Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - Воспоминания, Страница 8

Чичерин Борис Николаевич - Воспоминания


1 2 3 4 5 6 7 8 9

естве, которое произвело бы на меня такое отталкивающее действие. Весь разговор от начала до конца был невообразимо грязный. Григорович с пафосом излагал свои сладострастные фантазии: Панаев чуть ли не с самим Боткиным вел беседу о самых утонченных подробностях чувственных наслаждений. Я уехал с омерзением.
   Из петербургских литераторов один только Некрасов в это время не бывал у Тургенева. Он был болен и не выходил из дому. Несколько уже позднее Тургенев предложил мне повезти меня к Некрасову, говоря, что он очень умен и что с ним надобно познакомиться. Я согласился, хотя не совсем охотно, ибо мне известна была нравственная несостоятельность этого человека. Я достоверно знал всю историю пересылки денег Огаревым его жене200, с которой он разъехался и которая жила в Париже. Деньги пересылались через Панаеву, которая открыто жила с Некрасовым и находилась под совершенным его влиянием. Жена Огарева умерла в Париже в полной нищете. После ее смерти все ее бумаги были присланы мужу; оказалось, что она денег никогда не получала. Огарев потребовал возвращения выданных сумм, и когда в этом было отказано, подал жалобу в суд. Сатину было поручено вести это дело. Однако до судебного решения не дошло; деньги были возвращены сполна. Никто в этом не обвинял Панаеву, которая была игрушкою в руках Некрасова. В то же время этот демократ вел большую игру и составил себе порядочное состояние в карты. Единственный визит мой Некрасову памятен тем, что я тут в первый и последний раз видел Чернышевского, который тогда только что выступал на литературное поприще. Небольшого роста, худой, белокурый, с тихим голосом, он мало говорил, но поразил меня решительностью своих суждений. Я не подозревал, что в этом мизерном семинаристе201 я вижу перед собой того человека, которому суждено было помутить умы значительной части русской молодежи, сбить Россию с пути правильного, законного развития и снова вызвать в ней господство самого широкого произвола. Много лет пройдет, прежде нежели залечатся нанесенные им отечеству раны. Однажды за обедом у Кавелина я видел и Добролюбова, который давал уроки его сыну. Разговор, как и всегда у Кавелина, был оживленный, но Добролюбов во все время обеда сидел неподвижно и упорно молчал. Я не слыхал даже звука его голоса.
   Кроме петербургского литературного круга, мне довелось узнать в Петербурге и все прелести бюрократических порядков. Я испытал их по поводу своей диссертации. Никитенко, к которому адресовал меня Грановский, принял меня весьма любезно и дал записку к Неволину, тогдашнему декану юридического факультета. Я отправился к Неволину. Он вышел ко мне в столовую и принял меня стоя. Меня это поразило; я такого приема не встречал даже у самых пошлых профессоров Московского университета. Петербургская чиновничья среда налагала особенную печать на все отношения. Неволин сказал мне, что факультет моей просьбы разрешить не может, а что надобно обратиться к попечителю. Я навел справки о попечителе Мусине-Пушкине202. Мне сказали, что он болен и никого не принимает, но что даже когда он здоров, от него просителям иногда приходится очень жутко. Делать было нечего; ждать я не хотел и должен был с пустыми руками отправиться назад. Однако я не отчаялся. На следующий год произошла перемена; министром народного просвещения назначен был Норов203, о котором ходила молва, что он добрый и обходительный человек. Я решился снова попробовать счастья в Петербурге. На этот раз Никитенко отправил меня прямо к министру. Я взял в карман свое прошение и ждал более часу; наконец мне объявили, что началась обедня и министр пошел в церковь. Чиновник прибавил, что если мне что-нибудь нужно, то я могу адресоваться к правителю канцелярии, который сидит в соседней комнате. Как новичок, я согласился и объявил правителю канцелярии, что мне нужно; он взял мою просьбу и сказал, что доложит министру. Когда я рассказал об этом Никитенке, он воскликнул: "Что вы наделали! теперь это пойдет канцелярским путем, и вы никогда ничего не добьетесь. Вам необходимо лично представиться министру и объяснить ему свое дело". Нечего делать, надо было вторично являться к министру. На этот раз я его дождался; он, наконец, вышел, приветливо выслушал мою просьбу, пожал мне руку и сказал, что это очень легко сделать. Я остался совершенно доволен. Ответ я должен был получить через правителя дел; но тот сказал мне, что решение я узнаю от директора департамента. Я отправился к директору; последний с сомнительным выражением заметил, что это дело не так легко сделать, как думает министр. Я спросил, когда же, наконец, я могу узнать свою судьбу; он отвечал, что мне сообщится решение начальником отделения. Я явился к начальнику отделения, который объявил мне, что исполнить мою просьбу решительно невозможно и что надобно от этого отказаться.
   Таким образом, мои хлопоты привели ни к чему. Все двери были мне заперты. Диссертация, над которой я так усердно работал, не могла увидеть свет, и весь мой магистерский экзамен оказывался напрасным. При таких условиях мудрено ли было впасть в хандру? Сидеть у моря и ждать погоды вовсе не свойственно двадцатисемилетнему молодому человеку, который чувствует в себе силы и жаждет деятельности. Меня томила тоска; чтобы заглушить ее, я зимою еще с большим рвением ездил в свет; а летом в грустном раздумье бродил по полям и лесам, для себя складывал стихи и продолжал углубляться в философию в ожидании лучших дней.
   Но уже приближалась гроза, которая должна была освежить тот спертый и удушливый воздух, которым мы дышали. Издали уже слышались раскаты грома; они раздавались все ближе и ближе. Наконец, гроза разразилась в самых недрах отечества. С напряженным вниманием следило русское общество за всеми переходами этой войны. Сначала Синопский бой исполнил его патриотическим одушевлением: но затем одно за другим приходили роковые известия: высадка неприятеля в Крыму, Альма, Инкерман, Балаклава, Черная. Все это показывало, что войска образованных народов не так легко закидать шапками, как воображали закоснелые патриоты. Оборона Севастополя возбуждала и страхи, и восторг. Со всей России собирались ополчения, в которые шли даже люди из общества, никогда не знавшие военной службы, как Юрий Самарин и Иван Аксаков. Для славянофилов в особенности это была священная война, борьба за православие и славянство, окончательное столкновение между Востоком и Западом, которое должно было вести к победе нового молодого народа над старым одряхлевшим миром. Тютчев писал восторженные стихотворения, в которых взывал к русскому императору, убеждая его короноваться в святой Софии и встать, "как всеславянский царь"204. Однако более трезвые славянофилы понимали, что Россия в настоящем своем положении мало способна к исполнению великого исторического призвания. Хомяков написал по этому поводу стихотворение, которое мигом облетело Москву. Как теперь помню, я шел по Страстному бульвару, вдруг вижу, что навстречу мне едет Н. Ф. Павлов. Он выскочил из саней и уже издали воскликнул: "Ты читал стихи Хомякова?" Он вытащил их из кармана и прочел мне их на улице. Я был в восторге. Никто еще с такою силою не изображал современного нашего положения:
  
   В судах черна неправдой черной
   И игом рабства клеймена,
   Безбожной лести, лжи тлетворной
   И лени мертвой и позорной,
   И всякой мерзости полна.
  
   Хомяков призывал Россию к покаянию:
  
   О, недостойная избранья,
   Ты избрана! Скорей омой
   Себя водою покаянья,
   Да гром двойного наказанья
   Не грянет над твоей главой.
   С душой коленопреклоненной,
   С главой, лежащею в пыли,
   Молись молитвою смиренной
   И раны совести растленной
   Елеем плача исцели.
  
   Но нужна была совершенно детская вера в спасительную силу молитвы и исповеди, для того чтобы вообразить себе, что народ может в одно прекрасное утро покаяться, сбросить с себя все грехи и затем встать обновленным и разить врагов врученным ему божьим мечом. Те, которые глубже понимали исторические задачи, знали очень хорошо, что для истинного обновления нужны многие годы и много бескорыстного и самоотверженного труда. Положение русских людей, которые ясно видели внутреннее состояние отечества, было в то время трагическое. Тут дело шло уже не о внешних победах, а о защите родного края. Русское сердце не могло не биться при рассказах о подвигах севастопольских героев. А между тем нельзя было не видеть, что победа могла только вести к упрочению того порядка вещей, который с такой горечью и с такой силой бичевал Хомяков, к торжеству того бездушного деспотизма, который беспощадно давил всякую мысль и всякое просвещение, уничтожал всякие благородные стремления и всякую независимость. Мудрено ли, что Грановский писал в одном письме, что он хотел бы пойти в ополчение, не затем, чтобы желать победы России, а затем, чтобы за нее умереть.
   Изучая историю, я все более убеждаюсь, что война бывает полезна, главным образом, побежденным, если только в них есть довольно силы, чтобы воспользоваться своим поражением для внутреннего обновления. Редки те минуты в историческом развитии народов, когда победа является результатом долгих трудов и усилий и возвещает зарю новой жизни. Такова была Полтавская битва. Как часто, напротив, упоение успехом становится источником нового зла. Победы Наполеона были благом для побежденных, но Францию они привели к деспотизму и к разорению. У нас за великими войнами 12-го, 13-го и 14-го годов следовал период аракчеевщины. И на наших глазах, что породили победы Германии, как не тяготеющий над Европой невыносимый милитаризм, господство грубой силы, презрение ко всему человеческому? Сколько неизмеримо выше стояла раздавленная Пруссия 1807 года, воспрянувшая с такой изумительной энергией! Точно так же и Крымская война была, в сущности, полезна только для нас. Поражение открыло перед нами новую эру.
   Среди этого военного грома 12 января 1855 года Московский университет праздновал свой столетний юбилей. Депутации и гости стеклись со всех концов России. Торжество было громадное, но печальное для истинных друзей просвещения. Нельзя было не скорбеть душою, видя, как низко пало учреждение, еще недавно стоявшее так высоко. Им управлял военный генерал205; в нем властвовало все пошлое и раболепное. В самое это время в нем вводилось военное обучение. Студентов ставили во фронт и заставляли маршировать на университетском дворе. На самом празднестве пошлость выдвигалась вперед на каждом шагу, в каком-то умиленном упоении. Шевырев написал раболепную кантату, которая декламировалась на акте с аккомпанементом оркестра. И все завершилось обедом, который профессора дали попечителю. Грановский поехал, чтобы не подавать повода к новым нареканиям. Но трое из молодых профессоров: Леонтьев, Кудрявцев и Соловьев отсутствовали, притом не предупредив Грановского. Поступок был нехороший. Никогда я не видел Грановского так возмущенным. От сторонних, конечно, всего можно было ожидать; но тут ближайшие его товарищи, с которыми он был в самых дружеских отношениях, оказали ему такое неуважение. "Нет, это подло!" - воскликнул он наконец. Виновником, разумеется, был Леонтьев. На обеде Шевырев прочел торжественную оду в честь Назимова, которого он возвеличивал в напыщенных строфах. Она начиналась так:
  
   Тебе судил всевышний с нами
   Столетний праздник пировать,
   За то, что нашими сердцами
   Умеешь мирно обладать,
   За то, что чтишь отцов преданье,
   Науки любишь красоту
   И ценишь высоту познанья,
   Но больше сердца чистоту.
  
   Когда эти стихи появились в печати, я тотчас написал пародию, стараясь сохранить все обороты и даже рифмы. Привожу ее как выражение тогдашнего настроения:
  
   Тебе судил всевышний с нами
   Столетний праздник пировать,
   За то, что мерными шагами
   Умеешь ты маршировать,
   Что чтишь на службе ты дубину,
   Мундиров любишь красоту,
   За то, что ценишь дисциплину,
   А также комнат чистоту.
   Тупей последнего солдата,
   Честолюбив, как дворянин,
   Пристроил тестя ты и брата,
   Ты в службе верный семьянин.
   Служа с безграмотностью барской,
   Ты фрунту предан целиком,
   Ты генерал по воле царской,
   А все ж остался дураком.
   Себя комедией взаимно
   Мы потешали всей семьей;
   Когда читали строфы гимна,
   Как все смеялись, боже мой!
   Наш праздник глупость осрамила,
   Но подлость скрасила его;
   В одной лишь подлости есть сила,
   В ней радость, слава, торжество.
   Наш храм под высшим попеченьем
   Давно покорствует судьбе,
   Но днесь военным обученьем
   Он опозорен при тебе.
   Да, много гадостей в нем было,
   Властям тупым благодаря,
   Но все те мерзости затмило
   Даянье новое царя.
   И этот праздник омраченья
   Вершим мы пиром в честь твою.
   Подай нам, господи, терпенья,
   Чтоб выносить тебя, свинью!
   Но тщетный ропот не поможет,
   Мы шлем начальнику привет:
   Блажен, кто удалиться может,
   Кто не приехал на обед.
   Крепка военной власти сила,
   Твоих безмерна глупость дел;
   Но мудрость божья положила
   Величью нашему предел,
   И будь ты во сто раз сильнее,
   А все ж не сделаешь никак,
   Чтоб был Альфонский 206 поумнее,
   Чтоб Шевырев был не дурак.
  
   Я прочел эту пародию Павлову, который пришел от нее в восторг и все носился со стихами, увы, даже поныне не потерявшими своего значения:
  
   В одной лишь подлости есть сила,
   В ней радость, слава, торжество.
  
   Но отец пришел в ужас от моей неосторожности и разрешил мне сказать эти стихи одному только Грановскому, а затем не давать их решительно никому. Я так и сделал, но тут же пустился в более опасные предприятия. На юбилей прибыл из Петербурга Кавелин. Однажды он приехал ко мне и стал говорить, что положение с каждым днем становится невыносимее и что так нельзя оставаться. О каком-либо практическом деле думать нечего, печатать ничего нельзя; поэтому он задумал завести рукописную литературу, которая сама собою будет ходить по рукам. С этим предложением он к первому обратился ко мне, надеясь найти во мне сотрудника. Я с жадностью ухватился за эту мысль, которая давала исход моим либеральным убеждениям и моему стремлению к деятельности. Решено было, что я для пробы напишу статью и в феврале привезу ее показать ему в Петербург. Кавелин крепко заказал мне хранить все это в глубочайшей тайне и не говорить об этом даже Грановскому, опасаясь, чтобы он как-нибудь не проговорился. Я обещал, ибо сам видел, что за это можно сильно поплатиться, и если для себя ничего не боялся, то отнюдь не хотел огорчать родителей.
   Я с жаром принялся за работу и скоро написал статью о животрепещущем вопросе дня под заглавием: "Восточный вопрос с русской точки зрения"207. В половине февраля я собрался отвезти ее в Петербург. Все уже было у меня готово, и я должен был ехать на следующий день, как вдруг пришла из Петербурга громовая весть: император Николай скончался! Все были ошеломлены, ибо никто не подозревал даже его болезни. Я немедленно поскакал к Грановскому, который уже знал об этом событии. Впечатление было потрясающее. Казалось, что рухнул колосс, который все давил и никому не давал вздохнуть. С ним вместе разрушался и созданный им ненавистный порядок вещей. Что сулило будущее, этого еще никто не мог сказать; оно скрывалось под туманною завесою. Но в настоящем почувствовалось внезапное облегчение, как будто гора свалилась с плеч и дышать стало свободнее. Разом пробудились и бодрость духа и светлые надежды на лучшие времена.
   Маленькая простуда удержала меня дня два в Москве. Наконец, я поехал. Я должен был остановиться у брата Владимира, который служил тогда в гатчинских кирасирах и жил на Галерной. Но проехать к нему с железной дороги не было возможности. Я попал в самую минуту похорон. Улицы были запружены народом. Оставив тут извозчика с чемоданом, я нанял скамейку и влез на нее, чтобы посмотреть на процессию. Передо мной тянулись длинные ряды полков с траурными знаменами, шли пешком представители всех учреждений, государственные сановники, придворные чины; церемониймейстеры ехали верхом в раззолоченных мундирах. Наконец, явилась пышная погребальная колесница, на которой покоились останки умершего монарха, и за нею спокойно и с грустным видом шел высокий и тогда еще стройный новый государь. Все это тихо двигалось через Николаевский мост к Петропавловской крепости. Погребался не только русский царь, тридцать лет безгранично властвовавший над Россией, но вместе с ним и целый порядок вещей, которого он был последним представителем.
   В Николае I воплотилось старое русское самодержавие во всей своей чистоте и во всей своей неприглядной крайности. Внешнее впечатление он производил громадное. В нем было что-то величавое и даже обаятельное. Он чувствовал себя безграничным владыкою многих миллионов людей, избранным богом главою великого народа, имеющего высокое призвание на земле. Он знал, что единое его слово, единое мановение может двигать массы; он знал, что по прихоти своей воли он может каждого из этих многих миллионов возвеличить перед всеми или повергнуть в ничто. Это гордое чувство силы и власти отражалось на всем его существе. Самая его высокая и красивая фигура носила на себе печать величия. Он и говорить умел, как монарх. Действие на приближающихся к нему часто бывало неотразимое. Всякий чувствовал, что он видит перед собою царя, предводителя народов.
   Но под этим внешним величием и блеском скрывалась мелкая душа. Он был деспот и по натуре, и по привычке, деспот в полном смысле слова. Он не терпел никакой независимости и ненавидел всякое превосходство. Даже внешняя красота оскорбляла его в других. Он терпеть не мог совершенно безобидного Монго-Столыпина 208 за то, что он слыл первым красавцем в Петербурге. Он один должен был быть все во всем. В каждой отрасли и сфере он считал себя знатоком и призванным руководителем. Никто ни в чем не должен был с ним соперничать, и все должны были перед ним преклоняться и трепетать. И эта непомерная гордыня, это самопревознесение не знающей границ власти не смягчались, как у Людовика XVI, приобретенными в образованной среде привычками утонченной вежливости. Они соединялись с чисто солдатскими ухватками и проявлялись над беззащитными людьми во всей своей грубости и наглости. Он, как зверь, обрушивался иногда на несчастного юношу, который стоял или смотрел не так, как требовалось его идеалом солдатской выправки. Я слышал об этом самые удивительные рассказы очевидцев. В нем не было и смягчающего необузданные порывы власти милосердия или жалости. Ни в чем не повинные или виновные лишь в юношеском легкомыслии молодые люди в течение многих лет подвергались самым суровым наказаниям. Вся жизнь их беспощадно комкалась и ломалась. Декабристов он гнал до конца, не выпуская их из ссылки и не позволяя им даже воспитывать своих детей в России. Батенькова он тридцать лет без всякого повода держал в одиночном заключении209.
   Однако, когда он хотел, он умел быть приятным и даже обворожительным. Чувство власти не исключало в нем лицемерия, когда оно требовалось для его целей. С иностранцами он кокетничал, стараясь выказываться перед ними вовсе не таким, каким он был на деле. Он кокетничал перед Гумбольдтом; он кокетничал перед Мурчисоном210, который называл его "мой коронованный друг". В действительности же ему не было ни малейшего дела ни до науки, ни до образования, которые он в России старался подавить, насколько позволяло приличие. Он пытался обворожить и Гамильтона Самура211, но на этот раз это ему не удалось. Иногда кокетство обращалось и на подданных, которых он почему-либо хотел к себе приманить. Он очаровал вышедшего в отставку Ермолова, которого уговорил вступить на службу с тем, чтобы уронить его популярность и затем оставить на всю жизнь заштатным генералом. Он кокетничал с Пушкиным, вернув его из ссылки и взявшись быть цензором его стихотворений; он кокетничал даже с Юрием Самариным, который был посажен под арест за "Рижские письма" и затем прямо из заключения был привезен в кабинет государя. Пушкин поддался искушению и отплатил за это стихами, в которых возвеличивал нового царя 212; но после неожиданной смерти великого поэта всякие печатные восхваления его памяти были строжайшим образом запрещены, ибо монарх не терпел похвал, расточаемых другому. Точно так же Тургенев был посажен на гауптвахту за сочувственную статью по поводу смерти Гоголя213.
   Ему нужно было не только привлечь к себе людей, которых он не считал возможным преследовать; ему надобно было их нравственно унизить. Пушкин должен был состоять на службе: его против воли произвели в камер-юнкеры. Николай терпел вокруг себя только людей, искушенных в придворной лести, или совершенные ничтожества. В начале своего царствования он был еще несколько разборчивее. Он вступил на престол при смутных обстоятельствах, а между тем хотел прославиться и перед Европою играть роль просвещенного монарха. От своего предшественника он получил целую фалангу людей, если не с высокими характерами, то умных и образованных. Он ценил их, старался сделать их покорными орудиями своей воли, в чем нетрудно было успеть; они составили славу его царствования. Но чем более он привыкал к власти и исполнялся чувством своего величия, тем более он окружал себя раболепным ничтожеством. Когда Вронченко214 заявил ему, что не чувствует себя способным быть министром финансов, Николай отвечал: "Я буду министр финансов". Причина милости, которой удостоился Вронченко, выясняется анекдотом, ходившим в то время в обществе. В ожидании выхода государя несколько министров разговаривали между собою, и Вронченко нюхал табак. В эту минуту, как государь вошел, у него между пальцами была щепоть, и он, опустив руку, стал понемногу выпускать табак на пол. Меньшиков215, заметив это, улыбнулся; но государь резко сказал, что подданному делает честь, если он боится своего государя. Немудрено, что в верховных правительственных сферах, а также в окружающем двор высшем аристократическом обществе произошло громадное умственное и нравственное понижение. Чтобы убедиться в этом, стоит сравнить людей, которых Николай получил от своего предшественника, и тех, которых он передал своему преемнику. Когда пришлось приступить к реформам, среди сановников не оказалось ни одного, который был бы в состоянии руководить делом. На сцену выступили второстепенные деятели, проникнутые либеральным духом и скрывавшиеся прежде в тени.
   Такое же понижение произошло и во всех сферах администрации. При всей безграничности своей власти Николай не умел провести даже той реформы, которая ближе всего лежала у него к сердцу,- освобождение крестьян. Он чувствовал, что Россия не может оставаться при том необузданном помещичьем праве, которое в то время господствовало у нас. Он любил безграничную власть, но в своих, а не в чужих руках; а тут было соперничество; все, что отдавалось помещику, отнималось у правительства. Но русского дворянства он опасался, а потому не решался принять сколько-нибудь действительные меры. Под конец вопрос совершенно замолк.
   В последние годы царствования деспотизм достиг самых крайних размеров, и гнет сделался совершенно невыносим. Всякий независимый голос умолк; университеты были скручены; печать была подавлена; о просвещении никто уже не думал. В официальных кружках водворилось безграничное раболепство, а внизу накипала затаенная злоба. Все, по-видимому, повиновалось беспрекословно; все ходило по струнке. Цель монарха была достигнута; идеал восточного деспотизма водворился в русской земле.
   И вдруг все это столь сурово оберегаемое здание оказалось гнилым в самом основании. При первом внешнем толчке обнаружилась та внутренняя порча, которая подтачивала его со всех концов. Администрация оказалась никуда не годной, казнокрадство было повсеместное. Положиться было не на кого; везде царствовала неспособность. Даже армия, любимое детище царя, лишена была самых необходимых для действий орудий, и все доблести русского солдата тратились напрасно в неравной борьбе. В то время, как для забавы императора вводились ружья, которые на маневрах в одно мгновение производили известный звук, ружья, служащие для настоящей стрельбы, были совершенно негодны. Все было устремлено на одну внешность, а о существе дела никто не заботился. И вот одна за другой стали приходить страшные вести. Презираемый враг вступил на русскую землю, осаждал первоклассную крепость; знаменитый черноморский флот погиб; все попытки отразить неприятеля кончались поражением.
   Николай этого не вынес. Он разом свалился, и с ним вместе рухнул и весь державшийся им строй. Для России наступала новая пора, которая вслед за радужными надеждами должна была принести свои скорби и свои разочарования, но уже иные, нежели прежде. Прошлое было похоронено навеки. Вместе с царской колесницей оно двигалось в Петропавловский собор.
  

Комментарии

  
   Печатаются с сокращениями по изд.: Чичерин Б. Н. Воспоминания. М., 1929.
  
   1 ..." второму брату, Василию...- Чичерин Василий Николаевич (1829-1882) - дипломат.
   2 ...с матерью...- Чичерина (урожд. Хвощинская) Екатерина Борисовна.
   3 ... маленькую сестру... - Чичерина (в замужестве Нарышкина) Александра Николаевна.
   4 ...отец...- Чичерин Николай Васильевич (1801-1860).
   5 Яниш (в замужестве Павлова) Каролина Карловна (1807-1893) - поэтесса и переводчица.
   6 Соболевский Сергей Александрович (1803-1870) - библиограф, поэт.
   7 ...Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны...- герои повести Н. В. Гоголя "Старосветские помещики".
   8 Мельгунов Николай Александрович (1804-1867) - беллетрист и публицист, связанный с кружком Герцена и со славянофилами.
   9 Редкин Петр Григорьевич (1808-1891) - профессор Московского университета в 1835-1848 гг. и Петербургского университета в 1863-1878 гг. Правовед.
   10 Кавелин Константин Дмитриевич (1818-1885) - историк, либеральный общественный деятель, публицист. Автор одного из первых проектов отмены крепостного права; участник подготовки крестьянской реформы.
   11 Крюков Дмитрий Львович (1809-1845) - профессор римской словесности и древностей в Московском университете, участник кружка Герцена в 40-х гг. "Милый, блестящий, умный, ученый Крюков",- писал о нем Герцен (т. 5, с. 131-132).
   12 ...стекались в университетскую аудиторию.- Герцен вспоминал: "Заключение первого курса было для него <Грановского.- И. П.> настоящей овацией, вещью неслыханной в Московском университете. Когда он, оканчивая, глубоко тронутый, благодарил публику,- все вскочило в каком-то опьянении, дамы махали платками, другие бросились к кафедре, жали ему руки, требовали его портрета" (т. 5, с. 126).
   13 ...поучение Мономаха...- Владимир II Мономах (1053- 1125) - великий князь Киевский (с 1113) в "Поучении" призывал сыновей укреплять единство Руси.
   14 Кирилл Туровский (ок. 1130-х гг.- не позднее 1182) - древнерусский писатель, проповедник, епископ г. Турова. Автор торжественных "Слов", поучений.
   15 ..."Слово Даниила Заточника"...- памятник древнерусской литературы XII в.
   16 Полонский Яков Петрович (1819-1898) - поэт.
   17 Крылов Никита Иванович (1807-1879) - профессор Московского университета по кафедре истории (с 1835 г,); цензор.
   18 Попов Александр Николаевич (1820-1877) - историк, близкий к славянофилам.
   19 Помня уроки Измаила Ивановича...- Сумароков Измаил Иванович, кандидат Харьковского университета, преподавал историю молодым Чичериным, приезжая на лето в Караул.
   20 Лоренц Фридрих Карлович (1803-1861) - историк, профессор Петербургского главного педагогического института. С 1857 г. профессор русской истории Боннского университета.
   21 Когда мы дошли до разделения церквей...- Разделение христианской церкви на католическую и православную произошло в 1054-1204 гг.; в XVI в. от католицизма откололся протестантизм.
   22 ...на знаменитый его магистерский диспут...- 21 февраля 1845 г. Грановский защитил магистерскую диссертацию "Волин, Иомсбург и Винета". "Тем, которые присутствовали на этом диспуте, памятны еще умеренность и спокойствие, с какими Грановский отвечал на более чем горячие возражения оппонентов. Слушатели и студенты при этом случае выказали свое сочувствие автору диссертации и не воздержались от выражений неодобрения некоторым из его противников. Друзья последних начали толковать, что в университете был бунт" (Станкевич А. Т. Н. Грановский. Биографический очерк // В кн.: Т. Н. Грановский и его переписка. М., 1897. Т. I. С. 137).
   23 ...является из университета Василий Григорьевич...- В. Г. Вязовой был сыном тамбовского извозчика. При содействии Н. В. Чичерина поступил в гимназию, затем учился в Медицинской академии, откуда перешел на математический факультет университета. Преподавал математику братьям Чичериным.
   24 Чивилев Александр Иванович (1808-1867) - историк, статистик, экономист. С 1835 г. профессор Московского университета.
   25 Сципион Африканский Младший (ок. 185-129 до н. э.) - римский полководец. В 146 г. захватил Карфаген, завершив 3-ю Пуническую войну. Предание изображало Сципиона Африканского поклонником древней эллинской культуры.
   26 Ришар - танцор.
   27 ...но я не отказался от своей страсти к птицам...- С. В. Бахрушин приводит рассказ Б. Н. Чичерина из неопубликованной части его воспоминаний: "Одно время у меня развилась страсть к птицам, и я несколько лет только ими и бредил... Любовь к птицам соединялась у меня с страстью к рисованью, которою я был одержим с самых малых лет... Мне непременно захотелось нарисовать всевозможных птиц с натуры акварелью. Сначала я составил себе альбом в маленьком виде, но потом это показалось мне слишком ничтожным, и я завел себе большой альбом, в который срисовал маленьких птиц в натуральную величину, а больших в уменьшенном виде. В течение нескольких лет я их нарисовал около сотни" (указ. изд., с. 18).
   28 ...мне в саду устроили вольерку.- Вольер (вольера) - площадка для содержания зверей (в основном пушных) и птиц; огорожена металлической сеткой.
   29 ...переход "Москвитянина" под редакцию Ивана Васильевича Киреевского.- "Москвитянин" - научно-литературный журнал, издавался в Москве в 1841-1856 гг. М. П. Погодиным. И. В. Киреевский был редактором журнала в январе-марте 1845 г. Он попытался отстранить от руководства журналом Погодина и С. П. Шевырева и опубликовал основополагающие статьи идеологов славянофильства.
   30 ...он издавал журнал "Европеец"...- "Европеец" - "журнал наук и словесности". Издавался в Москве в 1832 г, И. В. Киреевским. Вышло два номера. Журнал был закрыт в связи с публикацией статьи Киреевского "Девятнадцатый век", в которой проблемы просвещения России рассматривались в связи с общеевропейским развитием.
   31 Шеллинг Фридрих Вильгельм (1775-1854) - немецкий философ, представитель немецкого классического идеализма.
   32 Пантеизм - религиозно-философское учение, отождествляющее бога с природой.
   33 Баадер Франц Ксавер фон (1765-1841) - немецкий религиозный философ, врач, естествоиспытатель.
   34 ...Герцен написал... статью...- Речь идет о статье Герцена "Москвитянин и вселенная" (Отечественные записки, 1845, No 3).
   35 ..заандамский работник... - Петр I. В другой главе своих воспоминаний Чичерин писал: "В наших поездках, разумеется, не был забыт и Заандам, эта колыбель русского величия. С глубоким благоговением вошли мы в низенький деревянный домик, где жил могучий гений, создавший новую Россию; мы видели простые стулья и убогую кровать, на которой богатырь едва мог растянуться. Здесь он в униженном виде работал неутомимо для славы своего народа <...>" (указ. изд., ч. III, с. 134). В Заандаме Петр I работал на судостроительной верфи как простой плотник.
   36 Терлик - кафтан с перехватом и короткими рукавами.
   37 Сенявин Иван Григорьевич (1801-1851) - товарищ министра внутренних дел.
   38 Жена его...- Сенявина (урожд. д'Оггер) Александра Васильевна (?-1862).
   39 Языков Николай Михайлович (1803-1846) - поэт.
   40 ...вписал в него стихотворение...- В конце 1844 г. Языков написал два стихотворных памфлета: "К ненашим" и "К Чаадаеву". По поводу этих памфлетов Герцен записал в дневнике 10 января 1845 г.: "Стихи Языкова с доносом на всех нас привели к объяснениям, которые, с своей стороны, чуть не привели к дуэли Грановского и Петра Киреевского... После всего этого, наконец, личное отдаление сделалось необходимым" (Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 2. С. 403). В послании "Константину Аксакову", написанном тогда же, Языков призывал К. Аксакова порвать отношения с западниками.
   41 ...Чаадаев назывался "плешивым идолом строптивых баб и модных жен".- Строки из стихотворения Языкова "К Чаадаеву": "Но ты стоишь, плешивый идол Строптивых душ и слабых жен!"
   42 "И ты, красноречивый книжник..." - Неточная цитата из стихотворения Языкова "К ненашим". Вероятно, последняя строка изменена Чичериным не без умысла. У Языкова она звучит иначе: "Беспутных мыслей и надежд".
   43 ...следующее стихотворение...- "H. M. Я<зыков>у. Послание К. Павловой" - ответ на обращенное к ней стихотворение Языкова "К К. Павловой".
   44 Щербатов Алексей Григорьевич (1776-1848) - князь, московский генерал-губернатор в 1843-1848 гг., член Государственного совета.
   45 ...митрополит Филарет.- Филарет (Василий Михайлович Дроздов; 1782-1867) - московский митрополит с 1826 г.
   46 Спасский Иван Тимофеевич (1795-1859) - профессор кафедры минералогии и зоологии Петербургской медико-хирургической академии.
   47 Магзиг - садовник, служивший у Н. В. Чичерина в его имении Караул.
   48 ...с широким, умом, с разносторонним образованием...- Ср. с характеристикой Герцена: Уваров "удивлял нас своим многоязычием и разнообразием всякой всячины, которую знал; настоящий сиделец на прилавке просвещения, он берег в памяти образчики всех наук, их казовые концы или, лучше, начала" (т. 4, с. 127).
   49 ...горячая любовь к просвещению.- Чичерин несколько преувеличивает любовь Строганова к просвещению. Сохранился рассказ о том, как Строганов "беседовал" с Герценом и Грановским, угрожая последнему увольнением из университета. В заключение "беседы" Строганов произнес следующую сентенцию: "Есть блага выше науки, их надобно сберечь, даже если бы для этого нужно было закрыть университеты и все училища" (Т. Н. Грановский и его переписка. М., 1897. Т. II. С. 462).
   50 Корш Евгений Федорович (1810-1897) - участник кружка Герцена, редактор "Московских ведомостей". Чичерин Писал о Корше в этот период его жизни: "Приветливый, обходительный, с тонким умом, с необыкновенно разносторонним образованием, с разнообразным, занимательным и остроумным разговором <...>, он был в то время чрезвычайно приятен в личных отношениях. Скромный дом его был центром, где и в Петербурге и в Москве любили собираться друзья" (указ. изд., с. 184).
   51 Иноземцев Федор Иванович (1802-1869) - врач и общественный деятель, основатель научной школы.
   52 Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) - историк, академик (1872), ректор Московского университета (1871-18?7). Соловьев, писал Чичерин, "был неутомимый архивный труженик, и притом труженик, руководимый мыслью и образованием. <...>. У него был и верный исторический взгляд. Он к изучаемым фактам относился не с предвзятою мыслью, не с патриотическими фантазиями, а как истинный ученый, основательно и добросовестно, стараясь уловить настоящий их смысл <...> воздерживаясь от собственного суждения, он хотел, чтобы факты говорили сами за себя, предоставляя читателю выводить заключения. <...>. Тихая, ровная, всегда спокойная его натура чуждалась всего, что имело характер заносчивости или нетерпимости. Всякое резкое возражение его оскорбляло; он уверял, что оно ослабляет ему мысли" (указ. изд., с. 186, 187, 188).
   53 Кудрявцев Петр Николаевич (1816-1858) - литератор, магистр всеобщей истории Московского университета. Чичерин вспоминал о Кудрявцеве: "Его обширные познания, его основательная ученость и усидчивое трудолюбие делали его авторитетом в деле науки; а с другой стороны, его чистая и возвышенная душа, его тихая, кроткая и любящая натура привлекали к нему общее сочувствие" (указ. изд., с. 186).
   54 Леонтьев Павел Михайлович (1822-1874) - журналист, профессор греческой словесности Московского университета. "Достойным сподвижником Каткова,- писал Чичерин,- был Леонтьев. Маленький, горбатый, с умною и хитрою физиономиею, он на всем своем нравственном существе носил отпечаток своего физического уродства. Это был основательный ученый, умный и образованный, без большого таланта, но трудолюбия непомерного, и вместе человек весьма практический <...> Грановский <...> называл Леонтьева не иначе как "злой паук" (указ. изд., с. 182, 183).
   55 Буслаев Федор Иванович (1818-1897) - филолог и искусствовед, академик Петербургской академии (1860).
   56 Катков Михаил Никифорович (1818-1887) - публицист, издатель журнала "Русский вестник" (с 1856) и газеты "Московские ведомости" (1851-1855; 1863-1887). В 30-х гг. примыкал к кружку Н. В. Станкевича. В 50-х гг. умеренный либерал, с начала 60-х гг. апологет реакции. В другой главе своих воспоминаний Чичерин пишет о Каткове: "Он с самого начала произвел на меня неблагоприятное впечатление. Его маленькие, тусклые и блуждающие глаза, обличавшие что-то затаенное и недоброе, глухой его голос, его то смутная, то порывистая речь, то растерянные, то слишком решительные приемы, отсутствие той искренности, которые привлекают и связывают людей, все это несколько меня отталкивало. Я чуял в нем недостаток истинно человеческих чувств..." (указ. изд., с. 173-174).
   57 Венский Конгресс - конгресс европейских государств в сентябре 1814 - июне 1815 гг., завершил войны коалиций европейских держав с Наполеоном I.
   58 Эйхгорн Карл Фридрих (1781-1854) - немецкий историк-юрист.
   59 Пухта Георг Фридрих (1798-1846) - немецкий юрист, представитель исторической школы права.
   60 Савиньи Фридрих Карл (1779-1861) - немецкий юрист, глава исторической школы права.
   61 Гумбольдт Вильгельм (1767-1835) - немецкий филолог, философ, языковед, государственный деятель, дипломат.
   62 Бекк Иоганн Тобиас (1804-1878) - немецкий богослов.
   63 Гримм, братья: Якоб (1785-1863) и Вильгельм (1786-1859) - немецкие филологи, основоположники так называемой мифологической школы в фольклористике.
   64 Ранке Леопольд фон (1795-1886) - немецкий историк.
   65 Гизо Франсуа Пьер Гийом (1787-1874) - французский историк; с 1830 г. министр, с 1847 г. глава правительства, свергнутого революцией 1848 г.
   66 Тьерри Огюстен (1795-1856) - французский историк, один из создателей теории классовой борьбы.
   67 Тьер Луи Адольф (1797-1877) - французский государственный деятель, историк. Глава исполнительной власти с февраля 1871 г. В 1871-1873 гг. президент Франции. Подавил с исключительной жестокостью Парижскую коммуну.
   68 Минье Франсуа Огюст Мари (1796-1884) - французский историк либерального направления.
   69 Мишле Жюль (1798-1874) - французский историк.
   70 Черкасский Владимир Александрович (1824-1878) - князь, государственный деятель, публицист. Славянофил. Участник подготовки крестьянской реформы 1861 г.
   71 ...брат знаменитого адмирала.- Нахимов Платон Степанович (1790-1850) - в 1834-1848 гг. инспектор Московского университета. Брат Павла Степановича Нахимова.
   72 Синопское сражение - произошло 18 (30) декабря 1853 г. в Синопской бухте во время Крымской войны 1853-1856 гг. Русская эскадра вице-адмирала П. С. Нахимова уничтожила турецкую эскадру Османа-паши.

Другие авторы
  • Шкапская Мария Михайловна
  • Плаксин Василий Тимофеевич
  • Д-Аннунцио Габриеле
  • Бельский Владимир Иванович
  • Глинка В. С.
  • Абрамович Николай Яковлевич
  • Голдсмит Оливер
  • Незнамов Петр Васильевич
  • Анордист Н.
  • Мин Дмитрий Егорович
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Грамматика языка русского. Часть I. Познание слов. Сочинение Калайдовича
  • Луначарский Анатолий Васильевич - Фурманов
  • Чарская Лидия Алексеевна - Люда Влассовская
  • Соболь Андрей Михайлович - Любовь на Арбате
  • Телешов Николай Дмитриевич - Леонид Андреев
  • Модзалевский Борис Львович - Пушкин и Ефим Петрович Люценко
  • Рейснер Лариса Михайловна - Карл Радек. Лариса Рейснер
  • Никитенко Александр Васильевич - Леон, или идеализм
  • Дорошевич Влас Михайлович - Визитер без головы
  • Чаянов Александр Васильевич - Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 541 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа