Главная » Книги

Гиппиус Зинаида Николаевна - Дневники

Гиппиус Зинаида Николаевна - Дневники


1 2

   Сканировал Леон Дотан
  
  
  
  
  
   Корректировала Нина Дотан (06.2001)

Зинаида Гиппиус

Дневники

  
  

Содержание

  

Предисловие (Н. Берберова)

История моего дневника

Синяя книга

Черная книжка

Серый блокнот

ПРЕДИСЛОВИЕ

   (Все права предисловия и примечаний к тексту принадлежат H. H. Берберовой.)
  
   На старом издании "Синей книги" (первом и единственном) по­мета: Белград, 1929. Эта помета требует объяснения.
   Русская эмиграция имела между двумя войнами (1918-1939) не­сколько центров. Это были Париж, Берлин, Прага, Варшава, Рига и Брюссель. Это не значит, что в Лондоне, Риме и Женеве не было русских. Они там были. Но кроме ресторанов с русской едой и пра­вославных церквей никакого другого места объединения мы бы там вероятно не нашли. Такие города, как Гельсинфорс и Харбин главным образом были населены людьми, еще до революции (в большинстве после 1905 г.) жившими в Финляндии и Сибири. Они не считали себя эмигрантами, они были там постоянными жителя­ми.
   В Риге выходили две ежедневные газеты, утром и вечером, была русская гимназия, русское "меньшинство" голосовало в латвий­ский парламент. В Бельгии была русская молодежь, учившаяся главным образом в Лувенском университете, была большая группа русских католиков, были русские доктора, русско-еврейский лите­ратурный клуб. В Берлине, вплоть до прихода Гитлера к власти, выходила газета кадетов "Руль", и все еще доживали свой век одно или два русские издательства из тех, которые открылись в 1920-х г.г., когда их там было несколько десятков.
   В Праге, по сравнению с Парижем, средний возраст русских эмигрантов был моложе. Это может показаться странным, прини­мая во внимание, что Вас. Ив. Немирович-Данченко, жившему там, было уже за 80 лет, и внушительное число русских университет­ских профессоров, там преподававших, было весьма почтенного возраста. Однако "масса" была молодая. Президент Чехословакии, Томас Масарик, после периода эвакуации с юга России и Крыма и расселения большой части русских на Балканах, открыл двери чеш­ских университетов для русской эмигрантской молодежи, и с его помощью была открыта русская гимназия. Что касается Белграда, то царствующий там, в Сербии, царь Александр (убитый во Фран­ции в 1934 г. хорватами) в самом начале 1920-х г.г. предпринял шаги, чтобы удержать некоторых русских анти-большевиков с се­мьями у себя в стране. Это были люди крайне консервативных, или вернее - реакционных кругов Петербурга, бывшие чиновники цар­ского правительства, Сената и Синода, военные, высшие чины До­бровольческой армии и кое-какая аристократия. Из них очень мно­гие скоро очутились на казенной службе в Сербии. Дети их, подра­стая, постепенно старались сбежать в Париж.
   Для тогдашнего сербского правительства и царя Александра, а также для большинства русской эмиграции в Сербии, трагедией была не только революция Октябрьская, но и революция Февраль­ская. Но кое-какое понимание того, что произошло, все-таки было, если не в русских кругах, то в кругах сербской и хорватской интел­лигенции. И в Академии наук профессор А. А. Белич1, ее прези­дент, живший, учившийся и учивший когда-то в России, проявил инициативу, и правительство решило начать выплачивать ежеме­сячное пособие знаменитым и старым русским писателям, оказав­шимся в эмиграции (и не только живущим в Белграде), а также дать средства для учреждения эмигрантского издательства для из­дания их сочинений; параллельно решено было в 1928 году устроить в Сербии Зарубежный съезд, для объединения русских по­литических и культурных деятелей в рассеянии.
   Пособие, выплачиваемое русским писателям-эмигрантам (зна­менитым и старым), было небольшое, но оно высылалось регуляр­но. Мне известны 8 человек в Париже, которые получали его, но я полагаю, что не мало людей в самом Белграде, а также вероятно в Праге, состояли в списке. Пособие составляло приблизительно 300 франков в месяц на человека. Другая сумма, тоже около 300 фран­ков, приходила тем же лицам из Праги, из собственных сумм пре­зидента Масарика. На 600 франков в Париже в те годы прожить было нельзя, но они могли покрыть расход по квартире, по элек­тричеству, газу, метро. Этого было не много, но это было хоть что-то. Сербская субсидия, насколько я помню, кончилась после 1934 г., чешская продолжалась до 1937 г. Они давали возможность пи­сателям (знаменитым и старым) писать, в то время как актеры са­дились за руль такси, бывшие профессора разносили пирожки, а один из бывших членов Временного правительства открыл прачеч­ную, где собственноручно считал и стирал грязное белье клиентов. Ему помогала жена.
   Эти восемь человек были: Мережковский, Гиппиус, Бунин, Ре­мизов, Зайцев, Теффи, Куприн и Шмелев. Ни Марина Цветаева, ни В. Ф. Ходасевич никогда казенных регулярных субсидий не полу­чали: они не были ни достаточно стары, ни достаточно знамени­ты.2
   По плану, одобренному сербской Академией и королем, проф. Белич выпустил около 40 томов русских авторов, поколения лю­дей, начавших свою литературную деятельность около 1900 года. Не могу сказать, были ли выпущены издательством книги авторов, не включенных в списки субсидий, кажется, таких не было. Две книги Мережковского были выпущены, три книги Шмелева, две книги Куприна, рассказы Теффи, Ремизова, и другие. "Синяя книга" Гиппиус вышла спустя полгода после Зарубежного съезда. Руко­пись чудом вернулась к ней в руки из Советской России в 1927 г.
   Она оставила ее в Петрограде, когда уезжала, и считала ее нав­сегда потерянной.
   Личное знакомство эмигрантских писателей с проф. Беличем, а также прием у короля, произошли именно в дни Зарубежного съезда, на который поехала главным образом та часть парижской эмиграции, которая считала себя непримиримой не только по отно­шению к Октябрьской революции (ее, естественно, не признавала вся эмиграция, иначе зачем было ей жить в изгнании?), но и к рево­люции Февральской. Разумеется, ни либеральный демократ П. Н. Милюков, редактор "Последних новостей", ни журнал "Современ­ные записки" к Зарубежному съезду никакого отношения не имели. Это отнюдь не означает, что произошел разрыв между печатав­шимися в издательстве проф. Белича и этими изданиями. Все пони­мали, что обеим сторонам приходится идти на компромисс. Да и среди поехавших на белградский съезд не все одинаково легко ре­шились на этот шаг: Зайцеву и Ремизову сделать его было нелегко, Шмелев, Куприн и Бунин поехали с надеждами. Главной фигурой на съезде был глава синодальной церкви заграницей, митрополит Антоний, крайний реакционер, расколовший православную цер­ковь в эмиграции.
   З. Н. Гиппиус пережила два счастливых момента в связи с "Си­ней книгой". Первый был, когда друг секретаря Мережковских, В. А. Злобина, жившего у них в доме, неожиданно приехал из Ленин­града и привез З. Н. ее старый дневник. Второй момент был, когда Белич издал эту книгу. Ни в "Современных записках", ни в изда­тельстве, связанном с ними, такая книга издана быть не могла. Несмотря на перемены в умах (или вернее - душах) четырех ре­дакторов, членов партии социалистов-революционеров, старые принципы в них были живы, пример - отказ их напечатать в жур­нале ту главу "Дара" Набокова, где была иронически подана "жизнь Чернышевского".
   Прямого бойкота Гиппиус ни со стороны газеты Милюкова, ни со стороны эс-эровского журнала не было. Бойкот - роскошь, ко­торую эмигранты не часто могли себе позволить. Автор был нужен русской печати, русская печать была нужна автору. Но охлаждение произошло - и с Милюковым, и с Керенским, и с Бунаковым (один из четырех). Раны постепенно залечились, но рубцы остались. Ка­детов З. Н. никогда не любила (это была до революции партия конституционно-монархическая); Бунакова она временно вычерк­нула из числа ближайших друзей. (Позже она писала о его "неум­ной слабости", считая его "все-таки человеком... симпатичным"). Что касается Керенского, то она соглашалась с мнением Савин­кова о нем, когда Савинков говорил, что для Керенского "свобода - первое, а Россия - второе". Мережковские в свое время, еще до 1917 г., были знакомы с Керенским и даже "любили его".
   Самого Савинкова она никогда не понимала: одно время он значил для нее больше всех остальных, но очень скоро она усомни­лась в нем, а затем - предала анафеме. Но самой большой ката­строфой было сначала расхождение, а потом и разрыв с давним другом ее и Дмитрия Сергеевича, Дмитрием Владимировичем Философовым, с которым они много лет жили под одной крышей и с которым теперь (1918-1921) потеряли полностью общий язык.
   Есть несколько причин, почему "Синяя книга", оказавшаяся снова в наших руках после пятидесяти лет, будет прочитана и пере­читана, и не будет забыта. Она принадлежит к числу исключитель­ных документов исключительной эпохи России (1914-1920) и бро­сает яркий (и безжалостный) свет на события, потрясшие мир в свое время. Все главные участники - видные деятели Февральской революции и личные знакомые (или даже близкие друзья) Мереж­ковских. Впрочем, сказать "обоих Мережковских", пожалуй, будет не совсем справедливо. Д. С. всю жизнь интересовался книгами, идеями и даже фактами (правда не личными фактами отдельных людей, но фактами общественно-историческими) гораздо сильнее, чем самими людьми. 3. H. - наоборот. Она каждого встречного немедленно клала, как букашку, под микроскоп, и там его так до конца и оставляла. Конец мог быть - ссорой, или расхождением, или вынужденной разлукой, или "изменой" (не ее, своих измен она никогда не признавала, "изменяли" ей. У нее даже есть строка в стихах: "Я изменяюсь, но не изменяю", и спорить с этим утвержде­нием было бы безрезультатно). Под микроскопом лежали и Иван Петрович, и Петр Иваныч, и Борис Викторович, короткое время на­ходился там и А. Ф. Керенский, и всю свою долгую жизнь - Д. В. Философов. Лежал Бунин (скоро ей прискучивший), и даже его жена (об уме которой М. Ф. Андреева, вторая жена Горького, одна­жды выразилась весьма неуважительно, но справедливо3). Лежали под микроскопом поэты Петербурга начала нашего столетия, и поэты парижской эмиграции. И страстно любопытствуя о человеке, она, с неостывающим пылом молодости (до 75 лет!), вкривь и вкось, часто неверно, часто предвзято, судила его и о нем, по прин­ципу "кто не с нами, тот против нас".
   А иногда она откладывала его куда-нибудь далеко от себя и объявляла: "я ничего не пони­маю", не догадываясь, что в этом признании заключается нечто го­раздо более серьезное, чем кокетливое, женское "ах, объясните мне пожалуйста!", что-то глубоко связанное с ее собственными необо­римыми недостатками и ограничениями, с ее неполнотой и эгоцен­тризмом.
   Но она знала всех, кто тогда был на верхах России, и не просто была знакома, а знала их годами, особенно тех, с кем у нее было хотя бы некоторое относительное единство идей. Вторая причина - вполне прозаическая: если мы взглянем на карту Петербурга, то мы увидим, что 3. H. и Д. С. жили рядом с Государственной Ду­мой, и к ним доходило то, что делалось в центре России не по слу­хам, или на второй день, а так, как если бы они находились за кули­сами сцены или может быть сидели в первом ряду театра. Сегодня Милюков говорит о Распутине, завтра Керенский требует полити­ческой амнистии, послезавтра левая часть депутатов предает глас­ности дело военного министра Сухомлина, а еще через год или два - с этой же трибуны объявляется отречение Николая II. Дом стоял на углу Сергиевской и Потемкинской, в окнах квартиры был виден купол Таврического дворца, гараж думских автомобилей был за углом, и у заседавших там денно (и нощно!) государственных людей не было другого пути из Таврического сада к Литейному и центру столицы, как Сергиевская улица (более долгий путь шел по Таврической улице к Суворовскому проспекту).
   Третья причина лежала в 3. H. самой. Ее личность окрашивает каждую страницу дневника. В те годы даже прозорливые и мудрые люди еще не умели ни понимать самих себя, ни понимать других вокруг. Все приходились друг другу загадками, и люди посвящали иногда многие годы, чтобы отгадывать друг друга. Теперь мы знаем, что она из своих неврозов брала свою энергию, из своих не­врозов делала свои стихи, писала свои дневники, и своими невро­зами кормила свое мышление, делая свои мысли яркими, живыми и острыми не только благодаря их сути, на которой, как на драго­ценном компосте, они вырастали и зрели, но и благодаря тому стилю, которым они облекались.
   Но все то, что было результатом этой энергии и иногда свер­кало и шипело как сноп электрических искр в ее писаниях, роковым образом несло в себе присущее всякому неврозу ограничение, кото­рое так явственно видно на страницах дневника: невозможность, а может быть и нежелание собственной внутренней эволюции, неу­мение принять ее в других, отсутствие чувства перспективы, недо­статок дисциплины в ограничении своих политических страстей, страх себя самой и своего свободного суждения, - она не видела себя и потому не могла бороться с этими слабостями. Впрочем, не сказала ли она однажды: "Люблю я себя, как бога"?
   В дружбе она признавала только "глобальное" согласие, только "тоталитарный унисон", не знала, что такое "дружеский контра­пункт" отношений. Раз и навсегда, еще в молодости, построив не­проницаемую стену между сознанием и чувством, перевязав узлом нить, ведущую от "ума" к "сердцу", она только в редкие минуты слабости оплакивала свою раздвоенность. Приведу здесь первые и последние строки одного ее стихотворения:
  
  
  
   Свяжу я в узел нить
   Меж сердцем и сознаньем,
   Хочу разъединить
   Меня с моим страданьем.
   Но плачу я во сне,
   Когда слабеет узел.
  
   Но было и другое: какая-то податливость на каждый непрове­ренный слух (например - о "китайском мясе"). Она видела все в преувеличенном объеме и связывала в одно - Ленина и канниба­лизм (она писала: Ленин-Ульянов и Троцкий-Бронштейн), Ллойд Джорджа и дьявола, издателя Гржебина и ворованные ценности Эрмитажа. И даже открытие Дома искусств (с помощью Горь­кого), где писатели, и поэты, и художники могли наконец в 1920 г. обогреваться зимой, встречаться, говорить в чистых комнатах о стихах, есть пшенную кашу в елисеевской кухне, было воспринято ею, как космическое (или всероссийское) безобразие, бесстыдство и мерзость. Что-то жестокое, викторианское, стародевическое, угрю­мое звучит в ее возмущении тем фактом, что люди все еще (или опять) ходят в театр и "любуются Юрьевым" и "постановками Мейерхольда", и что кто-то с кем-то танцует фокстрот. И ее приво­дил в бешенство "марксистский мессианизм", потому что в ней са­мой глубоко дремала ее общая с Д. С. великодержавность, презре­ние к инородцам, живущим на российской земле.
   Позже это выве­трилось из нее, и она даже стыдилась этих своих чувств. И она, и Д. С. никогда не забывали, что русская действительность XX века была результатом шести последних царствований и той культурно-политической реальности, которую эти царствования породили.
  
   Но вернемся к "тоталитарному унисону". Он был у нее полнос­тью с Д. С., который по существу был и терпимее, и спокойнее ее, но - и время это доказало - был и слабее, и элементарнее в своих неврозах. Две черты были характерны для него. Первое было - чувство вины, которое было и в других людях его поколения, а также и следующего, от древних старцев - Н. В. Чайковского, О. С. Минора, Ек. Брешковской, до младших депутатов в Учредитель­ное собрание. Д. С. мучился вопросами: кто виноват в том, что произошло, могло ли все быть иначе, когда и кем была сделана ошибка? В. А. Маклаков говорил об этом открыто - спрашивал;
   "торопились мы или опаздывали? Поздно было для реформ? рано для революции?" Д. С. никогда не забывал этих вопросов, он кри­чал о них, они постепенно стали невыносимы и, в конце концов, убили его.
   Как человеку религиозному и всю жизнь имевшему сложные отношения с русской церковью (его хоронили по православному обряду, что тогда удивило многих), он не мог мириться с фактом, что русские всегда любили сектантов и поэтому "допустили Распутина", что и Бердяева, и Бонч-Бруевича тянуло к "изуверам", чермяковцам и щетининцам, а Щетинин сам был только неудачливый Распутин, которого Бонч "хотел обработать на божественную социал-демократию". Он не мог принять факта, что петербургский митрополит Питирим был другом Распутина, и вместе с З. Н. боялся, что, если опять вернутся Романовы, вокруг царя "может за­виться сильная черносотенная партия, подпираемая церковью".
   Вторая черта была его пророческая сила, проявлявшаяся как в писаниях, так и в речах. Особенно она проявилась в "Царстве Ан­тихриста", где он говорит об угрозе в будущем русского больше­визма западному миру.
   В наше время мы опять видим появление такого "особенного" человека и слышим его мировой голос. Он знает, что он видит бу­дущее и уверен, что он один знает его. Мережковского сначала слу­шали тысячи, - пятьдесят лет его лучшие книги были в печати, пе­реведенные на 14 языков от Португалии до Японии. Это были обе трилогии - "Воскресшие боги" и "Александр Первый и декабри­сты". Потом его стали читать сотни. Его перестают принимать и слушать короли, президенты республик, главы государств и рим­ский папа. И в 1930-х г.г., в зале Лас-Каз, в Париже, рассчитанной на 160 слушателей, где обычно происходят русские собрания, ря­дом с церковью св. Клотильды, у метро Сольферино, на его вечер (лекцию) собирается сорок человек, почти все ему лично знакомы. И он, картавя, как Ленин, как Лев Толстой, как Николай II, вдохновенно пророчит, что они не только наша проблема, но они и ваша проблема, и через двадцать, через пятьдесят лет она встанет
   перед вами.
   К годам 1919-1920 Зинаида Николаевна возвращалась не­сколько раз: в "Возрождении" в декабре 1951 г. (N 12) и в январе 1951 г. (N 13) Злобин посмертно напечатал ее рассказ о Польше 1920 г., а в 1951 г. вышла ее посмертная книга "Дмитрий Мереж­ковский", в которой говорится и о военных, и о революционных го­дах, и о раннем периоде эмиграции. Но это уже не ежедневная, вз­волнованная, живая речь о событиях, бегущих изо дня в день. Это воспоминания, сведение счетов, список обид. Что касается книги, то там не столько сказано о Д. С., сколько об их общей жизни. Книга обрывается на неконченном абзаце. Последние 15 страниц - бормотанье лунатика, потерявшего связь с действительностью. И речь З. Н. была оборвана смертью, она не рассчитала время, она слишком поздно принялась за книгу, которую давно собиралась написать, и "верные слова", за которые ее так когда-то ценил Брю­сов, и которые всю жизнь шли к ней сами собой, теперь не давались ей.
   И потому так важно новое издание ее живого, огненного дневника, ее "Синей книги", написанной в доме на Сергиевской. А все то, что было потом набросано, сказано, опубликовано, если и не ушло еще в небытие, то когда-нибудь уйдет под "крыло забвения", о котором она сама написала, не то страшась его, не то ища его, как всегда полная противоречий, как своих собственных, так и своего времени.
   Принстон, 1980
   H. Берберова
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   1 Александр А. Белич (1876-1960) сербский славист, языковед, прези­дент сербской Академии Наук, позже (1947) почетный профессор Москов­ского и др. университетов, видная фигура в послевоенной Югославии.
   2 Здесь уместно коснуться М. И. Цветаевой и ее литературной судьбы в эмиграции, в нескольких строках напомнив ее взаимоотношения с "либерально-демократической" частью эмигрантской интеллигенции. Они были всегда натянуты. От П. Н. Милюкова (или даже от И. В. Гессена, ре­дактора берлинского "Руля") до редакционной коллегии "Современных за­писок", людей коробило от ее увлечения "белой армией" и "героями белой борьбы". Страстное, бескомпромиссное увлечение это сделало невозмож­ным для М. И. стать ни постоянной сотрудницей русской "демократиче­ской" прессы, ни создать дружеские отношения с редакторами этих изда­ний. Ее безапелляционное обоготворение "лебединого стана" и "русской Вандеи" поставило ее по другую сторону эмигрантской баррикады, туда, где печатались монархические листовки белградских реакционеров. Сама она поняла слишком поздно, что там, за чертой, где были ее "герои", ее никто не полюбит и даже никто не поймет, и что ее высокое искусство не
   дойдет до умов наиболее серого, заскорузлого и темного класса царской России.
   3 З. Н. Гиппиус видимо ничего не знала о М. Ф. Андреевой: ни что она была членом РСДРП (б) с самого начала ее образования, ни что она была личным другом Ленина, ни что ее первый муж, отец ее детей, которого она бросила ради Горького, был тайный советник Желябужский, крупный чиновник одного из министерств в Петербурге.
  

ИНИЦИАЛЫ В ТЕКСТЕ

  
   (Синяя книга, страницы оригинала 1929)
  
   Т. - Тата, Татьяна Николаевна Гиппиус, сестра З. Н.
   К. Р. - вел. кн. Константин Константинович Романов.
   M. - Иван Иванович Манухин, доктор.
   Д. В. Дима - Дмитрий Владимирович Философов.
   И. Г. - Иосиф Владимирович Гессен, кадет, редактор газеты "Речь".
   Ч. - Чхенкели, соц.-демократ, член Гос. Думы.
   X. - Илья Исидорович Фондаминский (Бунаков).
   Ел. - жена Савинкова, Елена, (предположительно)
   Л. - Евгений Ал. Ляцкий, литератор.
   К. К. С. - Керенский, Корнилов, Савинков.
   X. - видимо тоже доктор Манухин, на этот раз только.
  
   (Черная книжка)
  
   И. И. - доктор Манухин.
   Н. В. - Натан Венгров.
   3. - Владимир Ананьевич Злобин, секретарь Мережковских.
   Т. - Татьяна Николаевна Гиппиус.
   Д-ский - Добужинский, М. В.
   А-ский - Владимир Николаевич Аргутинский-Долгоруков.
   X. - не Фондаминский, который в это время уже был на юге.
   Р. - Н. А. Розанель, актриса.
   Вера Гл. - Вера Глебовна Савинкова, вторая жена (?) Савинко­ва.
   Т. - Варвара Васильевна Тихонова, жена А. Н. Тихонова.
   Комиссар К. - Борис Гитманович Каплун, брат издателя Сум­ского.
   А. В. - Александр Введенский, священник "обновленной" церк­ви.
  

История моего Дневника

   "Черная книжка" - лишь сотая часть моего "Петербург­ского Дневника", моей записи, которую я вела почти непре­рывно, со дня объявления войны. Я скажу далее, какая судьба постигла две толстые книги этой записи, доведенной до февраля-марта 1919 года. Сейчас отмечаю лишь то обстоя­тельство, что их у меня нет. И я должна сказать о них не­сколько слов прежде, чем дать текст записи последней, касаю­щейся второй половины 1919 года. Правда, этот последний дневник написан несколько иначе, отрывочнее, короткими от­метками, иногда без чисел. Но все-таки он - продолжение, и без фактических ссылок на первые тетради он будет непоня­тен даже внешне.
   Наша жизнь, наша среда, моя и Мережковского, и наше положение, в общем, были благоприятны для ведения подоб­ных записей. Коренные жители Петербурга, мы принадле­жали к тому широкому кругу русской "интеллигенции", кото­рую, справедливо или нет, называли "совестью и разумом" России. Она же - и это уже конечно справедливо - была единственным "словом" и "голосом" России, немой, притайно-молчащей - самодержавной. После неудавшейся революции 1905 года - неудавшейся потому, что самодер­жавие осталось, - интеллигенция если не усилилась, то рас­ширилась. Раздираемая внутренними несогласиями, она, од­нако, была объединена общим политическим, очень важным отрицанием: отрицанием самодержавного режима. Русская интеллигенция, - это класс или круг, или слой (все слова не точны), которого не знает буржуазно-демократическая Европа, как не знала она самодержавия. Слой, по сравнению со всей толщей громадной России, очень тонкий; но лишь в нем совершалась кое-какая культурная работа. И он сыграл свою, очень серьезную историческую роль. Я не буду ее опре­делять, я не сужу сейчас русскую интеллигенцию, я просто о ней рассказываю.
   Разделения на профессиональные круги в Петербурге почти не было. Деятели самых различных поприщ, - ученые, адвокаты, врачи, литераторы, поэты, - все они так или иначе оказывались причастными политике. Политика, - ус­ловия самодержавного режима, - была нашим первым жиз­ненным интересом, ибо каждый русский культурный человек, с какой бы стороны он не подходил к жизни, - и хотел того или не хотел, - непременно сталкивался с политическим во­просом.
   Когда после 1905 года появился призрак общегосудар­ственной работы, - создалась Дума, - и народились так на­зываемые "политические деятели", - эта специализация ни­чего, в сущности, не изменила. Только усилилась партий­ность; но самый видный "политический деятель" оставался тем же интеллигентом, в том же кругу, а колесо его чисто-государственной, политической деятельности вертелось в пу­стоте. Прибавился только некоторый самообман, - а он был даже вреден.
   Не всякий интеллигент, конечно, принадлежал фактиче­ски к той или другой партии; но все в них разбирались, и почти каждый сочувствовал какой-нибудь одной более, чем остальным. Междупартийная борьба не прекращалась; но так как при данных условиях она принимала довольно отвлечен­ные формы, и так как все партии сходились на ненависти к самодержавию, то русские круги интеллигенции, даже не цен­тральные, были в постоянном соприкосновении.
   Мы, т.е. я, Мережковский и Философов, а также некото­рые друзья наши, склонялись, как писатели, к идейным сторо­нам общественного вопроса. Не входя ни в одну из политиче­ских партий, мы, однако, имели касание почти ко всем. В той, которой мы наиболее сочувствовали, у нас было много дав­них друзей. Задолго до войны мы сблизились с некоторыми эмигрантами (между прочим с Савинковым), с которыми мы
   поддерживали постоянные сношения. Это была партия социалистов-революционеров. Несмотря на плохо разрабо­танную идеологию, партия эта казалась нам наиболее орга­нической, наиболее отвечающей русским условиям. За соц.-революционерами, как народниками, стояло уже свое ис­торическое прошлое. Что касается партии социал-демократической, - партии, сравнительно новой в России, лишь после 1905 года оформившейся у нас по западным образцам и уже расколотой на большевиков и меньшевиков, то самая основа ее - экономический материализм, - была нам, и некоторой части русской интеллигенции, особенно чу­жда (как и самому русскому народу, - казалось нам). Все де­сять лет мы вели с ней последовательную, очень внутреннюю, идейную борьбу.
   Призрак конституции, Дума, послужила созданию пар­тии "умеренных", либеральных, стремящихся к государствен­ной работе в легальных рамках. Как уже было упомянуто, эта работа в конечном счете тоже оказывалась призрачной. Пар­тия конституционно-демократическая (кадетская), един­ственно значительная либеральная русская партия, в сущности, не имела под собой никакой почвы. Она держалась евро­пейских методов в условиях, ничего общего с европейскими не имеющих. Но, конечно, если в области политики работа либералов и была бесплодна, то в области культуры они кое-что сделали - или делали, по крайней мере. Этим объяс­няется то, что либералы, в предвоенные годы, постепенно за­воевывали себе все больше и больше сочувствующих среди интеллигенции.
   Мы близко соприкасались с либералами, благодаря тому, что Философов, не входя в партию ка-де, работал в пар­тийной газете "Речь" и позиция его имела много общего с по­зицией либеральной.
   Таким образом, вся скудная политическая жизнь России, сконцентрированная в русской интеллигенции, в нелегальных и легальных партиях, около вырождающегося правительства и около призрачного парламента, - около Думы, - вся эта жизнь лежала перед нашими глазами. Не надо русскому пи­сателю быть профессиональным политиком, чтобы понимать, что происходит. Довольно иметь открытые глаза. У. нас были только открытые глаза. И мой дневник естественно сделался записью общественно-политической.
   Здесь кстати сказать, что даже внешнее, географическое, наше положение оказалось очень благоприятным для моей записи. Важен Петербург, как общий центр событий. Но в са­мом Петербурге еще был частный центр: революция с самого начала сосредоточилась около Думы, т.е. около Таврического Дворца. Прямые улицы, ведущие к нему, были в дни фе­враля и марта 17 года словно артериями, по которым бежала живая кровь к сердцу - к широкому Дворцу екатерининских времен. Он задумчиво и гордо круглил свой купол за сетью обнаженных берез старинного парка.
   Мы следили за событиями по минутам, - мы жили у са­мой решетки парка в бельэтаже последнего дома одной из улиц, ведущих ко дворцу. Все шесть лет, - шесть веков, - я смотрела из окна, или с балкона, то налево, как закатывается солнце в туманном далеке прямой улицы, то направо, как опушаются и обнажаются деревья Таврического сада. Я сле­дила, как умирал старый дворец, на краткое время воскрес­ший для новой жизни, - я видела, как умирал город... Да, це­лый город, Петербург, созданный Петром и воспетый Пуш­киным, милый, строгий и страшный город - он умирал... Последняя запись моя - это уже скорбная запись агонии.
   Но я забегаю вперед. Я лишь хочу сказать, что и это внешнее обстоятельство, случайное наше положение вблизи центра событий, благоприятствовало ясности моих записей. Мне кажется, если бы я даже не была писателем, если б я даже вовсе не умела писать, но видела бы, что видела, - я бы научилась писать и не могла бы не записывать...
   Война всколыхнула петербургскую интеллигенцию, обо­стрила политические интересы, обострив в то же время борьбу партий внутри. Либералы резко стали за войну, - и тем самым в какой-то мере за поддержку самодержавного правительства. Знаменитый "думский блок" был попыткой объединения левых либералов (ка-де) с более правыми - ради войны.
   Другая часть интеллигенции была против войны, - бо­лее или менее; тут народилось бесчисленное множество от­тенков. Для нас, не чистых политиков, людей не ослепленных сложностью внутренних нитей, для нас, не потерявших еще человеческого здравого смысла, - одно было ясно: война для России, при ее современном политическом положении, не может окончиться естественно; раньше конца ее - будет революция. Это предчувствие, - более, это знание, разделяли с нами многие.
   "...Будет, да, несомненно, - писала я в 16-ом году. - Но что будет? Она, революция настоящая, нужная, верная, или безликое стихийное Оно, крах, - что будет? Если бы все мы с ясностью видели, что грозные события близко, при две­рях, если бы все мы одинаково понимали, были готовы встре­тить их... может быть, они стали бы не крахом, а спасением нашим..." Но грозы этой не видали "реальные политики", те именно, которые во время войны одни что-то делали в Думе, как-то все-таки направляли курс - либералы. Во всяком слу­чае они стояли за правительством; здание трещит, казалось нам, - и не должны ли они первые, своими руками, помочь разрушению того, что обречено разрушиться, чтобы сохра­нить нужное, чтобы не обвалилось все здание и не похоро­нило нас под обломками!
   Но либералы все правели, ожесточая крайние левые пар­тии (у них была кое-какая связь с низами, хотя слабая, ка­жется), ожесточая даже и не самые крайние. Я помню, как од­нажды Керенский, говоря со мной по телефону после какой-то очень грубой ошибки думских лидеров, на мой горестный вопрос "что же теперь будет?" отвечал: "будет то, что начи­нается с а...", т.е. анархия; т.е. крах. "Оно".
   Керенского мы знали давно. Он бывал у нас и до войны. Во время войны мы, кроме того, встречались с ним и в бес­численных левых кружках интеллигенции. Мы любили Керен­ского. В нем было что-то живое, порывистое и - детское. Несмотря на свою истерическую нервность, он тогда казался нам дальновиднее и трезвее многих.
   Было бы и трудно, и бесполезно, и даже скучно расска­зывать здесь по памяти о тех страницах моего дневника, ко­торых нет передо мною. Исторические события того времени в общих чертах - известны; мелких подробностей не при­помнишь; а центр тяжести дневника, самый уклон его - та­кого рода, что вздумай я говорить о нем кратко - ничего бы не вышло. Дело в том, что меня, как писателя - беллетриста, по преимуществу занимали не одни исторические события, свидетелем которых я была; меня занимали главным образом люди в них. Занимал каждый человек, его образ, его личность, его роль в этой громадной трагедии, его сила, его падения, - его путь, его жизнь. Да, историю делают не люди... но и люди тоже, в какой-то мере.
   Если не видеть и не присматриваться к отдельным точкам в стихийном потоке революции, можно пе­рестать все понимать. И чем меньше этих точек, отдельных личностей, - тем бессмысленнее, страшнее и скучнее становится историческое движение. Вот почему запись моя, продолжаясь, все более изменялась, пока не превратилась, к концу 19 года, в отрывочные, внешние, чисто фактические за­метки. С воцарением большевиков - стал исчезать человек, как единица. Не только исчез он с моего горизонта, из моих глаз; он вообще начал уничтожаться, принципиально и фак­тически. Мало-помалу исчезла сама революция, ибо исчезла всякая борьба. Где нет никакой борьбы, какая революция?
   Что осталось - ушло в подполье. Но в такое глубокое, такое темное подполье, что уже ни звука оттуда не доноси­лось на поверхность. На петербургских улицах, в петербург­ских домах в последнее время царила пугающая тишина, мол­чание рабов, доведенных в рабстве разъединенности до совер­шенства.
   Самодержавие; война; первые дни свободы; первые дни светлой, как влюбленность, февральской революции; затем дни первых опасений и сомнений... Керенский в своем взле­те... Ленин, присланный из Германии, встречаемый прожекто­рами... Июльское восстание... победа нам ним, страшная, как поражение... Опять Керенский и люди, которые его окру­жают. Наконец, знаменитое К-С-К, т.е. Керенский, Савин­ков и Корнилов, вся эта потрясающая драма, которую дове­лось нам наблюдать с внутренней стороны. "Корниловский бунт", записали торопливые историки, простодушно поверив, что действительно был какой-то "корниловский бунт"... И, на­конец - последний акт, молнии выстрелов на черном ок­тябрьском небе... Мы их видели с нашего балкона, слышали каждый... Это обстрел Зимнего Дворца, и мы знали, что стре­ляют в людей, мужественно и беспомощно запершихся там, покинутых всеми - даже "главой" своим - Керенским.
   Временное правительство - да ведь это все те же мы, те же интеллигенты, люди, из которых каждый имел для нас свое лицо... (Я уже не говорю, что были там и люди, с нами лично связанные). Вот движение, вот борьба, вот история.
   А потом наступил конец. Последняя точка борьбы - Учредительное Собрание. Черные зимние вечера; наши дру­зья р. социалисты, недавние господа, - теперь приходящие к нам тайком, с поднятыми воротниками, загримированные... И последний вечер - последняя ночь, единственная ночь жизни Учредительного Собрания, когда я подымала пор­тьеры и вглядывалась в белую мглу сада, стараясь различить круглый купол Дворца... "Они там... Они все еще сидят там... Что - там?"
   Лишь утром большевики решили, что довольно этой ко­медии. Матрос Железняков (он знаменит тем, что на митин­гах требовал непременно "миллиона" голов буржуазии) объя­вил, что утомился и закрыл Собрание.
   Сколько ни было дальше выстрелов, убийств, смертей - все равно. Дальше - падение, то медленное, то быстрое, аго­ния революции и ее смерть.
   Жизнь все суживалась, суживалась, все стыла, каменела,
   - даже самое время точно каменело. Все короче становились мои записи. Что писать? Нет людей, нет событий. Новый "быт", страшный, небывалый, нечеловеческий, - но и он едва нарождался...
   И все-таки я пыталась иногда раскрывать мои тетради, пока, к весне 19 года, это стало фактически невозможно. О су­ществовании тетрадей пополз слух. О них знал Горький. Я рисковала не только собой и нашим домом: слишком много лиц было в моих тетрадях. Некоторые из них еще не погибли и не все были вне пределов досягаемости... А так как при большевистском режиме нет такого интимного уголка, нет такой частной квартиры, куда бы "власти" в любое время не могли ворваться (это лежит в самом принципе этих властей) - то мне оставалось одно: зарыть тетради в землю. Я это и сделала. Добрые люди взяли их и закопали где-то за городом, где - я не знаю точно.
   Такова история моей книги, моего "Петербургского Дневника" 1914-1919 годов.
   Проходили - проползали месяцы. Уже давно была у нас не жизнь, а воистину "житие". Маленькая черная старая книжка валялась пустая на моем письменном столе. И я по­луслучайно - полуневольно начала делать в ней какие-то от­метки. Осторожные, невинные, без имен, иногда без чисел. Ведь даже когда не думаешь - все время чувствуешь, - там, в Совдепии, - что кто-то стоит у тебя за спиной и читает че­рез плечо написанное.
   А между тем все-таки писать было надо. Не хотелось, не умелось, но чувствовалось, что хоть два-три слова, две-три подробности - надо закрепить сейчас. И действительно: многое теперь, по воспоминанию, я просто не могла бы напи­сать: я уж сама в это почти не верю, оно мне кажется слиш­ком фантастичным. Если б у меня не было этих листиков, черных по белому, если б я в последнюю минуту не решилась на вполне безумный поступок - схватить их и спрятать в че­модан, с которым мы бежали - мне все казалось бы, что я преувеличиваю, что я лгу.
   Но вот они, эти строки. Я помню, как я их писала. Я помню, как я, из осторожности, преуменьшала, скользила по фактам, - а не преувеличивала. Я вспоминаю недописанные слова, вижу нарочные буквы. Для меня эти скользящие строки - налиты кровью и живут, - ибо я знаю воздух, в ко­тором они рождались. Увы, как мало они значат для тех, кто никогда не дышал этим густым, совсем особенным, по тяже­сти, воздухом!
   Я коснусь общей внешней обстановки, чтобы пояснить некоторые места, совсем непонятные.
   К весне 19 года общее положение было такое: в силу бес­численных (иногда противоречивых и спутанных, но всегда угрожающих) декретов, приблизительно все было "национа­лизировано", - "большевизировано". Все считалось принад­лежащим "государству" (большевикам). Не говоря о еще ос­тавшихся фабриках и заводах, - но и все лавки, все мага­зины, все предприятия и учреждения, все дома, все недвижи­мости, почти все движимости (крупные) - все это по идее пе­реходило в ведение и собственность государства. Декреты и направлялись в сторону воплощения этой идеи. Нельзя ска­зать, чтобы воплощение шло стройно. В конце концов это просто было желание прибрать все к своим рукам. И боль­шею частью кончалось разрушением, уничтожением того, что объявлялось "национализированным".
   Захваченные мага­зины, предприятия и заводы закрывались; захват частной торговли повел к прекращению вообще всякой торговли, к за­крытию всех магазинов и к страшному развитию торговли нелегальной, спекулятивной, воровской. На нее большевикам поневоле приходилось смотреть сквозь пальцы и лишь пе­риодически громить и хватать покупающих-продающих на улицах, в частных помещениях, на рынках; рынки, единственный источник питания решительно для всех (даже для боль­шинства коммунистов) - тоже были нелегальщиной.
   Терро­ристические налеты на рынки, со стрельбой и смертоубий­ством, кончались просто разграблением продовольствия в пользу отряда, который совершал налет. Продовольствия, прежде всего, но так как нет вещи, которой нельзя встретить на рынке, - то забиралось и остальное, - старые онучи, ручки от дверей, драные штаны, бронзовые подсвечники, древнее бархатное евангелие, выкраденное из какого-нибудь книгохранилища, дамские рубашки, обивка мебели... Мебель тоже считалась собственностью государства, а так как под полой дивана тащить нельзя, то люди сдирали обивку и норо­вили сбыть ее хоть за полфунта соломенного хлеба... Надо было видеть, как с визгами, воплями и стонами кидались тор­гующие врассыпную при слухе, что близки красноармейцы! Всякий хватал свою рухлядь, а часто, в суматохе, и чужую; бежали, толкались, лезли в пустые подвалы, в разбитые ок­на... Туда же спешили и покупатели, - ведь покупать в Совдепии не менее преступно, чем продавать, - хотя сам Зино­вьев отлично знает, что без этого преступления Совдепия кончилась бы, за неимением поданных, дней через 10.
   Мы называли нашу "республику" не РСФСР, а между прочим "РТП", - республикой торгово-продажной. Так оно фактически и было.
   Надо отметить главную характерную черту в Совдепии: есть факт, над каждым фактом есть - вывеска, и каждая вы­веска - абсолютная ложь по отношению к факту. О том, что скрывается под вывеской "Советов" ("выборного начала"), упоминается в моем дневнике.
   Здесь скажу о петербургских домах. Эти полупустые, грязные руины, - собственность государства, - упра­вляются так называемыми "комитетами домовой бедноты". Принцип ясен по вывеске. На деле же это вот что: власти в лице Чрезвычайки совершенно открыто следят за комитетом каждого дома (была даже "неделя чистки комитетов").
   По возможности комитетчиками назначаются "свои" люди, кото­рые, при постоянном контакте с районным Совдепом (ме­стным полицейским участком) могли бы делать и нужные до­носы. Требуется, чтобы в комитетах не было "буржуев", но так как действительная "беднота" теперь именно "буржуи", то фактически комитеты состоят из лиц, находящихся на большевистской службе, или спекулянтов" т.е. менее всего из "бед­ноты". Нейтральные жильцы дома, рабочие или просто обы­вательские низы обыкновенно в комитет не попадают, да и не стремятся туда.
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 350 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа