   Берем, например, один из новогодних календарей; там, в отделе примет и замечательных событий, обратите внимание на те из них, которые "замечательны" для народа. Возьмем 6 января, "крещение". В отделе замечательных событий "для господ" ничего не показано. 3 января показано, что умер граф Румянцев, канцлер, покровитель наук и просвещения, и заключен мир и договор в Андрусове в 1667 году и в Бахчисарае в 1681 году; затем ни 4-го, ни 5-го, ни 6-го ничего особенного не случилось. А вот в отделе народных "замечательных" событий значится целых семь замечательных примет, именно: "Яркие звезды под крещение - много родится белых ярок". "На крещение день теплый, будет хлеб темный". "Коли идут на воду в туман, будет много хлеба". "На крещение метель, и на святой будет метель же". "На крещение снег хлопьями - к урожаю" (цвет будет хорош). "Если на крещение в полдень (вот какая точность!) синие облака - к урожаю". "Если на крещение звездная ночь - урожай на горох и ягоды". А затем так и пошло без перерыва на целый год, вплоть до будущего крещения, - у господ идут: взятие, покорение, одоление и т. д., а у крестьян: "На Трифона звездно - весна поздняя". "На Евдокеи снег - урожай". "На Евдокеи погоже - лето пригоже". "Коли грачи дружно на гнездо летят - дружная весна". "Каковы на Алексея ручьи - такова и пойма". "На благовещение дождь - родится рожь, мороз - урожай на грузди, гроза - к теплому лету и орехам, мокро - к грибам". "Апрель сипит да дует - тепло бабам сулит, а мужик глядит, что-то будет". "Марья - заиграй овражки, зажги снега". "Коли на Юрья березовый лист в полушку, на успение клади хлеб в кадушку". "Если на Николу заквакают лягушки - хорош будет овес". "На Луку полуденный ветер - к урожаю яровых". Святые и чудотворцы также переведены на крестьянское положение: св. апостол Онисим переименован в Онисима-овчарника, Иов многострадальный - в Иова-горошника; св. Афанасий Великий, архиепископ александрийский, имя которого "нераздельно соединено с историей христианской церкви в IV веке, так как он - один из самых ревностных защитников благочестия против лжеучения Ария", переименован просто в Афанасия-ломоноса, потому что около дня его имени, 18 января, бывают самые страшные морозы, от которых кожа слезает с носа. Св. преподобно-мученица Евдокия, отличавшаяся в молодости тем, что "пленяла красотой юношей и жила во грехе", а потом, по увещанию некоего Германа, обратилась к истинному богу, именуется "Евдокея-плющиха, подмочи порог", так как 1 марта, день ее празднества, тает, плющит снег и т. д. Герасим - грачевник, Ирина - рассадница, "на Кузьму - сей свеклу", Лукерья - комарница (13 мая), Леонтий - огуречник, Акулина - гречишница и т. д. и т. д. Таким образом, весь год - триста шестьдесят пять дней имеют каждый бесчисленное множество примет, и хотя эти приметы не имеют для вас, образованного читателя, никакого значения, даже смысла, но земледельческую народную мысль они достаточно-таки характеризуют. Сколько нужно внимательности, а следовательно, и траты собственной мысли, примечая, например, цвет облаков в полдень в крещение, находить в этом связь с урожаем, который может определиться в августе, то есть через семь месяцев! "Если на крещение в полдень синие облака..." Может быть, эта примета ровно ничего не означает, но неужели же, чтобы создать эту примету, чтоб августовский хлеб привести в связь с цветом облаков в крещение, да еще в полдень, не надо было много и своеобразно думать, и притом думать именно "земледельчески"? Один уж этот пример, взятый, повторяем, совершенно случайно, - а таких примеров мы могли бы привести поистине великое множество, - один он может показать, до какой степени крестьянин тратит много внимания на природу и землю и на все, что с ними связано: мало отметить день какою-нибудь приметой - отмечается даже час, полдень, отмечается цвет облаков, ночью отмечается блеск звезд и т. д. И это на каждый день в году и едва ли не на каждый час. Можете представить, что об одном хлебе, об урожае или неурожае начинают примечать тотчас после посева: уж в октябрьских приметах значится: "коли лист (опадающий) ложится вверх изнанкой, будет урожай". В ноябре "снегу надует - хлеба прибудет", а "коли лед на реке становится грудами, будут и хлеба груды". В декабре "большой иней, груды снега - и хлеба будет много". "Коли снег привалит вплоть к заборам, будет неурожай; коли не вплоть - урожай". "Иней на деревьях - урожай". "Каков иней на деревьях, таков и цвет на хлебе". 25 декабря ясный день к урожаю; небо звездисто - к приплоду скота, ягодам, гороху. "Коли тропинки черны, уродится гречиха". Чего стоит хоть бы вышеприведенная примета - коли снег привалит вплоть к забору и коли не вплоть! Едва ли банкир и капиталист в такой же степени тщательно изучает все случайности, которым могут подвергнуться его бумаги, как тщательно изучает крестьянин мельчайшие подробности случайностей природы, обусловливающие успех его труда и всего благосостояния. Но мало того, что каждый день в году и почти каждый час в течение дня запримечены, объяснены и осмыслены сообразно земледельческим условиям жизни; мало того, что запримечено и объяснено появление каждого облака, дождя, снега, их свойства, вид, даже цвет (облака); мало того, что все святые, чудотворцы, апостолы переименованы сообразно земледельческим условиям быта народного: самое священное писание, если послушать деревенских толкователей его (не говорю о раскольниках и сектантах, которые толкуют его весьма широко), кажется, только и написано для того, чтобы доказать крестьянам, что "приидет царь (такой-то) и даст землю". Непонятный, запутанный текст "Апокалипсиса", который с такой охотой читают деревенские грамотные люди, в толкованиях этих последних получает совершенно неожиданно самый ясный смысл, потому что все оказывается написанным насчет того, что земли будет вволю... Везде, где попадаются слова: "и соединиша", "и соединихом", "и соединих", - уж непременно дело идет насчет земли... "И соединих"... вот это и есть это самое, толкует толкователь: "Как у нас теперь наша земля отошла и буерак с прутняком отошел, то вот и пишется, что "приидет" и присоединит все опять же к нам..."
   - А не сказано, что сначала отойтить от нас должна?
   - Как же не сказано-то! Вот...
   И тотчас отыщется место, в котором сказано: "разрушу", "расторгну", и потом отыщется другое место после "расторгну", в котором сказано: "и соединих".
   - Вот так и есть: сначала отобрали, а потом отдадут обратно.
   Отыскиваются указания в "Откровении", имеющие чисто местный характер. Например, вот в этой деревне крестьянскую землю раскидали в три разных места, а в другой она только в двух местах, и каждая деревня непременно найдет в "Апокалипсисе" указания, касающиеся земельных особенностей каждой. Одна отыщет, что "трие воедино", а другая - "воедино да будут двоие", и все это с глубочайшего верой и благоговением... Однажды, разговаривая с таким старичком-толкователем, я спросил его:
   - Ну а у меня отберут землю тогда?
   - А у тебя сколько земли? - спросил старичок.
   - Одна десятина.
   Старичок подумал, переспросил, как и у кого куплена, и, подумав еще, сказал:
   - Тебе тогда должна быть прирезка.
   И подумавши еще, прибавил:
   - Тебе тогда должны еще четырнадцать десятин нарезать...
   И об этом даже сказано в писании. Даже то обстоятельство, что земли в то время будет на душу по пятнадцати десятин, и то предусмотрено в священном писании, и толкователь обещается указать место в "Апокалипсисе", где именно эта цифра указана. Вы представьте себе в этом толкователе седого, истомленного трудом, ходьбой по добрым людям (у него перемерла семья) старика, представьте, что каждое слово в его толковании о земле говорится с истинным благоговением и с таким же благоговением слушается, - и вы, быть может, задумаетесь над этою чертой страстного ожидания земли народом. Она нужна не только как хлеб - хлеб можно достать на поденщине (теперь дворники получают в Петербурге по тысяче рублей, и все-таки думают о деревне и земле), - но как основа всего рисующегося в народном воображении светлого будущего, как основание единственно безгрешного труда, как источник таких человеческих отношений, в основании которых лежит "добровольное" повиновение друг другу, - отношений, всего менее допускающих "человеческий" произвол, ввиду всеобщего и неизбежного повиновения несокрушимой, непобедимой, таинственной и непостижимой власти.
  

VII. ТЕПЕРЬ И ПРЕЖДЕ

  
   Теперь посмотрим, в какой степени это, имеющее для народа огромное значение, стремление к земле удовлетворялось в прежние времена и удовлетворяется теперь.
   Рискуя быть причисленным к разряду заскорузлых крепостников, я должен сказать, что при крепостном праве наше крестьянство было поставлено по отношению к земле в более правильные отношения, чем в настоящее время. Я не говорю о несправедливом труде, который нес крестьянин на своих плечах, о его вековой жажде высвободиться из-под этого гнета и т. д. - все это не может быть предметом настоящей статьи, предмет которой - только значение для крестьянина земли. И в этом отношении крестьянин имел земли гораздо больше, чем теперь; не ошибемся, если скажем, что земли у помещичьих крестьян было вдвое более против теперешнего. Кроме того, всякий помещик, если он не был безумным или выродком, вроде, например, Измайлова и других подобных ему зверей, из личной выгоды должен был поддерживать в своих крестьянах все, что делает их настоящими крестьянами-земледельцами, так как только крестьянин исправный и есть исправный плательщик помещику, который жил его трудами. Глядя на крестьянина как на бессловесное животное, помещик, хотя бы самого грубого и дикого нрава, должен был кормить это человеческое существо, почитаемое им за скотину, чтоб она возила, чтоб она работала, чтоб она давала ему доход. В смысле получения этого дохода было организовано все деревенское управление, наблюдалась тщательно сила семей; по этой силе распределялись налоги и барщина; во имя хозяйственных целей вот эта пара одиноких лиц мужского и женского пола соединялась насильственным браком, и образовывалось земледельческое рабочее тягло; во имя хозяйственных целей вот этот неспособный в хозяйстве человек брался во двор, а другой - вор и пьяница - шел в солдаты. Силы людские, имевшиеся в распоряжении помещика, всячески экономизировались в смысле хозяйственной выгоды.
   Эта хозяйственная организация деревни до сих пор еще весьма сильна в сознании деревенских стариков, помнящих крепостное право. До сих пор оценка человека только по его успеху или неуспеху в работе не только играет большую роль в крестьянском мнении вообще, но служит даже для достижения целей деревенских эксплуататоров новейшего типа. Как известно, а может быть, и неизвестно читателю, в настоящее время телесные наказания при волостных правлениях не только не умаляются в своих размерах, но, напротив, с каждым годом возрастают. Крайне жаль, что новорожденные провинциальные издания относятся недостаточно внимательно к суровой действительности, переживаемой народом. Ни плана, ни программы, мало-мальски выработанной и обязательной для корреспондентов, ничего нет. Такое замечательное явление, например, как торги на лесные и земельные участки, на которых крестьяне могли торговаться обществами без залогов, в высшей степени важно, как опыт борьбы кулака с целым сельским обществом, а между тем оно не вызвало ни одной корреспонденции, ни одной цифры. Дранье на волостных судах также проходит без малейшего внимания, а дранье - непомерное... Мы уверены, что если бы кто-нибудь дал себе труд просмотреть решения волостных судов (мы уже не говорим - разобрать подноготную мотивов этих решений) и сосчитать число высеченных, положим, в осенние только месяцы, - так положительно волос встанет дыбом даже у аракчеевских ветеранов. Я сам был свидетелем летом 1881 года, когда драли по тридцать человек в день. Я просто глазам своим не верил, видя, как "артелью" возвращаются домой тридцать человек взрослых крестьян после дранья - возвращаются, разговаривая о посторонних предметах.
   - Да неужели их драли?- спрашивал я старосту, который, возвращаясь после этого "присутствия", зашел ко мне папиросочки покурить.
   - А то как же?.. Я сам троих "приставил".
   - Да за что же?
   - А за то, что заслуживают... Не храпи, не пьянствуй... Мало ли у них блох-то!..
   Осенью самое обыкновенное явление - появление в деревне станового, старшины и волостного суда. Драть без волостного суда нельзя - нужно, чтобы постановление о телесном наказании было сделано волостными судьями, - и вот становой таскает с собой суд на обывательских. Суд постановляет решения тут же, на улице, словесно, а "писать" будут после. Писарь тут же. Вы представьте себе эту картину. Вдруг в полдень влетают в село три тройки с колокольчиками: на одной - становой, на другой - старшина с писарем, на третьей - шесть человек судей; все это почтенные Несторы-летописцы, Дафаны, Авироны, Авраамы и... Хамы, между прочим. Разумеется, эти Авироны не виноваты, по крайней мере в тех размерах, как это кажется с первого раза, - их таскают силой и для формы. Въезжает эта кавалькада, и начинается немедленно ругань, слышатся крики: "Розог!"... "Деньги подавай, каналья!"... "Я тебе поговорю, замажу рот".
   И опять приходит свидетель и, делая папироску, рассказывает:
   - Ка-ак вжикнул, сразу кровь пошла...
   - Да неужели же опять драли?
   - А как же?... Который заслуживает, храпит, пьянствует... Только не всех... Сейчас деньги явились... А которые оставим не сечоны, тем отстрочка на две недели дана... Ну а между тем все к розгам подписались...
   - Это что же такое?
   - Драть, в случае не принесут денег...
   И, помолчав немного, он прибавил:
   - Смородины нарезали... на розги-то!
   Впоследствии читатель увидит, почему "невозможно" не драть. До тех пор, пока простая, искренняя внимательность, простое, но искреннее желание отнестись к человеку по-человечески, просто, совестливо войти в его нужду и в самом деле (повторяю, в самом деле) удовлетворить ее - не осветят наших темных дней, дранье не прекратится. Но хоть оно и неизбежно (эту неизбежность докажут вам волостные старшины и становые пристава), а нельзя не принять в соображение, что этот посев ежедневной и ежегодной жестокости, как и всякий посев, должен, непременно должен дать всходы, плоды. Но едва ли они будут похожи на смородину. Кстати здесь сказать, что и теперь уже есть признаки выражения народом нетерпения; рассказывают про одного волостного старшину, который "осмелился" попросить станового не ругаться скверными словами в присутствии волостного правления, а это худой признак для любителей смородины. Наконец тот самый староста, разговоры с которым я привел выше, недавно сменен обществом раньше срока. Еще бы годик, и он был бы "на самом лучшем счету" - так он усердно "приставлял" в волость и до такой степени относился к народу "без внимания". Замечательно, что когда я спросил его, кто подвел под него интригу - старик или молодой, то он с огромным негодованием ответил:
   - Молодой, пес его дери!
   И прибавил:
   - Ну да я всех их разыщу. Погоди!..
   А и самому этому человеку нет сорока лет. Он молод, силен, здоров, умен, но есть в нем какое-то невольное стремление отделиться от мужиков... Крестил его, извольте видеть, какой-то высокий сановник, случайно заехавший в ихнее место на охоту, крестил, подарок сделал и точно печать наложил: не может мужик не считать себя чем-то особенным. Наконец вот еще любопытная черта. В старостах он не пробыл и года; до этой должности он был простой мужик и рыболов. В течение нескольких месяцев начальствования ему попали земские деньги на овес: он не утаил их, роздал всё, как следует, но он их только подержал у себя (буквально) лишнюю неделю и вот теперь, посмотрите, выходит в капиталисты. Покупает "у мужиков" солому по 15 копеек за пуд, а продает по 35 копеек. Стал отправлять вагоны в Питер... Недавно отправил шесть вагонов (обертывать бутылки иностранных вин). И я уверен, что угроза его односельчанам, выраженная фразой: "Погоди, я их всех найду!" - осуществится... С другой стороны, я тоже знаю, что и односельчане тоже не дремлют и тоже произносят кое-какие фразы насчет этого нарождающегося купца, бормочут что-то насчет "произведем", "так ты и выскочил в купцы..." Но чем все это кончится, не знаю.
   Прошу читателя извинить меня за это длинное, прямо к делу не относящееся, отступление и возвращаюсь к соображениям по поводу телесного наказания. Не раз я становился втупик перед этим явлением. Я никак не мог понять, каким образом можно положить на пол, раздеть и хлестать смородиной вот этого умного, серьезного мужика, отца семейства - человека, у которого дочь невеста.
   - Да неужели же их силой кладут на землю? - спрашивал я у того же старосты, который готовился быть на хорошем счету.
   - Коё - силом валят, коё - сами ложатся. Вот ноне (когда секли тридцать человек) сами всё...
   - Да неужели это правда?
   - Да чего ж мне лгать-то? Так один по одному и ложатся.
   Впоследствии я понемногу ознакомился с теми гнуснейшими, своекорыстнейшими побуждениями, которые действуют в этой, ничего хорошего не обещающей, свалке. Увидел много самой звериной злости, прикрывающейся законом, но в то же время я узнал, что и не звериная злость, обыкновенно скрывающаяся, и не насилие прямое и грубое дают одному человеку право бить другого, а хозяйственные доводы. Староста "приставляет" мужика к розгам не за то, что хочет ему отомстить за обиду (он об этом умолчит), а за то, что тот не внес шести рублей, тогда как мог бы внести. В правлении, где решают число ударов и где человек приготовляется раздеваться, вы слышите разговоры о сене, которое продано за столько-то, упреки, что из этих стольких-то рублей пропито больше, чем следовало.
   - Сено теперь сорок пять копеек, это нам известно! - кричат судьи. - Ложись-ко!
   - Коли бы по сорок-то пять я взял, так я бы и внимания не взял говорить!-оправдывается виновный.- Я тебе честью говорю - по двадцать восемь копеек!
   - Полно зубы-то заговаривать - по двадцать восемь! Знаем мы очень прекрасно. Твое сено - первый сорт. Ослеп ты, что ли, за двадцать восемь-то отдавать?
   - А забыл, дождик-то сколько погноил... на Илью-то? Есть в тебе совесть?
   - На Илью!.. Знаю я Илью... Ложись-ко без хлопот. Погноил!..
   Какое бы адски своекорыстное побуждение ни руководило всей этой жестокою комедией (ниже мы увидим пример проявления своекорыстия в такой жестокой форме), всегда пункт, на котором держатся судьи, и вина, которую может сознавать виноватый или которую навяжут ему, потому что знают, что он только в этом смысле и может кое-что понимать, - всегда исходный пункт для всей этой операции - преступления хозяйственные: "продал телушку, а купил зеркало" и т. д., что уж доказывает фанаберию и т. д. Нет никакого, конечно, сомнения в том, что в этой жестокой комедии участвуют и другие мотивы, но самое понятное и самое доступное пониманию во всем этом бессмысленном безобразии - это вина против своего хозяйства.
   Кстати, чтобы не откладывать дела в долгий ящик, скажу теперь же о том своекорыстии (деревенском), которое умеет прикрываться всевозможными способами, меняя шкуру сообразно тем настроениям высших "командующих" классов, которые входят в моду в данную минуту.
   Приходит ко мне одно из "благонадежных" крестьянских лиц, стоящее на отличном сиету у начальства. Подати у него всегда взысканы, мужики снимают шапки при проезде всякого начальства и вышколены им для "декорации преданных поселян" превосходно. Сам он - умный и, как увидим ниже, "добрый" человек; но мода "на мутную воду", на трескучий вздор, прикрывающий своекорыстие, совершенно его извратила. Он знает одно, что сильна и властвует только палка, и добивается он только того, чтобы в результате получится более или менее жирный кусок пирога. Но, зная это, он превосходно понимает, что поступать открыто невозможно, и поэтому, руководствуясь общим жизненным настроением, поступает вполне прилично, законно и даже либерально. Люди подобного типа отлично собезьянили всю интеллигентную внешность своих воспитателей, административных педагогов; но педагоги эти ошибутся, если подумают, что в этой внешности есть что-нибудь в самом деле искреннее. Увы, старая пословица - "каков поп, таков и приход" - до сих пор остается глубоко справедливой: раз учителя не уважают человека, а норовят только поживиться на его счет, прикрывая свои частенько не только несправедливые, а прямо жестокие действия всякими законными, либеральными или охранительными доводами, - и ученики вышли такие же, с тою только разницей, что они, как простые деревенские люди, не привыкшие к пустякам, буквально уж не сделают ни единого бесцельного поступка. Вот на днях такие "надежные" маленькие сельские Капгеры поднесли адрес и альбом мировому судье. Они отлично выразили в адресе свои чувства, преданность. Альбом стоил рублей двести. Вы думаете, тут в самом деле чувство? Нет, тут "заручка" на "предбудущие времена", в случае попадется на какой-нибудь плутне или понадобится пристращать "должника" по знакомству. "Что ж, он в самом деле хороший человек? - спрашивал я благонадежного. - Вот здесь, в адресе, сказано: "и ваше неустанное попечение о благосостоянии" - что ж, в самом деле он внимателен к народу?" - "Как же, в самом деле... Очень даже внимателен... Служил в земстве, так не забыл в свое имение дорогу проложить..." Вот вам и "выраженные чувства". Или: я только что говорил о телесных наказаниях; народ не всегда доволен этим способом взыскания и ропщет на старшину и на начальство. И действительно: прикрываясь террором господ становых, "немедленным" взысканием и невниманием к просьбам погодить, пока "станут цены" на тот или на другой продукт, многие из таких "благонадежных" людей скупают во время этого террора за бесценок и сено, и телушку, и рыбу и потому улучшают свое благосостояние, так что человек несведущий, наслышавшись о бедности деревенской, въехав в деревню и встретив расфранченного парня (из числа улучшивших свое благосостояние вышеупомянутым способом), говорит: "Какое... бедность! Я сам видел мужиков с часами, бархатный жилет... Чистое лганье - эта литература". В деревне это лганье оказывается, однако, для всех, на счет которых явились часы и жилеты, совершенно ясною правдой и возбуждает недовольство, пока скрываемое. Незнакомый с деревенской подноготной видит в этих серебряных часах только серебряные часы, а знакомый с нею, напротив, видит не часы, а лошадь или сто пудов сена. Для него ясно, что в кармане этого франта спрятана целая лошадь, купленная по нужде и перепроданная за дорого, а вовсе не часы "с двум доскам".
  

VIII. ЖАДНОСТЬ

  
   Научившись устраивать свое благосостояние вышепоказанным образом, человек не может уж отстать от этой "привычки". Правда, он может, как Сютаев, просветлеть духом и сразу порвать несправедливые путы, но покуда Сютаевы - исключительные люди, единичные личности. Обыкновенный деревенский человек, переходя от земледельческого благосостояния к возможности благосостояния денежного, по наивности почти детской, переносит в эту новую для него область старые земледельческие взгляды. Как земледелец, он "травки" не оставит на поле, не устанет нагнуться за ней, срезать, привезть, обмолотить и т. д. Он привык, чтобы "кроха" не пропадала. Будет ли он упускать не крохи, а хорошие "случаи", как вышеупомянутые террористические аукционы? Настоящий земледелец-крестьянин до сих пор чуждается их, как греха; но тот, кто уж отведал, неудержим. И в новых "привычках" он будет стремиться дойти до последней крохи, взять все, что идет в руки. А между тем недовольство, возбуждаемое этой системой, явное; он, "наученный" новому способу богатеть на счет бедности соседа, как крестьянин знает, что сосед ропщет, что он таит злобу и, пожалуй, задумывает "поступить своим средствием". Остановиться - нет силы, а стало быть, надо подавить в соседе злобу каким-нибудь понятным и резонным для соседа образом. Сосед думает: "дерете, чтобы наживаться" - и вот, чтоб искоренить в нем связь между драньем и наживой, изобретается подходящее средство. В один прекрасный день становой пристав, разгневанный тем, что старшина хоть и дерет, но не получает результатов - подати идут слабо, по обязательствам и постановлениям волостных судов не платят, - сажает в темную самого (о небо!) старшину. Это надолго уничтожает в обиженных мирянах-пахарях возможность логического мышления. "И ихнему брату тоже достается,- думает простодушный сосед. - Ишь ведь, самого старшину запер..." Стало быть, старшина не все сам командует - ихнего брата тоже "подбадривают". Арест старшины успокаивает соседа, но старшина, возвратившийся из-под ареста, неумолим. Под ногами теперь у него твердая почва.
   - Вы что ж, анафемы, со мной делаете? Докуда будет эта ваша подлость? Когда вам добром говоришь, рыло воротите, а я за вас сиди в холодной, не пимши, не емши! У меня сена за три-то дня погноено на сто рублей. (При этих словах все сознают свой грех.) Чем я буду кормить скотину?.. (Опять все "чувствуют".) Плевать мне на ваше жалованье-то - только от дому отбиваешься, "возжамшись" с вами, с пьяницами, да отразишься в холодной из-за вас, анафем... Я вам добром говорил, так не слухали, - н-ну теперича уж не па-тирь-пллю! Теперича стану пас-ссступ-па-а-ать!
   И, конечно, - ложись!.. Но знаете ли, что это за канальская штука? Конечно, сажают становые и "взаправду", но очень часто старшина, явившись к становому, по-приятельски говорит: "Пришел к вам с просьбой". - "В чем дело?" - "Ни много, ни мало: посадите меня в холодную. Избаловались мои мужичонки, способов нету! Не платят, пьют... Ничего не поделаешь. Обколотил все руки. Ворчат... Сажайте - по крайности тогда я уж произведу... Всё же они почувствуют"... Становой делает "проформу", и старшина, числясь в холодной (с течением времени все это узнается и оценивается по достоинству), пьет чай у знакомых купцов, а спать идет в холодную. Я сам пивал чай у себя в доме со старостами, которые тоже для получения права свирепствовать числились в "холодной". Предположим, что маневр этот производится в видах государственной пользы; но, получив право свирепствовать, новообращенный свирепствует заодно и в видах собственной пользы. Тут "под одно" случай хороший взыскать и с "упорного" мужичонки за лошадь и с другого за обиду ("ах ты, заячий твой нос!"). Тут уж во всем воля пострадавшему "за вас, канальев!" Но, повторяем, со временем все это разберется, оценится по достоинству и принесет плод.
   Разговаривал я однажды с таким "новообращенным" человеком, и долгое время он мне доказывал, что они - пьяницы, обманщики, мошенники и т. д., что дранье - единственное спасение.
   - Да может, у них в самом деле денег нет? - спросил я.
   - Есть у них деньги, у анафем. На пьянство есть, а на дело нет!.. Послушайте их, канальев, так они вам наскажут.
   И так далее.
   Но через несколько дней то же лицо явилось ко мне и заговорило такие речи:
   - Стала выходить газета, и начальство просит писать о нуждах. Вот я и хочу туда пустить штучку...
   - О чем же?
   - О запасных магазинах. Земства побуждают к магазинам, а в то же самое время... Да вот я тут нацарапал...

Другие авторы
  • Боборыкин Петр Дмитриевич
  • Добролюбов Александр Михайлович
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Льдов Константин
  • Уайльд Оскар
  • Зуттнер Берта,фон
  • Гайдар Аркадий Петрович
  • Никольский Юрий Александрович
  • Ясный Александр Маркович
  • Альбов Михаил Нилович
  • Другие произведения
  • Андреевский Сергей Аркадьевич - Стихотворения
  • Мраморнов А. И. - Собрание нужных сочинений
  • Тургенев Иван Сергеевич - Прозаические наброски
  • Лондон Джек - Лунный лик
  • Стахович Михаил Александрович - Былое
  • Бакунин Михаил Александрович - В. Черкезов. Значение Бакунина в интернациональном революционном движении
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 29
  • Герцен Александр Иванович - Поврежденный
  • Аксаков Иван Сергеевич - О значении областной России и необходимости областной печати
  • Милюков Павел Николаевич - Война и вторая революция
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 245 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа