Главная » Книги

Вяземский Петр Андреевич - Старая записная книжка. Часть 1, Страница 18

Вяземский Петр Андреевич - Старая записная книжка. Часть 1



ов моих, то обязываюсь откровенно признаться,
  что пользуюсь женскими слабостями.
  
  
  Барыня Г***: Какой несносный у меня духовник с любознательностью
  своей! Настоящая пытка!
  
  NN.: Как это?
  
  Барыня: Да мало ему того, что приносишь чистосердечное покаяние во
  грехах своих: он еще допытывается узнать, как, когда и с кем. Всего и всех не
  припомнишь. Тут еще невольно согрешишь неумышленным умалчиванием.
  
  
  ***
  
  В тетрадке одного из Молчалиных записана следующая выходка,
  вспышка (жаль, что не имеем на русском языке слова boutade, которое так
  выразительно на французском и было бы здесь кстати):
  
  Природа всем нам мать родная,
  Слыхал и я. Но для чего ж,
  Детей дарами наделяя,
  Не ровен так ее дележ.
  Там мирт и виноград, и розы,
  Там солнце, вечная весна:
  А здесь туманы, да морозы,
  Капуста, редька и сосна.
  
  
  ***
  
  Есть люди, которые огорчаются чужой радостью, обижаются чужим
  успехам и больны чужим здоровьем. Добро бы еще, если б действовали в них
  соперничество, ревность, совместничество, что французы называют jalousie de
  metier. Нет, эта платоническая, бескорыстная зависть. Они нисколько не желали
  бы поступить на место, которое занял другой. Нет, им бесцельно и просто
  досадно, что этот другой занял это место или получил такую-то награду. Я
  знавал подобного барина, несчастно впечатлительного и раздражительного. Он
  был молод, красив собой, богат, не был на службе и не хотел служить, мог
  пользоваться всеми приятностями блестящей независимости. Вдобавок не был
  он и автор и даже был достаточно безграмотен. Когда же Карамзину, в чине
  статского советника, была пожалована Анна первой степени, его взорвало. "Вот,
  - говорил он в исступлении, - прямо сбывается русская пословица: не родись
  ни умен, ни пригож, а родись счастлив!"
  
  У него была и другая равнохарактерная особенность, но эта прямо по его
  части. Он ревновал ко всем женщинам, даже и к тем, к которым не чувствовал
  никакого сердечного влечения. Подметит ли он, что молодая дама как-то
  особенно нежно разговаривает с молодым мужчиной, он сейчас заподозрит, что
  тут снуется завязка романтической тайны; он вспылит и готов подбежать к даме
  с угрозой, что тотчас пойдет к мужу ее и все ему откроет. Не ручаюсь, чтоб
  такая угроза не была иногда приводима в действие.
  
  Был еще в Петербурге субъект той же породы: умный, образованный, не
  из русских, но вполне обрусевший по этой части. Он сам был довольно высоко
  поставлен на лестнице, известной под именем табели о рангах, а потому и не
  смущался он от мелочных служебных скачков. Его внимание обращено было
  выше. От этих астрономических и звездочетных наблюдений случались с ним
  приливы крови к голове. Особенно были для него трудны и пагубны для
  здоровья дни Нового Года, Пасхи, высочайших тезоименитств. Это было
  хорошо известно семейству его: в эти роковые дни, по возвращении из дворца,
  ожидали уже его на дому доктор и фельдшер и, по размеру розданных
  Александровских и Андреевских лент и производств в высшие чины, ставили
  ему соответственное количество пиявок, или рожков.
  
  Был еще мне хорошо и приятельски знаком третий образчик этого
  физиологического недуга, но он был так простосердечен, так откровенен в
  исповедании слабостей своих, что обезоруживал всякое осуждение. Он не
  только не таил их под лицемерным прикрытием равнодушия и презрения к
  успехам и почестям, но охотно обнаруживал их с самоотвержением и, что всего
  лучше, с особенной забавностью и на этот случай с особенной
  выразительностью и блистательностью речи. И он состоял всегда под
  лихорадочным впечатлением приказов как военных, так и гражданских, но
  преимущественно военных. Он был уже в отставке, но и отставной сохранил он
  всю свежесть и всю чувствительную раздражительность служебных
  столкновений и местничества.
  
  "Как хорошо знает меня граф Закревский, - говорил он мне однажды.
  - Раз зашел я к нему в Париже. - Что ты так расстроен и в дурном духе? -
  спросил он меня. - Ничего, - отвечал я. - Как ничего, ты не в духе, и скажу
  тебе отчего: ты верно, шут гороховый, прочел приказ в Инвалиде, сегодня
  пришедшем. Не так ли? - И точно, я только что прочел военную газету и был
  поражен известием о производстве бывшего сверстника моего по службе".
  
  Он когда-то состоял при князе Паскевиче, но по неосторожности, или по
  другим обстоятельствам, лишился благорасположения его, которым прежде
  пользовался, и вынужден был удалиться. Этот эпизод служебных приключений
  его бывал частой темой его драматических, эпических, лирических и особенно в
  высшей степени комических рассказов. Мы уже заметили, что
  раздражительность давала блестящий и живой оборот всем речам его. Он тогда
  становился и устным живописцем, и оратором, и актером, и импровизатором.
  Между прочим, рассказывал он свидание свое с князем Паскевичем, несколько
  лет спустя после размолвки их. "В один из приездов князя в Петербург,
  повстречавшись с братом моим, спрашивает он его, почему он меня не видит.
  Принял он меня отменно благосклонно и в продолжении разговора вдруг
  спросил меня: А что выиграли вы, не умевши поладить со мной и потерявши
  мое доверие? Остались бы вы при мне, вы были бы теперь генерал-лейтенантом,
  может быть, генерал-адъютантом, кавалером разных орденов. - Каково же
  было мне все это слышать? И с какой жестокостью, вонзив в сердце мое нож,
  поворачивал он его в ране моей. Вероятно, для этого заклания и желал он видеть
  меня". Сцена в высшей степени драматическая.
  
  
  ***
  
  Был у меня приятель доктор, иностранец, водворившийся в России и
  если не обрусевший (от инокровного и иноверного никогда ожидать нельзя и не
  нужно совершенного обрусения), то, по крайней мере, вполне омосквичившийся.
  Он был врачом и приятелем всего нашего московского кружка, до 1812 года и
  долго после того. Он был врач не из ученых, хотя и питомец итальянских
  медицинских факультетов, когда-то очень знаменитых, но он был из тех врачей,
  которые нередко исцеляют труднобольных. Глаз его был верен, сметлив и
  опытен. Если не было в нем много глубоких теоретических и книжных
  познаний, но зато не было и тени шарлатанства и беганья, во что бы то ни стало
  и часто не на живот, а на смерть, за всеми хитросплетенными новыми
  системами. Он не пренебрегал ими, знакомился с ними, но не подчинялся им
  слепо и суеверно, он над больным не развертывал их знамени, чтобы доказать,
  что и он доктор-либерал, отрекшийся от старого учения и преданий старого
  авторитета. К тому же (что еще кроме науки нужно врачу) он имел душу,
  сердоболие, неутомимое внимание за ходом и разносторонними
  видоизменениями болезни, веселые приемы и совершенно светское обращение.
  Могу говорить о нем с достоверностью и досконально, потому что два раза, в
  труднейших и опаснейших болезнях, был я в руках его, и оба раза я, как
  говаривал К. (по словам Сонцова), оттолкнул мрачную дверь гроба и остался,
  как вы видите, на земле, чтобы прославлять имя моего земного спасителя. Он
  был не лишний и у постели больного, и за приятельским обеденным столом. Во
  всяком случае, мы выпили с ним более вина, нежели микстур, им прописанных.
  
  Один из больных, страдавший более внешней болью, чем внутренней,
  настойчиво требовал, чтобы он прописал ему какое-нибудь лекарство. Врач
  отказывался, говоря, что не нужно, и что боль скоро сама собой пройдет.
  Наконец, чтобы отделаться от докучливых требований, сел он за письменный
  стол и начал писать рецепты. Тут больной испугался и стал просить, чтобы он
  дал ему лекарство не слишком крепкое. "Будьте покойны, - отвечал он, -
  пропишу такое лекарство, которое ничего вам не сделает".
  
  Однажды жаловался он мне на свои домашние невзгоды с женой. "Сами
  виноваты вы, - сказал я ему. - Доктору никогда не нужно вступать в брак:
  каждый день и целый день не сидит он дома, а рыскает по городу; случается и
  ночью: жена остается одна, скучает, а скука - советница коварная". - "Нет,
  совсем не то, что вы думаете", - перебил он речь мою. "Во всяком случае,
  повторяю: что за охота была вам жениться?" - "Какая охота? - сказал он. -
  Тут охоты никакой не было, а вот как оно случилось. Девица N., помещица
  С-кой губернии, приехала в Москву лечиться от грудной болезни. Я был
  призван, мне удалось помочь ей и поставить ее на ноги. Из благодарности
  влюбилась она в меня: начала преследовать неотвязной любовью своей, так что
  я не знал, куда деваться от нее и как отделаться. Наконец расчел я, что лучшее и
  единственное средство освободиться от ее гонки за мной есть женитьба на ней.
  По моим докторским соображениям и расчетам, я пришел к заключению, что
  хотя, по-видимому, здоровье ее несколько поправилось, год кое-как вытерплю;
  вот я и решился на самопожертвование и женился. А на место того, она изволит
  здравствовать уже пятнадцатый год и мучить меня своим неприятным и
  вздорным характером. Поди, полагайся после на все патологические и
  диагностические указания науки нашей! Вот и останешься в дураках". Доктор и
  докторша давно почиют в мире.
  
  ***
  
  Один перчаточник развесил перед лавкой своей огромную красную
  ручищу. Он просил у городского начальства позволения выписать на вывеске
  известный стих, из трагедии Димитрий Донской: Рука Всевышнего Отечество
  спасла. Неизвестно, разрешена ли была просьба его.
  
  
  ***
  
  Праздничная поэзия имеет также свою прозаическую и будничную
  изнанку. Когда знаменитая трагическая актриса Жорж (похищенная у
  парижского театра и привезенная в Россию молодым тогда гвардейским
  офицером, Бенкендорфом) приехала в Москву, я, тоже тогда молодой и
  впечатлительный, совершенно был очарован величеством красоты ее и не менее
  величественной игрой художницы в ролях Семирамиды и Федры. Я до того
  времени никогда еще не видел олицетворения искусства в подобном блеске и
  подобной величавости. Греческий, ваяльный, царственный облик ее и стан
  поразили меня и волновали.
  
  Воспользовавшись объявлением бенефиса ее, отправился я к ней за
  билетом. Мне, разумеется, хотелось полюбоваться ею вблизи и познакомиться с
  ней. Она жила на Тверской у француженки мадам Шеню, которая содержала и
  отдавала комнаты внаймы с обедом, в такое время, когда в Москве не имелось
  ни отелей, ни ресторанов. Взобравшись на лестницу и прикоснувшись к замку
  дверей, за которыми таился мой кумир, я чувствовал, как сердце мое прытче
  застукало и кровь сильнее закипела. Вхожу в святилище и вижу перед собой
  высокую женщину, в зеленом, увядшем и несколько засаленном капоте; рукава
  ее высоко засучены; в руке держит она не классический мельпоменовский
  кинжал, а просто большой кухонный нож, которым скоблит деревянный стол.
  Это была моя Федра и моя Семирамида. Нисколько не смущаясь моим
  посещением врасплох и удивлением, которое должно было выражать мое лицо,
  сказала она мне: "Вот в каком порядке содержатся у вас в Москве помещения
  для приезжих. Я сама должна заботиться о чистоте мебели своей". Тут,
  понимается, было мне уже не до поэзии, кухонный нож выскоблил ее с сердца
  до чистейшей прозы.
  
  В издаваемом им в то время Вестнике Европы Жуковский печатал
  мастерские и превосходные отчеты о представлениях Девицы Жорж, как он
  называл ее. В этих беглых статьях является он тонким и проницательным
  критиком, как литературным, так и сценическим; нет в них ни сухости, ни
  пошлой журнальной болтовни, ни учительского важничания. Это просто живая
  передача живых и глубоких впечатлений, проверенных образованным и
  опытным вкусом. Перечитывая их и читая новейшие оценки театрального
  искусства и движения, нельзя не сознаться, что журналы и газеты наши, по
  крайней мере в этом отношении, ушли далеко, но только не вперед.
  
  Лет тридцать спустя, в Париже, захотелось мне подвергнуть испытанию
  мои прежние юношеские ощущения и сочувствия. Девица Жорж уже не
  царствовала на первой французской сцене, сцене Корнеля, Расина и Вольтера:
  она спустилась на другую сцену, мещанско-мелодраматическую. Я отправился к
  ней. Увидев ее, я внутренне ахнул и почти пожалел о зеленом, измятом капоте и
  кухонном ноже; во всяком случае, тогда была, по крайней мере, обоюдная
  молодость. Теперь предстала передо мной какая-то старая баба-яга, плотно
  оштукатуренная белилами и румянами, пестро и будто заново подмалеванная
  древняя развалина, изображенный памятник, изуродованный временем обломок
  здания, некогда красивого и величественного. Грустно мне стало за нее и,
  вероятно, за себя.
  
  Она уверяла, что очень хорошо помнит и Москву, и меня. Спасибо за
  добрую память! Но от того было не легче. Вот новый удар по голове поэзии
  моей.
  
  В виду одна печальная прозаическая изнанка. Можно ли было, глядя на
  эту безобразную массу, угадать в ней ту, которая как будто еще не так давно
  двойным могуществом искусства и красоты оковывала благоговейное внимание
  многих тысяч зрителей, поражала их, волновала, приводила в умиление, трепет,
  ужас и восторг? Как! - говорил я, печально от нее возвращаясь, - эта баба-яга
  именно та самая, которая в сиянии самовластительной красоты передавала нам
  так верно и так впечатлительно великолепные стихи Расина, еще и ныне
  звучащие в памяти:
  
  Dieux, que ne suis-je assise a l'ombre des forets!
  Quand pourrai-je au travers d'une noble poussiere
  Suivre de l'oeil un char fuvant dans la carriere?
  
  Она произносила эти стихи как будто в забытьи, протяжно, словно
  невольно и бессознательно. При первых двух стихах она сидела на креслах, при
  третьем она немного привставала и наклонялась с движением рук, чтобы
  выразить, что она следит за колесницей.
  
  Помню, что при восторге и юношеской неопытности моей, мне не
  нравилась эта материальная подражательность, эта художественная жеманность.
  
  
  ***
  
  Вот кстати, или некстати, маленькая историческая сплетня. Во время оно
  говорили, что при одном из первых свиданий двух императоров, Александра I и
  Наполеона I, была у них, между прочим, речь о девице Жорж.
  
  
  ***
  
  По поводу этих исторических и императорских свиданий припоминаю
  довольно забавную и замечательную черту нашего простого народа. Дело идет о
  первом свидании и первой встрече Александра с Наполеоном на плоту на реке
  Неман, в 1807 году. В это время ходила в народе следующая легенда.
  
  Несчастные наши войны с Наполеоном грустно отозвались во всем
  государстве, живо еще помнившем победы Суворова при Екатерине и при
  Павле. От этого уныния до суеверия простонародного, что тут действует
  нечистая сила, недалеко, и Наполеон прослыл Антихристом. Церковные
  увещевания и проповеди распространяли и укрепляли эту молву. Когда узнали в
  России о свидании императоров, зашла о том речь у двух мужичков.
  
  "Как же это, - говорит один, - наш батюшка, православный царь, мог
  решиться сойтись с этим окаянным, с этим нехристем. Ведь это страшный
  грех!" - "Да как же ты, братец, - отвечал другой, - не разумеешь и не
  смекаешь дела? Разве ты не знаешь, что они встретились на реке? Наш батюшка
  именно с тем и повелел приготовить плот, чтобы сперва окрестить Бонапартия в
  реке, а потом уже допустить его пред свои светлые, царские очи".
  
  В течение войны 1806 г. и учреждения народной милиции имя Бонапарта
  (немногие называли его тогда Наполеоном) сделалось очень известным и
  популярным во всех углах России. Народ как будто предчувствовал, угадывал в
  нем Бонапартия 12-го года. Одна старая барыня времен Екатерины, привыкшая
  к могуществу и славе ее, иначе не называла его как Бонапартиха, судя по
  аналогии, что он непременно не император, а императрица.
  
  По поводу милиции всюду были назначены областные начальники,
  отправлены генералы, сенаторы для обмундирования и наблюдения за
  порядком, вооружением ратников и так далее. Воинская деятельность охватила
  всю Россию. Эта деятельность была несколько платоническая; она мало дала
  знать себя врагу на деле, но могла бы надоумить его, что в народе есть глубокое
  чувство ненависти к нему и что разгорится она во всей ярости своей, когда
  вызовет он ее на родной почве и на рукопашный бой. Алексей Михайлович
  Пушкин, состоявший по милицейской службе при князе Юрии Владимировиче
  Долгоруком, рассказывал следующее.
  
  На почтовой станции одной из отдаленных губерний заметил он в
  комнате смотрителя портрет Наполеона, приклеенный к стене.
  
  "Зачем держишь ты у себя этого мерзавца?" - "А вот затем, ваше
  превосходительство (отвечал он), что если не равно, Бонапартий, под чужим
  именем, или с фальшивой подорожной, приедет на мою станцию, я тотчас по
  портрету признаю его, голубчика, схвачу, свяжу, да и представлю начальству".
  - "А это дело другое!" - сказал Пушкин.
  
  Вот еще милицейское воспоминание и милицейская легенда. В начале
  столетия были известны в Москве два брата С. Они в своем роде и в некоторых
  кружках пользовались даже знаменитостью. Оба были видные и красивые
  мужчины. В них выражался некоторый разгул, некоторое молодечество,
  довольно обыкновенные в царствование Екатерины, обузданные и прижатые
  при императоре Павле и снова очнувшиеся, на некоторое время, с воцарением
  Александра. Собственно, не принадлежали они аристократическому кругу, но,
  если верить соблазнительным хроникам, красивая наружность и отвага
  растворяли перед ними, мелкотравчатыми дворянами - особенно перед одним
  из них - потаенные двери в некоторые аристократические будуары. Один из
  них кропал стихи. Была известная песня его с припевом: "Тьфу, как счастлив
  тот, кто скот!"
  
  Но вот замечательнейшая черта из их биографии. В 1806 году
  находились они ополченцами в одном отдаленном губернском городе. В самое
  то время, перед 12-м декабря, днем рождения императора Александра,
  губернатор входит с представлением к высшему начальству, испрашивая
  дозволения пить на предстоящем официальном обеде за здравие государя
  императора малагою, а не шампанским, потому что все шампанское, имевшееся
  в губернском городе и в уездах, выпито братьями С.
  
  Тут есть что-то гомерическое, напоминающее богатырские пиршества,
  воспетые греческим песнопевцем.
  
  
  ***
  
  Про одну из барынь прошлого века, ехавшую за границу вскоре после
  Наполеоновских войн, граф Растопчин говорил: "Напрасно выбрала она это
  время: Европа еще так истощена".
  
  
  ***
  
  С NN. была неприятность или беда, которая огорчала его. Приятель,
  желая успокоить его, говорил ему: "Напрасно тревожишься, это просто случай".
  - "Нет, - отвечал NN., - в жизни хорошее случается, а худое сбывается".
  
  
  Однажды, при чтении в частном обществе нескольких глав неизданного
  романа, один из слушателей Т. заснул. Il est le seul, - сказала девица В., - qui
  ait eu le courage de son opinion (он один имел смелость заявить мнение свое).
  
  При другом случае NN. сказал: Il est inutile d'voir le courage se sa sottise?
  A это бывает чаще. Смелость, откровенность убеждения, то есть бесстрашие, с
  которым высказываешь и поддерживаешь убеждение свое против ветра и
  прилива, как говорят французы, конечно, дело честное и мужественное: это
  своего рода Фермопильская битва. Но жаль, что нередко самые безобразные и
  нелепые мнения провозглашаются и защищаются с наибольшим ожесточением.
  Глупость, именно потому, что она глупость, и придает человеку свою
  врожденную смелость. Ум может, при случае, задуматься, замяться, совершить
  даже образцовое и достохвальное отступление, как совершали его иные великие
  полководцы; глупость, очертя голову, никогда не отступает, а все лезет вперед и
  напролом.
  
  
  ***
  
  Говорили, что Платов вывез из Лондона, куда ездил он в 1814 году в
  свите Александра, молодую англичанку в качестве компаньонки. Кто-то, -
  помнится, Денис Давыдов, - выразил ему удивление, что, не зная
  по-английски, сделал он подобный выбор. "Я скажу тебе, братец, - отвечал он,
  - это совсем не для хфизики, а больше для морали. Она добрейшая душа и
  девка благонравная; а к тому же такая белая и дородная, что ни дать ни взять
  ярославская баба".
  
  
  ***
  
  Из дорожного дневника в окрестностях Карлсбада. По берегам речки
  несколько мельниц. На мельницах промышленность дружится с поэзией. Это не
  то что фабрика или мастерская: там духота физическая и нравственная, подобие
  тюрьмы, род вольной, а на деле невольной каторги. Мельницы обыкновенно
  строятся в живописных местоположениях. Движение, шум мельницы
  одушевляют картину. Мельник вообще какая-то особенная личность. Народная
  молва приписывает ему то лукавство, то колдовство с примесью поэзии.
  Аблесимов недаром выбрал его в герои оперы своей. Ветряные мельницы могут
  быть очень полезны, но нет в них привлекательности мельницы водяной.
  Безобразны эти огромные руки, которые махают в воздухе и вертятся. Да и нет
  главной прелести, души мельницы: нет воды, этой вечно живой, вечно
  движущейся, вечно говорливой, поющей стихии.
  
  
  Сегодня здешний праздник Петра и Павла. Ездили в Эльбоген. По дороге
  встречали богомольцев. Перед селениями кукольные изображения святых
  именинников в цветочных венках, с распущенными хоругвями и проч.
  Православным глазам как-то странны и даже дики эти грубые изваяния. Но ведь
  привыкли же мы к грубой живописи наших богомазов. Эти высокие кресты,
  изображения Девы Пресвятой, которые встречаешь по дорогам, имеют что-то
  народное и легендарное. Они напоминают какое-нибудь событие,
  совершившееся на этом месте. Редкие наши часовни, которые находим также на
  больших дорогах, имеют свою религиозную и поэтическую прелесть. Помню,
  что, в странствованиях моих по неизмеримым пространствам нашей
  матушки-России, я всегда радовался подобной находке и с умилением
  останавливался пред нею. Все же это было выражение мысли и чувства, живое
  предание чего-то, сочувственное, хотя и темное общение с кем-то. Кто-нибудь
  да построил же эту часовню в память былой радости или былой скорби. Молча
  совершаешь крестное знамение, поклоняешься этому безымянному памятнику и
  едешь далее дорогой своей. Но минута взяла свое: она запечатлелась в тебе, и
  ты откликнулся на голос далекого, незнакомого и чуждого тебе брата. Помню
  две или три таких часовни, построенные при источниках. Это переносит в
  знойные пустыни мусульманского Востока. Там также сооружены фонтаны,
  можно сказать, священные, на камне вырезано изречение из Алькорана; под ним
  струится прохладная вода, Божия роса в этой раскаленной степи.
  
  
  Местоположение Эльбогена очень красиво. Живописны его цепной мост
  и древний рыцарский замок. О времена, о нравы! О насмешка судьбы! Замок
  служит теперь острогом для заключенных преступников. Впрочем, если
  хорошенько вникнуть в дело, то выйдет разница небольшая: вероятно, многие
  благородные рыцарские обитатели этого замка были в свое время и в своем роде
  такие же разбойники, как и нынешние жильцы его.
  
  
  ***
  
  NN. говорит о X., писателе расплывчатом: "Он чернилами не пишет, а
  его чернилами слабит".
  
  
  ***
  
  Первая жена графа Л. была женщина немолодая, некрасивая, ужасно
  худощавая, плоская, досчатая. Однажды, читая какую-то реляцию, спрашивает
  она, что значит французское слово gorge на военном языке. "Это значит вход в
  укрепление, - отвечает он. - Говорят: attaquer une demi-lune par la gorge.
  Voyez-vous, ma chere, si, par exemple, vous etiez une forteresse, vous seriez
  impregnable. (Атаковать полумесяц горжею. Вот видите, моя милая: если бы вы,
  например, были крепостью, вас нельзя было бы взять.)". Кажется, и у нас, по
  части фортификации, употребляется слово горжа, как вход в бастион. Другое
  значение французского слова gorge, которое к графине было неприменимо,
  покорнейше просим отыскать в словаре.
  
  Граф Л. застает эту же сожительницу свою в преступном разговоре
  (также и здесь отсылаем читателя или читательницу к английскому словарю) с
  одним из своих адъютантов. "Поздравляю вас, любезнейший, - говорит он ему.
  - Я хотел представить вас к Анне на шею, а теперь представлю вас к шпаге за
  храбрость".
  
  Муж и жена были очень скупы, они жили в доме на двух половинах.
  Вечером общая приемная комната их никогда не была освещена. Когда
  докладывали им о приезде кого-нибудь, он или она, смотря по приезжем, т.е. его
  ли это гость или ее, выходил или выходила из внутренней комнаты со свечой в
  руке. Когда же гость мог быть обоюдный, то муж и жена являлись в
  противоположных дверях и, завидя друг друга, спешили задуть свечу свою, так
  что гость оставался в совершенных потемках.
  
  
  ***
  
  Другой граф Л. был также известен скопидомством своим и большим
  богатством. Перед кончиной своей послал он за патером, чтобы приобщиться
  святых таинств. У римских католиков сей обряд совершается с некоторой
  торжественностью. Граф приказал засветить все люстры, канделябры и
  подсвечники со священными дарами. Тотчас по исполнении обряда и уходе
  патера приказал он немедленно погасить все свечи, по этому случаю
  зажженные. Таково было последнее его хозяйственное распоряжение, и едва ли
  не таковы были последние предсмертные слова.
  
  
  ***
  
  Верон, французский писатель и содержатель парижской оперы,
  рассказывает в Записках своих, что он посетил князя Тюфякина в день смерти
  его. Князь очень страдал и страданиями был ослаблен. Завидев Верона, он с
  трудом выговорил: "А Плонкет (известная танцовщица) танцует ли сегодня?"
  
  Вот, можно сказать, автонадгробное слово, которое произнес над собой
  наш соотечественник, впрочем, человек любезный, бывший некогда директором
  императорских театров в России. Он провел последние годы жизни своей в
  Париже. Когда русским приказано было выехать из Парижа, Поццо-ди-Борго
  исходатайствовал у императора Николая позволения ему оставаться в нем, по
  причине болезни. Впрочем, он был, в самом деле, здоровья очень плохого.
  Посол приглашает его однажды на обед. Князь находит под салфеткой прибора
  своего высланное из Петербурга разрешение оставаться бессрочно в Париже.
  Князь так и вскочил со стула от удивления и радости. Дом его парижский был
  очень гостеприимен для туземцев и для заезжих земляков, что не всегда бывает,
  и часто не без причины: и англичане, которые большие патриоты, на твердой
  земле осторожно обегают наплыва соотечественных туристов.
  
  А вот еще историческое предсмертное слово. "Как скучен Катенин!" -
  воскликнул В.Л. Пушкин умирающим голосом. Это исповедь и лебединая песнь
  литератора старых времен, т.е. литератора присяжного, литератора прежде всего
  и выше всего.
  
  
  ***
  
  Племянник графа Литты, князь Владимир Голицын, спросил его: "А
  знаете ли вы, какая разница между вами и Бегровым? Вы граф Литта, а он
  литограф".
  
  
  ***
  
  Вследствие какой-то проказы за границей, тот же Голицын получил
  приказание немедленно возвратиться в Россию, на жительство в деревне своей
  безвыездно. Возвратившись в отечество, он долгое время колесил его во все
  направления, переезжая из одного города в другой. Таким образом приехал он,
  между прочим, в Астрахань, где приятель его Тимирязев был военным
  губернатором. Сей последний немало удивился появлению его. "Как попал ты
  сюда, - спрашивал он, - когда поведено тебе жить в деревне?" - "В том-то и
  дело, - отвечает Голицын, - что я все ищу, где может быть моя деревня:
  объездил я почти всю Россию, а все деревни моей нет как нет, куда ни заеду,
  кого ни спрошу".
  
  Он был очень остер, краснобай, мастер играть словами и веселый
  рассказчик. Московский Английский клуб 20-х и 30-х годов не раз забавлялся
  его неожиданными и затейливыми выходками.
  
  
  ***
  
  Граф Гейнрих Ржевуский, польский писатель, известный и
  прославившийся своими историческими романами, в которых воскрешал он
  нравы и быт старой Польши, был сам кровный и щирый поляк. Он принадлежал
  старой отчизне душою, преданиями и убеждениями, пожалуй, и
  предубеждениями, ложно-историческими и клерико-религиозными. Но все же
  эти убеждения, смешанные с предубеждениями, входили в плоть и кровь его.
  Воля ваша, должно уметь мириться с подобными людьми, a не забрасывать их
  укоризнами и каменьями риторического патриотизма. Можно быть
  политическим противником их, но и в борьбе нужно уважать честного врага. В
  этой среде Ржевуский был единомышленником собратий своих, но и отличался
  от них. В нем были патриотические сожаления и скорби, но не было безумных
  упований и самонадеянных требований. Рассудок его не щетинился перед силой
  вещей и приговором совершившихся событий. Помимо страстей и закоренелых
  сочувствий, он нередко ясно и метко вглядывался в вещи и видел их такими,
  какими были они в самом деле.
  
  У него было поместье в южно-западной России. Однажды съехались к

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 241 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа