Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - Воспоминания

Чичерин Борис Николаевич - Воспоминания


1 2 3 4 5 6 7 8 9


Борис Николаевич Чичерин

(1828-1904)

  

Воспоминания

   Русские мемуары. Избранные страницы (1826-1856).
   Сост., биогр. очерки и прим. И. И. Подольской.
   Пропуски восстановлены по первой публикации.
   М.: Правда, 1990.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  
   Одинокая фигура Б. Н. Чичерина, историка, правоведа и философа, оказалась волею судеб на периферии широкого и мощного потока, по которому устремилась русская общественная мысль XIX столетия. Для столь блестящей личности, какую представлял собою Чичерин, это странное явление нельзя объяснить лишь тем, что он к концу жизни оказался "не у дел". Хотя, бесспорно, было и это. Но было и другое, может быть, главное - то, что когда-то А. К. Толстой определил и навеки закрепил в нашем сознании словами: "Двух станов не боец, а только гость случайный..." Обладая могучим творческим потенциалом, ораторским и литературным даром, уникальной образованностью, глубоким пониманием русской действительности, Чичерин не принадлежал ни к правому, ни к левому крылу общественного движения, тщетно пытаясь удержать позицию "над схваткой". Он презирал Каткова, выступал с гневными филиппиками против революционных демократов (особенно против Чернышевского), без устали развенчивал славянофилов и гневно отвергал произвол той самой верховной власти, какую считал единственно разумной и целесообразной.
   При всем том для него, политика и деятеля по натуре, эта позиция "над схваткой" была не органична, а потому и тягостна. Он никогда не поступался своими убеждениями и, оказавшись "не у дел", еще крепкий физически и полный нерастраченных душевных сил, искал выход из одиночества в научных занятиях философией, правом, религией и даже химией.
   Борис Николаевич был как-то универсально талантлив, поэтому его статьи по химии, к которой он обратился лишь на склоне лет, оказались столь яркими, что привлекли к себе внимание Д. И. Менделеева. По предложению этого знаменитого ученого Чичерин был избран почетным членом Русского физико-химического общества.
   Можно без преувеличения сказать, что в России второй половины XIX столетия не было культурного и образованного человека, не знающего имени Чичерина. Как это часто случается с личностями незаурядными, отношение к нему отличалось большой амплитудой колебаний - от категорического отрицания до прямой апологетики. Но все без изъятия отдавали должное его уму и таланту.
   В 1856 г. Н. Г. Чернышевский, позднее резко выступавший против Чичерина, предсказал ему замечательную будущность. "Труды г. Чичерина доказывают,- писал он,- что он обладает всеми качествами, нужными для того, чтобы со временем,- и, по всей вероятности, в скором времени,- приобресть знаменитость, какая достается на долю только очень немногим избранникам. В его сочинениях обнаруживается светлый и сильный ум, обширное и основательное знание, верный взгляд на науку, редкая любовь к истине, благородный жар души; он имеет дар прекрасного изложения" {Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1947. Т. 3. С. 568-569.}.
   Спустя сорок лет В. С. Соловьев, постоянно полемизировавший с Чичериным, словно подвел итог его научного пути: "Б. Н. Чичерин представляется мне самым многообразованным и многознающим из всех русских, а может быть, и европейских ученых настоящего времени" {Соловьев В. С. Сочинения. Спб., 1894-1897. Т. 7. С 630.}. Однако тот же самый Соловьев однажды назвал Чичерина умом по преимуществу распорядительным, и в этом метком замечании, вероятно, отчасти кроется разгадка непопулярности этого большого ученого у русской интеллигенции, жадно искавшей истину вне замкнутых рационалистических систем.
   "Справедливость требует признать Чичерина,- писал Н. Бердяев,- одним из самых сильных русских умов. Его знания и сфера его интересов были необыкновенно обширны. Но никому он не пришелся по вкусу, в его писательской индивидуальности было что-то неприятное, что-то связывающее, а не освобождающее" {Бердяев H. Sub specie aeternitatis: Опыты философские, социальные и литературные (1900-1906). Спб., 1907. С. 203.}. И в той же работе, озаглавленной "Н. К. Михайловский и Б. Н. Чичерин", объяснял еще одну, может быть, самую важную причину сравнительно небольшого интереса к Чичерину, несопоставимого с масштабом его личности и научным значением. "Чичерин всю свою жизнь был непримиримым врагом демократии. <...> Исторические условия сложились так, что буржуазный либерализм не мог у нас иметь успеха. Наши освободительные стремления окрашивались не только в демократический цвет, но и косили более или менее социальный характер" {Там же. С. 205.}.
   Даже отличительные качества трудов Чичерина - синтез и логическую систематизацию научной мысли, доведенные им до совершенства, одни считали его достоинством, другие - недостатком. Л. Клейкборт писал в статье-некрологе, что стиль Чичерина - "это стиль художественный, кристально-прозрачный, свидетельствующий об огромной логической машине... Ни скачков, ни промахов, ни отступлений... Сеть аргументов опутывает вас, точно увлекает в плен... Одного нет в этом стиле - страсти, огня, зажженного энтузиазмом..." {КлейнбортЛ. Б. Н. Чичерин // Мир божий, 1904, No 9. С. 11.}.
   Напротив, Б. Вышеславцев отзывался об этом же свойстве Чичерина с нескрываемым восхищением: "Главным стремлением, вдохновляющим философа Чичерина и ярко выступающим во всех его произведениях, должно признать неудержимое влечение к всестороннему синтезу, к единству системы. Оно соединялось в нем с необычайной широтой умственного горизонта. Философия, религия, природа, история, политика - все это обнималось его мощным духом и сливалось в единую систему, превращалось в обширное, стройное и светлое здание разума" {Вышеславцев Б. Несколько слов о миросозерцании Чичерина // Свободная совесть. Литературно-философский сборник. М., 1906, Кн. I. С. 182.}.
   Ныне имя Бориса Николаевича Чичерина почти забыто, забыто несправедливо, но, без сомнения, близится время настоящей объективной оценки его личности и его трудов. В преддверии этого имеет смысл лишь кратко рассказать о его судьбе.
   Б. И. Чичерин родился в старинной и родовитой дворянской семье. Как утверждал сам Борис Николаевич и его немногочисленные биографы, род Чичериных вел свое начало от Афанасия Чичерин (или Чичерини), который выехал в 1472 г. из Италии в свите Софии Палеолог, ставшей женою великого князя московского Ивана III Васильевича.
   Чичерин появился на свет в Тамбове и провел детство и раннюю юность в тамбовских имениях своего отца Николая Васильевича. Одно из этих имений - Караул,- купленное Николаем Васильевичем в 1837 г., Чичерин унаследовал после смерти отца и на протяжении всей жизни испытывал к нему пронзительное ностальгическое чувство - как к родовому гнезду, колыбели безоблачного детского счастья и светлых юношеских мечтаний.
   С четырех лет он пристрастился к чтению; родители воспитывали его литературные вкусы на русских классиках. Несколько позднее он увлекся историей - отечественной и западной.
   Его отец был человеком незаурядным. Николай Васильевич не только самостоятельно пробивал себе дорогу в жизни, приумножив своими стараниями более чем втрое полученное от отца наследство, но также вполне самостоятельно и с большою охотою занимался самообразованием. И то и другое удалось ему настолько, что он слыл одним из самых богатых, дельных и образованных помещиков своего времени. И это совершенно соответствовало действительности.
   Николай Васильевич тесно дружил с семейством Баратынских, живших неподалеку от него в тамбовском имении Мара, много читал, был человеком либеральным, но безоговорочно уважающим власть. При этом он умел сохранить чувство собственного достоинства и независимость, которую свято оберегал.
   "Мой отец,- писал Б. Н. Чичерин,- человек ясного и твердого ума, высокого нравственного строя, с сильным характером, с глубоким знанием людей, с тонким литературным вкусом и врожденным чувством изящного..." {Чичерин Б. Н. Из моих воспоминаний: По поводу дневника Н. И. Кривцова //Русский архив, 1890. No 4. С. 507} К этому следует добавить, что широкий и острый ум Николая Васильевича отличался еще одним редким качеством - гибкостью, так что всякий фанатизм он считал безусловным проявлением ограниченности.
   - Вы думаете, что он умен? - спросил как-то Николай Васильевич об одном из своих знакомых.- Нет, умный человек не может упереться в один угол, а он весь ушел в Гегеля {Бестужев-Рюмин К. Н. Воспоминания. Спб., 1900. С. 36-37.}.
   Ум Николая Васильевича сказывался также и в том, что и в доме, и в воспитании детей он как будто ни во что не вмешивался, но при этом все направлял и вводил в нужное ему русло. Влияние отца на детей было безгранично.
   Детей было четверо: трое сыновей-погодков и младшая дочь. Борис Николаевич был первенцем. Не менее Николая Васильевича влияла на духовное формирование детей самая атмосфера родительского дома и окружение отца. Постоянными гостями Николая Васильевича были не только братья Баратынские, но и Николай Иванович Кривцов - тот самый приятель Пушкина, которому поэт писал в 1831 г.: "Мне брюхом хотелось с тобою увидеться и поболтать о старине..." {Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1949. Т. 10. С. 388.} Особенно часты встречи друзей-соседей были в ту пору, когда Чичерины жили в первом своем тамбовском имении - Умете. Борис Николаевич вспоминал: "Между Любичами <имение Н. И. Кривцова.- И. П.>, Уметом и Марою был почти ежедневный обмен если не посещений, то записок и посылок. Из столиц получались все новости дня. Пушкин присылал Кривцову свои вновь появляющиеся сочинения. Стихи Баратынского, разумеется, прежде всего были известны в Маре. Из Москвы Павлов и Зубков извещали моего отца обо всем, что появлялось в литературе русской и иностранной, пересылали ему выходящие книги. Последний роман Бальзака, недавно вышедшие лекции Гизо, сочинения Байрона пересылались из Умета в Любичи и из Любичей в Мару. И все это, при свидании, становилось предметом оживленных бесед" {Чичерин Б. Н. Из моих воспоминаний // Цит. по кн. Баратынский Е. А. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1987. С. 377.}.
   Это общение, быть может, больше, чем систематическое образование, пробуждало в детях интерес к окружающему миру, к людям, расширяло их кругозор, формировало личность. Именно в отчем доме созрела и укрепилась в Борисе Николаевиче та внутренняя свобода духа, та независимость и раскрепощенность мысли, которые стали доминантами его личности.
   Как и его братья, Борис Николаевич получил домашнее образование, занимаясь с частными учителями, приглашенными в Караул. Одним из них был рекомендованный Т. Н. Грановским Константин Николаевич Бестужев-Рюмин, впоследствии профессор русской истории в Петербургском университете, академик и основатель Высших женских (Бестужевских) курсов. Домашняя подготовка оказалась столь хорошей, что в 1845 г. Борис Николаевич блестяще выдержал экзамены в Московский университет.
   Как и на многих других людей его поколения, решающее влияние на взгляды и формирование научных склонностей Чичерина оказал Т. Н. Грановский, под руководством которого он занимался в университете и к которому на протяжении всей жизни испытывал благодарное и благоговейное чувство. Любимый ученик Грановского, он вышел из университета страстным гегельянцем и убежденным западником. Увлечение Гегелем, как известно, захватившее в ту пору не одного Чичерина, было у Бориса Николаевича настолько сильным, что и тогда, и много позднее он считал учение немецкого философа фундаментом всякой образованности и даже самый критерий духовной культуры определялся для него степенью проникновения в Гегеля. Было время, когда с Гегеля начинался для него "уровень" человека, допускающий возможность общения с ним.
   Университет, Грановский и Гегель привили ему любовь к систематическому знанию, без которой невозможны серьезные занятия наукой. Тогда же определилась сфера интересов Чичерина - история, философия и государственное право, а вместе с тем проявилось его несомненное и даже неукротимое стремление к научной деятельности. Чтобы осуществить это стремление, Борис Николаевич, закончив в 1849 г. университет, тотчас же удалился от соблазнов светской жизни, столь выразительно описанной им в его воспоминаниях, и поселился в Карауле. Там, в деревенской тишине, он сосредоточенно углублял свои познания, изучая греческий язык, философию, право и историю, читая на досуге Платона и Аристотеля - разумеется, в подлиннике.
   В конце 1851 г. он выдержал экзамен на степень магистра государственного права и начал работать над задуманной им диссертацией "Областные учреждения в России в XVII веке". Через два года Чичерин представил ее в Московский университет, но она не была принята. Декан юридического факультета профессор С. И. Баршев, прочитав ее, заметил, что Чичерин показал старую администрацию России в слишком неприглядном виде. Произошло то, что так часто случалось: сработал инстинкт осторожного человека - декан Баршев легко узнал новую николаевскую администрацию, облеченную в обветшалую одежду старины.
   В конце июня 1854 г. Т. Н. Грановский писал Чичерину: "Диссертацию Вашу я прочел. Без всякого комплимента Вам, я нашел ее прекрасным и истинно ценным трудом. Ее непременно следует напечатать всю сполна. Я сделал два или три цензурных замечания и означил страницы на обертке. Этих мест цензура не пропустит. Их нужно смягчить или выпустить. Других замечаний я не мог сделать, ибо не знал большей части того, что вычитал у Вас" {Т. Н. Грановский и его переписка. M., 1897. Т. II. С. 443-444.}.
   И еще один отзыв. Уже после появления диссертации в печати, в 1856 г., Чернышевский с удовлетворением отмечал: "В несколько месяцев г. Чичерин составил себе известность, какую обыкновенно разве в несколько лет приобретают люди даже очень даровитые; с первого раза он стал в первом ряду между людьми, занимающимися разработкою русской истории. Успех редкий и, что еще лучше, успех совершенно заслуженный" {Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 568.}.
   Однако между этим научным триумфом и отказом Баршева для молодого ученого пролегли три тяжелых года, когда надежда сменялась то неопределенностью, то разочарованием, то апатией. В эти годы он снова окунулся в рассеянную светскую жизнь, заглушавшую гнетущее чувство неуверенности и пустоты. Это чувство особенно усилилось после смерти Грановского в октябре 1855 г. Все, кто знал его, ощутили тогда внезапную пустоту, и среди тех, кто тщетно пытался сразу определить огромное, но почти необъяснимое значение этого человека, может быть, самым лаконичным и точным оказался Некрасов, написавший о Грановском В. П. Боткину: "...он поощрял людей быть честными - вот его заслуга!" {Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. М., 1952. Т. 10. С. 254.}.
   В эти трудные годы, когда шла безнадежная Крымская война, Россия переживала кризис и была на грани катастрофы, обострился интерес Чичерина к политической и общественной деятельности. Именно тогда написал он крамольную статью "Восточный вопрос с русской точки зрения 1855 года". Эта статья распространялась в списках, в 1861 г. была напечатана за границей с подписью Грановского, еще две ее публикации, тоже за границей, были анонимными. Чичерин был одним из очень немногих, чье мнение о Крымской войне полностью расходилось с официальной и славянофильской пропагандой. С присущей ему логикой он показал истинные цели самодержавия, стремившегося к укреплению и расширению власти на Востоке. Он, конечно, был далек от критики этих целей, но дипломатические и военные действия представлялись ему цепью беспросветных неудач. В этих неудачах, писал он, нет ничего странного, так как правительство "произвол, господствующий во внутренних делах, перенесло, наконец, и на внешние сношения, если оно осторожность во внешней иностранной политике стало считать излишнею преградою своему властолюбию.
   Странно было бы в самом деле вести дела свои двумя совершенно различными путями; странно было бы внешнюю политику, хотя основанную на ложном начале, вести осторожно и обдуманно, а во внутренних делах поступать произвольно и нелепо. Произвол и нелепость должны же были когда-нибудь прорваться, они прорвались так, что Европа пришла в смятение, и Россия очутилась на краю пропасти" {Цит. по кн.: Записки кн. С. П. Трубецкого. Спб., 1907. С. 131-132.}. Он призывал к социальным и политическим преобразованиям, к отмене крепостного права, но не верил, что правительство отважится на это.
   После окончания Крымской войны интерес Чичерина к политике не ослабевает. Он с напряженным вниманием читает герценовский "Колокол", с самых первых его номеров, "Голоса из России" и даже делает попытку противопоставить свою умеренно-либеральную позицию - герценовской. Так появляется созданный им в соавторстве с К. Д. Кавелиным программный документ - "Письмо к издателю", опубликованный в No 1 "Голосов из России" в 1856 г. В нем отразилось принципиальное расхождение с Герценом той части русской интеллигенции, которая восприняла французскую революцию 1848 г. как "кровавый мятеж" "разнузданной толпы", ниспровергший устои буржуазного общества, пошатнувший сокровенные основы либерализма. Смолоду сочувствовавший "крайнему направлению", Чичерин после 1848 г. с таким предубеждением относился к политическому радикализму (в частности и к социализму), как если бы его преследовал призрак революции.
   Немудрено, что Чичерин вызвал такую резкую антипатию у Герцена, когда посетил его в Лондоне осенью 1857 г. во время своей первой заграничной поездки: они были антиподами во всем, не только, в политических убеждениях. Чичерин, вспоминал Герцен, "подходил не просто, не юно, у него были камни за пазухой; свет его глаз был холоден, в тембре голоса был вызов и страшная, отталкивающая самоуверенность. <...> Расстояния, делившие наши воззрения и наши темпераменты, обозначились скоро. С первых дней начался спор, по которому ясно было, что мы расходимся во всем. Он был почитатель французского демократического строя и имел нелюбовь к английской, не приведенной в порядок свободе. Он в императорстве видел воспитание народа и проповедовал сильное государство и ничтожность лица перед ним. Можно понять, что были эти мысли в приложении к русскому вопросу. Он был гувернементалист, считал представительство гораздо выше общества и его стремлений и принимал императрицу Екатерину II почти за идеал того, что надобно России" {Герцен А. И. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 9. С. 249.}.
   Здесь несколько сгущены краски, но общий дух передан верно; в этом портрете оригинал угадывается так же точно, как в пародии пародируемое стихотворение. Чичерин вспоминал о Герцене значительно спокойнее.
   Встреча в Лондоне стала началом разрыва их отношений. Скоро наступил и конец. Прощаясь с Чичериным, Герцен предложил ему начать печатную переписку о спорных вопросах. 1 декабря 1858 г. он опубликовал в "Колоколе" одно из писем Чичерина под заглавием "Обвинительный акт". Расходясь в основном, они расходились и в частностях - настолько, что диалога между ними быть не могло. Предубеждение с обеих сторон достигло крайнего накала. Герцен считал Чичерина доктринером и даже семь лет спустя называл его "Сен-Жюстом бюрократизма" {Там же. Т. 11. С. 300.}. Чичерин упрекал Герцена в теоретической несостоятельности, в политическом легкомыслии и настойчиво утверждал, что Герцен только художник, а не публицист, ибо лишь художник может называть революцию "поэтическим капризом, которому даже мешать неучтиво" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. Ч. II. С. 56.}. "Обвинительный акт" Чичерина завершался словами: "Существенный смысл упреков, которые Вам делают <...>, состоит в том, что в политическом журнале влечения, страсти должны заменяться зрелостью мысли и разумным самообладанием. Если такое требование есть доктрина, пускай это будет доктринерством. Вам такой образ действий не нравится; Вы предпочитаете быстро перегорать, истощаться гневом и негодованием. Истощайтесь! Таков Ваш темперамент; его не переменишь. Но позвольте думать, что это не служит ни к пользе России, ни к достоинству журнала..." {Колокол, 1858, 1 декабря (No 29).}.
   Письмо имело не только быстрый, значительный и длительный резонанс, но вызвало раскол в русском обществе, часть которого поддержала Чичерина, другая, резко ополчившись на него, выразила сочувствие Герцену и солидарность с ним. Разгорелись страсти, ни одна из сторон не желала признать себя побежденной или, по крайней мере, неправой. Неожиданную оценку этой далеко зашедшей распре вынес человек, не примкнувший ни к одному из враждующих лагерей и всегда стоявший несколько в стороне - академик А. В. Никитенко. Оценка была трезвой и подчеркнуто этической, ибо прямо указывала на объективно "охранительный" характер письма Чичерина, определившийся, помимо воли его автора, самой политической ситуацией и расстановкой сил в России. Реплика Никитенко не предназначалась для печати. 8 января 1859 г. он записал в дневнике: "...Герцена упрекают от имени всех мыслящих людей в России за резкий тон и радикализм. Это, конечно, отчасти справедливо, и Герцен вредит своему влиянию на общество и на правительство. Но возражение, ему сделанное, кажется, еще вреднее. Оно как бы оправдывает крутые меры и вызывает их" {Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. [М.], 1955. Т. 2. С. 54.}.
   Время, как известно, смещает акценты и стирает обиды. Оно не смягчает лишь уколов самолюбию. Воздадим же должное Чичерину, который по прошествии многих лет смог написать о Герцене "без гнева и пристрастия", посвятив его трагической судьбе и высокому таланту проникнутые сочувствием и глубокой симпатией страницы воспоминаний.
   Разрыв с Герценом предопределил охлаждение отношений с теми, кто оказался на его стороне: с К. Д. Кавелиным, И. С. Тургеневым, П. В. Анненковым. Чичерин был сдержан, независим и по врожденному свойству характера внутренне одинок. В недоброжелателях недостатка у него не было, отношения с друзьями, и прежде немногочисленными, были сложными и неровными. Им восхищались, блеск его ума ослеплял, но что-то почти всегда мешало сближению с ним, что-то не позволяло перейти ту черту, за которой начинается дружба.
   В 1857 г. он познакомился с Львом Толстым, который поначалу, как и многие, необычайно заинтересовался им. Завязались тесные отношения, с частыми встречами, долгими разговорами. Через год Толстой записал в дневнике: "Много я обязан Чичерину. Теперь при каждом новом предмете и обстоятельстве я, кроме условий самого предмета и обстоятельства, невольно ищу его место в вечном и бесконечном" {Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М, 1985. Т. 21. С. 220.}. Но вместе с тем Толстой уже ощущал специфическое свойство ума Чичерина - холодный, не согревающий блеск. Правда, поначалу Толстой приписывал это свойство самой философии: "Философия вся и его - враг жизни и поэзии. Чем справедливее, тем общее, и тем холоднее, чем ложнее, тем слаще" {Там же. С. 217-218.}. Как это было в высшей степени свойственно Толстому, он упорно пытался обнаружить ту будоражаще неуловимую, непонятную особенность Чичерина, которая лишала полноты дружеского общения, раздражала и отталкивала его. Он настойчиво стремился найти эту особенность и назвать ее, как называл он все - вещи, предметы, состояния души. Но то, что всегда удавалось ему, на этот раз ускользало. "Слишком умный",- написал он о Чичерине в дневнике 24 января 1858 г. Но это было не то. В той же дневниковой записи он противопоставил ему Е. Корша: "Спокойно и высоко умен" {Толстой Л. Собр. соч. Т. 21. С. 218.}. Но и это тоже ничего не объяснило. Отношения шли к неминуемому концу. Прежде всего потому, что в них не было ясности, которой так дорожил Толстой. 18 апреля 1861 г. он написал Чичерину: "Мы играли в дружбу". Ее не может быть между двумя людьми, столь различными, как мы. Ты, может быть, умеешь примирять презренье к убежденьям человека с привязанностью к нему; а я не могу этого делать. Мы же взаимно презираем склад ума и убежденья друг друга. Тебе кажутся увлечением самолюбия и бедностью мысли те убежденья, которые приобретены не следованием курса и аккуратностью, а страданиями жизни и всей возможной для человека страстью к отысканию правды, мне кажутся сведения и классификации, запомненные из школы, детской игрушкой, не удовлетворяющей моей любви к правде" {Там же. Т. 18. С. 565.}.
   Чичерин провел за границей около четырех лет и вернулся в Россию, получив известие о смерти отца. В 1861 г. он был избран советом Московского университета экстраординарным профессором по кафедре государственного права. Он выразил согласие, хотя не чувствовал склонности к преподаванию. В университет влекли его воспоминания о студенческих годах и мысль о пользе воспитания молодого поколения, понимание профессорской деятельности как гражданского служения.
   28 октября 1861 г. он прочел вступительную лекцию о значении государственного права. В аудитории собралось множество народа: студенты разных факультетов, профессора и даже посторонние. Чичерин говорил о значении наступившей эпохи, об освобождении крестьян и готовящихся реформах, о последовательности преобразований, внушающих веру в будущее. И именно поэтому он предостерегал молодых людей от критики верховной власти, "частных стеснительных мер или укоренившихся веками злоупотреблений", от "политического брожения, носящего печать современных страстей" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. M., 1929. Ч. III. С. 43.}. Его убеждения были твердыми и неизменными, и он спокойно и уверенно высказывал их, хотя и понимал, что в конце 1861 г. они не могут быть популярны в радикально настроенной студенческой среде.
   Брат Василий сообщал ему, что его лекция очень понравилась консерваторам и умеренным людям. Это было симптоматично. Среди студентов прошел слух, что новый профессор - поборник правительственного деспотизма. Спустя полтора месяца, 9 октября того же года, студенты устроили ему обструкцию, освистав его на лекции.
   Постепенно к его лекциям и направлению его мыслей привыкли. Было бы преувеличением сказать, что его любили, но, без сомнения, он вызывал интерес у своих слушателей. И те, кто задавал ему на лекциях самые вздорные вопросы, и те, кто азартно спорил с ним в нарочито грубой форме, не могли отказать в уважении этому сдержанному, подтянутому, всегда корректному человеку, бескомпромиссно-честно выражающему свои мнения.
   "Всегда щегольски одетый, в лаковых сапожках, он поражал всегда нас, студентов, между прочим, своим джентльменством" {Янжул И. И. Воспоминания о пережитом и виденном. Спб., 1910. С. 35-36.},- вспоминал академик И. И. Янжул, слушавший лекции Чичерина.
   Объективная оценка его личности и его научных достоинств пришла позднее, когда утихли молодые страсти, когда изменчивые взгляды трансформировались в добытые ценою опыта убеждения. Именно тогда отсеялось все временное, преходящее, случайное и осталось главное - научная концепция Чичерина, пронесенная им в незапятнанной чистоте сквозь годы реакции и безвременья, через искусы моды и нападки политических противников.
   Тот же И. И. Янжул писал спустя много лет: "...Чичерин своими серьезными и спокойными лекциями <...> сделал гораздо больше для пропаганды и популярности между тогдашних студентов конституализма, чем все остальные в университете, не говоря уже о придавленной печати того времени, которая старательно, поневоле, подобных вопросов избегала..." {Там же, С. 36.}.
   Чичеринская философия права, основанная на неизменной и вечной "надисторической" природе либерализма, трактовала метафизическую свободу человека как источник его прав, которые должны быть признаны обществом. Права личности в его концепции не обусловлены ни историческими процессами, ни требованиями общества, преходящими и подвластными случайностям, но кроются в самой природе человека, нравственно разумного и свободного существа. Субъективная философия права вытекала из сознания несовершенства общественных установлений и могла быть единственной гарантией свободы и достоинства личности.
   Но прочный порядок, по Чичерину, царит лишь там, где свобода подчиняется закону, ибо своеволие "неизбежно ведет к деспотизму" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. Ч. III. С. 43.}.
   Это уважение к личности и ее праву на свободу было основой учения Чичерина, а вместе с тем и символом его веры. И в той последовательной твердости, с которой он пронес эту веру через всю свою жизнь, был и пафос его собственной личности, и сила духа, и нравственное величие.
   А. Ф. Кони, бывший студентом Чичерина и навсегда сохранивший с ним те почтительно-дружеские отношения, которые некогда связывали самого Бориса Николаевича с Т. Н. Грановским, приводит характерный эпизод. Некто Крамер, один из самых политически радикальных, а потому враждебных Чичерину студентов, через много лет после окончания университета застрелился. В руки Кони, в ту пору прокурора Петербургского окружного суда, попала предсмертная записка Крамера: "Мне некому послать последнее "прости" и не о ком вспомнить с благодарностью. Есть лишь один человек, к которому, умирая, я чувствую глубокое уважение. Память о нем для меня светла. Это бывший московский профессор Борис Николаевич Чичерин" {Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1969. Т. 7. С. 90-91.}.
   К тому времени Чичерин действительно стал уже "бывшим" профессором.
   Все началось с того, что министр народного просвещения А. В. Головнин, нарушив принятые университетом установления, собственною властью утвердил на новый пятилетний срок бездарного профессора полицейского права В. Н. Лешкова, забаллотированного коллегией профессоров. Это произошло в январе 1866 г. В знак протеста шесть профессоров университета подали в отставку в 1867 г. Одним из них был Б. Н. Чичерин. Чичерину после этого пришлось читать лекции еще полгода, так как ему была передана личная просьба Александра III не оставлять университет. Не удовлетворить просьбу императора было невозможно, продолжать службу в сложившейся ситуации Чичерин считал унизительным. Коллеги настойчиво уговаривали его продолжать чтение лекций, но он упорно стоял на своем, "будучи убежден, что, жертвуя личным достоинством, я подал бы безнравственный пример молодым поколениям, которых я призван был руководить. Этого никто не вправе делать, и никакое преподавание не может вознаградить за такой недостаток нравственного чувства" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. Ч. III. С. 225.}.
   Чичерин покидал университет без сожаления, но ему хотелось, подводя итог своей семилетней деятельности, сказать студентам прощальное слово. В этом ему было отказано предусмотрительным университетским начальством, и тогда он обратился к студентам с письмом, которое они распространили в своей среде. Этот замечательный документ, своего рода нравственное и научное кредо Чичерина, не утратил силы и значения до наших дней и может до сих пор считаться образцом высокого нравственного отношения к педагогической деятельности как общественному служению.
   "Я считаю себя обязанным,- писал Чичерин,- не только действовать на ваш ум, но и подать вам нравственный пример, явиться перед вами и человеком и гражданином. Нравственные отношения между преподавателем и слушателями составляют лучший плод университетской жизни. Наука дает человеку не один запас сведений; она возвышает и облагораживает душу. Человек, воспитанный на любви к науке, не продаст истины ни за какие блага в мире. <...> Россия нуждается в людях с крепкими и самостоятельными убеждениями; они составляют для нее лучший залог будущего. Но крепкие убеждения не обретаются на площади; они добываются серьезным и упорным умственным трудом. Направить вас на этот путь, представить вам образец науки стройной и спокойной, независимой от внешних партий, стремлений и страстей, науки, способной возвести человека в высшую область, где силы духа мужают и приобретают новый полет, таков был для меня идеал преподавания" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. Ч. III. С. 228. 163}.
   Оставив университет, он уехал в Париж к брату Василию, но уже в апреле 1869 г. вернулся в Россию и поселился в Карауле. Однажды он обмолвился, что был рожден писателем, а не профессором. Теперь это ощущение окрепло в нем. Он никогда не писал так много, как в эти годы в Карауле, хотя значительную часть времени поглощала земская деятельность, а также участие в работах по сооружению Тамбовско-Саратовской железной дороги. Он был даже назначен товарищем председателя "Комиссии, учрежденной для исследования железнодорожного дела в России", то есть его общественная деятельность не осталась незамеченной.
   В эти же годы были написаны основные его труды: "История политических учений" (ч. 1-2. М, 1869-1872) и "Наука и религия" (1879). Книгу "О народном представительстве" (М., 1866) он написал прежде, в те годы, когда читал лекции в университете.
   В конце 1881 г. судьба неожиданно вывела Чичерина на политическое поприще - он был избран Московским городским головою. Нельзя сказать, чтобы эта должность была по нем: теоретические представления о политике трудно уживались с политикой реальной, где он не умел проявить ни должной гибкости, ни конформизма. Его независимость по отношению к администрации казалась вызывающей, лояльность к монарху - сомнительной, тем более, что он во всеуслышание заявлял о том, что главная цель его политической деятельности - соединить то, что было разобщено веками: общество и верховную власть. При этом в обществе он слыл консерватором, в высших кругах - либералом.
   В мае 1883 г. он произнес речь на одном официальном обеде. Чичерин много и увлеченно говорил о преобразованиях царствования Александра II, о том, что власть должна признать полезным и необходимым содействие общества, и о том, что общество должно быть готово откликнуться на призыв власти. Он утверждал, что, объединив все свои силы, Россия выдержит любые бури, как прежде преодолевала она все испытания, выпадавшие на ее долю. Попутно он замечал, что доверять и споспешествовать власти вовсе не значит поступаться своими правами и независимостью суждений.
   Уже в который раз демократические круги усмотрели в программе Чичерина охранительные начала, круги правительственные заподозрили в ней скрытое требование конституции и всесторонних реформ. Политическая карьера Чичерина оборвалась, по сути дела, не успев начаться.
   Последние годы жизни Чичерин провел вместе с женой Александрой Алексеевной (урожденной Скалон) в Карауле. Их единственная дочь умерла, и они сполна испили чашу горя и одиночества.
   В эти годы Борис Николаевич сосредоточенно работал над своими записками, по поводу которых однажды заметил, что "воспоминания молодости нередко служат огорчением старости" {Чичерин Б. Н. Воспоминания. Ч. I. С. 221. 164}. Эти слова точно выразили чувства, с которыми он писал воспоминания. К 1896 г. работа над ними была завершена. В эти же годы он написал книгу "Положительная философия и единство науки", с приложением "Опыта классификации животных" (М., 1892). К концу жизни была создана еще одна работа - "Система химических элементов". Но она вышла уже после его смерти, в 1911 г. Его обширному и разностороннему уму, казалось, было тесно в рамках политики, философии, юриспруденции, и он искал новых выходов в естественнонаучных дисциплинах, словно нащупывая почву для осуществления каких-то иных, еще неведомых ему возможностей.
   Одиночество последних лет жизни Чичерина скрашивалось работой, редкими встречами с друзьями и перепиской с ними. Одним из постоянных корреспондентов Бориса Николаевича был А. Ф. Кони, чутко угадавший состояние души своего бывшего профессора и старавшийся, насколько это было в его силах, сделать его закат менее мрачным.
   Письма А. Ф. Кони, быть может, и не открывают новых граней личности Чичерина, но показывают объективное значение его жизненного пути, масштаб ученого, соединившего в теории и практике представление о науке и общественном благе.
   А. Ф. Кони - Б. Н. Чичерину. 15.XI.1898 г.
   "Тридцать четыре года назад слушал я Вас в университете и в Ваших словах почерпал идеал правды и справедливости, от Вас в дальнейшей Вашей жизни и трудах я научился, как надо служить этим идеям".
   А. Ф. Кони - Б. Н.Чичерину. 12.II.1901 г.
   "Вы знаете - думаю даже, что Вы не можете не чувствовать той любви, которую я питаю к Вам, как живому насадителю во мне и носителю "даже до сего дни" лучших идеалов человека и гражданина".
   И последнее письмо Кони, написанное им вдове Чичерина в первую годовщину его смерти, 4 февраля 1905 г.: "...он нам дал и воспитал в нас те твердые начала гражданственности, которые помогают разобраться и жить среди умственной анархии, которая обуяла теперь русское общество" {Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1969. Т. 8. С. 144, 172, 216.}.
  

Литература

  
   Струве П. Г. Чичерин и его обращение к прошлому // В кн.: Струве П. На разные темы. Спб., 1902.
   Клейнборт Л. Б. Н. Чичерин // Мир божий, 1904, No 9.
   Бердяев Н. Н. К. Михайловский и Б. Н. Чичерин // В его кн.: Sub specie aeternitatis. Опыты философские, социальные и литературные (1900-1906 гг.). Спб., 1907.
   Гульбинский И. Б. Н. Чичерин. М., 1914.
   Бахрушин С. Предисловие к кн.: Воспоминания Б. Н. Чичерина. М., 1929.
  

Воспоминания

Приготовление к университету

  
   Мы поехали в Москву для приготовления к Университету в декабре 1844 г. перед самыми праздниками. Мне было тогда шестнадцать лет, а второму брату, Василию1, который должен был вступить вместе со мною, минуло только пятнадцать. Отправились мы двое с матерью2, которая взяла с собой и маленькую сестру3; отец4 же с остальным семейством остался пока в Тамбове. Они приехали уже в феврале следующего года. Цель поездки была подготовить нас к экзамену в течение остающихся до него семи месяцев, пользуясь уроками лучших московских учителей.
   Мы приехали в Москву не как совершенно чужие в ней люди. Нас встретил старый приятель отца Николай Филиппович Павлов. Он явился к матери тотчас, как получил известие о нашем прибытии, и с тех пор не проходило дня, чтобы он не навещал нас один или даже два раза. Он взялся устроить для нас все, что нужно, хлопотал о квартире, заключал контракт о найме дома, сам возил нас всюду, знакомил со всеми, приглашал учителей, одним словом, он нянчился с нами, как с самыми близкими родными. "Хотя я не сомневался в дружбе Павлова,- писал мой отец к матери,- но описанное тобою живое участие, которое он принял в вас, меня глубоко тронуло. Есть еще люди, соединяющие с возвышенным умом теплое сердце, верные своим привязанностям, несмотря на действие времени".
   Павлов в это время был женат во второй раз и имел семилетнего сына. Этот брак, окончившийся весьма печально, как я расскажу ниже, был заключен не по любви, а по расчету. Сам Павлов говорил мне впоследствии, что он в жизни сделал одну гадость: женился на деньгах,- проступок в свете весьма обыкновенный, и на который смотрят очень снисходительно. Вследствие страсти к игре он запутался в долгах, а у жены, рожденной Яниш5, было порядочное состояние. Он решился предложить ей руку, несмотря на то, что сам часто подсмеивался над ее претензиями, и она охотно за него пошла, ибо у него был и блестящий ум, и литературное имя, а она была уже не первой молодости.
   Каролина Карловна была, впрочем, женщина не совсем обыкновенная. При значительной сухости сердца, она имела некоторые блестящие стороны. Она была умна, замечательно образованна, владела многими языками и сама обладала недюжинным литературным талантом. Собственно поэтической струны у нее не было: для этого недоставало внутреннего огня; но она отлично владела стихом, переводила превосходно, а иногда ей удавалось метко и изящно выразить мысль в поэтической форме. Но тщеславия она была непомерного, а такта у нее не было вовсе. Она любила кстати и некстати щеголять своим литературным талантом и рассказывать о впечатлении, которое она производила. Она постоянно читала вслух стихи, и свои, и чужие, всегда нараспев и с каким-то диким завыванием, прославленным впоследствии Соболевским6 в забавной эпиграмме. Бестактные ее выходки сдерживались, впрочем, мужем, превосходство ума которого внушало ей уважение. В то время отношения были еще самые миролюбивые, и весь семейный быт носил даже несколько патриархальный характер, благодаря присутствию двух стариков Янишей, отца и матери Каролины Карловны. Старик, почтенной наружности, с длинными белыми волосами, одержим был одной страстью: он с утра до вечера рисовал картины масляными красками. Таланта у него не было никакого, и произведения его были далеко ниже посредственности; но зато правила перспективы соблюдались с величайшей точностью. Он писал даже об этом сочинения, с математическими формулами и таблицами. Старушка же была доброты необыкновенной; оба они производили впечатление Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны7 в образованной среде. Дочь свою они любили без памяти, и она распоряжалась ими, как хотела. Но главным предметом их неусыпных забот был единственный внук, маленький Ипполит, которого держали в величайшей холе, беспрестанно дрожа над ним и радуясь рано выказывающимся у него способностям. Сама Каролина Карловна, хотя несколько муштровала стариков, но позировала примерной женой и нежной матерью.
   При таком настроении, она старых друзей своего мужа приняла с распростертыми объятиями, часто ходила к моей матери, звала нас к себе, готова была все для нас сделать. Дом Павловых на Сретенском бульваре был в это время одним из главных литературных центров в Москве. Николай Филиппович находился в коротких сношениях с обеими партиями, на которые разделялся тогдашний московский литературный мир, с славянофилами и западниками. Из славянофилов Хомяков и Шевырев были его близкими приятелями; с Аксаковым велась старинная дружба. С другой стороны, в таких же приятельских отношениях он состоял с Грановским и Чаадаевым; ближайшим ему человеком был Мельгунов8. Над Каролиной Карловной хотя несколько подсмеивались, однако поэтический ее талант и ее живой и образованный разговор могли делать салон ее приятным и даже привлекательным для литераторов. По четвергам у них собиралось все многочисленное литературное общество столицы. Здесь до глубокой ночи происходили оживленные споры: Редкин9 с Шевыревым, Кавелин10 с Аксаковым, Герцен и Крюков11 с Хомяковым. Здесь появлялись Киреевские и молодой еще тогда Юрий Самарин. Постоянным гостем был Чаадаев, с его голой, как рука, головой, с его неукоризненно светскими манерами, с его образованным и оригинальным умом и вечной позой. Это было самое блестящее литературное время Москвы. Все вопросы, и философские, и исторические, и политические, все, что занимало высшие современные умы, обсуждалось на этих собраниях, где соперники являлись во всеоружии, с противоположными взглядами, но с запасом знания и обаянием красноречия. Хомяков вел тогда ожесточенную войну против логики Гегеля, о которой он по прочтении отзывался, что она сделала ему такое впечатление, как будто он перегрыз четверик свищей. В защиту ее выступал Крюков, умный, живой, даровитый, глубокий знаток философии и древности. Как скоро он появлялся в гостиной, всегда изящно одетый, elegantissimus, как называли его студенты, так возгорался спор о бытии и небытии. Такие же горячие прения велись и о краеугольном вопросе русской истории, о преобразованиях Петра Великого. Вокруг спорящих составлялся кружок слушателей; это был постоянный турнир, на котором выказывались и знание, и ум, и находчивость, и который имел тем более привлекательности, что по условиям времени заменял собою литературную полемику, ибо при тогдашней цензуре только малая часть обсуждавшихся в этих беседах идей, и то обыкновенно лишь обиняками, с недомолвками, могла проникнуть в печать.
   Однажды я сказал Ивану Сергеевичу Тургеневу, что напрасно он в "Гамлете Щигровского уезда" так вооружился против московских кружков. Спертая атмосфера замкнутого кружка, без сомнения, имеет свои невыгодные стороны; но что делать, когда людей не пускают на чистый воздух? Это были легкие, которыми в то время могла дышать сдавленная со всех сторон русская мысль. И сколько в этих кружках было свежих сил, какая живость умственных интересов, как они сближали людей, сколько в них было поддерживающего, ободряющего! Самая замкнутость исчезала, когда на общее ристалище сходились люди противоположных направлений, но ценящие и уважающие друг друга. Тургенев согласился с моим замечанием.
   Мы разом окунулись в этот совершенно новый для нас мир, который мог заманить всякого, а тем более приехавших из провинции юношей, жаждущих знания. Передо мной внезапно открылись бесконечные горизонты; впервые меня охватило неведомое дотоле увлечение, увлечение мыслью, одно из самых высоких и благородных побуждений души человеческой. Я узнал здесь и людей, которые стояли на высоте современного просвещения, и вместе с тем своим нравственным обликом придавали еще более обаяния возвещаемым ими идеям. Здесь сложился у меня тот идеал умственного и нравственного достоинства, который остался драгоценнейшим сокровищем моей души. Я захотел сам быть участником и деятелем в этом умственном движении, и этому посвятил всю свою жизнь.
   Первый наш выезд был на публичную лекцию Шевырева, куда повез нас Николай Филиппович. В предшествующую зиму Грановский читал публичные лекции об истории средних веков. Это была первая попытка вывести научные вопросы из тесного лит

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 909 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа