Главная » Книги

Надсон Семен Яковлевич - Дневник 1875 - 1876 годов

Надсон Семен Яковлевич - Дневник 1875 - 1876 годов


1 2 3 4 5

   С. Я. Надсон

Дневник 1875 - 1876 годов

  

Зима и весна

Счастлив, кто смолоду был молод,

Счастлив, кто вовремя созрел.

Пушкин

  
  
   17 апреля 1875 года. Надсону 12 1/2 лет
  
   Наконец я собрался писать дневник. Прежде всего надобно заметить, что теперь Пасха, четвертый день ее. Пасху я провел совсем не так, как ожидал. Столько удовольствий сразу я и не думал иметь, но не надо торопиться, я буду описывать по порядку. Прежде всего надобно записать в дневник, что до Пасхи я был влюблен в одну барышню, некую Сашу Сазонову. Она мне нравилась, и я ею чуть не бредил, но теперь, ах!
   Однако я начинаю бросаться, а надобно описывать, как я и намеревался, по порядку.
   Нас распустили в среду на Страстной неделе поста. До субботы ничего особенного не случилось, а в субботу я узнал, что нас, т.е. меня с Васей (Катю думали отправить к Лизавете Васильевне), собираются взять в деревню к Григорию Васильевичу Бардовскому. Впрочем, это не деревня, а поместье в 14 верстах от Луги по Варшавской железной дороге.
   На дороге ничего особенного для меня не случилось. В вагоне я все время читал "Войну и мир" графа Толстого, что мне очень понравилось. Ну, этого-то, положим, и прибавлять нечего: "Война и мир" нравится почти всем.
   Дом в Берегу чрезвычайно большой и очень изящно украшенный внутри. Видно, что здесь когда-то жил русский боярин на широкую руку. Дом окружает со всех сторон сад, в полуверсте находится лес, в другой стороне, сейчас же за садом, - громадное озеро. Через зимнюю дорогу, ведущую к озеру (через нее зимою ездили), лежит сад соседней усадьбы Каромышевых. Хозяйка усадьбы, Платонида Николаевна, очень умная (как, по крайней мере, мне показалось, и как я слышал от других), приветливая барыня. У ней несколько дочерей и сыновей и, замечательная вещь, все дочери отличаются красотой. Но об этом после, хотя это-то и есть та самая причина, почему я начал писать дневник.
   Итак, тетя, дядя, Петр Васильевич, Вася и я приехали в деревню и напились чаю. Я уже сказал, что это было в субботу, т.е. накануне Светлого Воскресенья. В четырех верстах от Алтуфьева Берега (вот непоэтичное название!) находится Черменецкий мужской монастырь. Окрестные жители имеют обыкновение ездить туда на заутреню, и вот и теперь все наши, исключая тети и меня, тети - потому что она очень устала, а меня - потому что нога разболелась, - поехали в монастырь. Я прилег на диване, не раздеваясь, ожидая, когда приедут от заутрени, чтобы разговеться, а тетя совсем разделась и заснула. Правда, и я вздремнул с часика два, но ведь нельзя же без этого, а больше от скуки, чем от желания спать.
   Теперь надобно описать, кто были в Берегу те, про кого я говорю "наши". Вся компания состояла из тети, дяди, Петра Васильевича, Григория Васильевича, Анны Арсеньевны, Платониды Николаевны, Александра Арсеньевича, Марьи Арсеньевны, Вани, Васи и меня. В усадьбе Григория Васильевича жили: он сам, Анна Арсеньевна, тетя и дядя, Петр Васильевич, Вася и я, а в той усадьбе - остальные да еще приехавший сосед Петухов. Все должны были разговляться у Григория Васильевича, и был накрыт в столовой большой стол, установленный разными кушаньями для разговения: тут были две пасхи, два кулича, окорок ветчины, телятина, яйца, сыры, селедки и редиска (покушать можно вкусно!). Мне было очень весело, но отчего?
   Порядок, порядок!
   Наконец наши приехали. Григорий Васильевич подарил нам троим: Васе, Ване и мне по яйцу с сюрпризом. У меня вышел подсвечник, у Васи брошка, а у Вани портмоне. Вся компания села за стол. По одну сторону меня сидел Вася, потом Ваня, по другую - Платонида Николаевна и Марья Арсеньевна. Буду называть ее для краткости Марусей.
   Надобно заметить, что Маруся с первого раза, как я ее увидел, мне очень понравилась, это было еще перед прошлыми каникулами. Теперь я окончательно в нее влюбился, если можно выразить этим пошленьким словом то, что я чувствовал. Ужин был очень весел и оживлен. Хохотали без умолку и говорили всякий вздор.
   Вася рассказывал, как на обратом пути дядя упал в снег; Платонида Николаевна бранила монахов за плохое пение. Ваня говорил про предполагаемое для лета убежище. Ах, я и забыл сказать, что летом мы будем жить в Берегу!
   Итак, ужин был очень оживлен. Меньше всех говорила Марья Арсеньевна, виноват: Маруся! Она все хлопотала: то наливала чай, то предлагала пасхи. Наконец, когда уже все поужинали и принялись за чай, Григорий Васильевич сказал мне, чтобы я обнес гостей конфетами.
   Никакие слова передать не могут, что я чувствовал, когда она своими розовыми губками проговорила: merci! Я был счастлив, нет, больше, - на верху блаженства. А она! Спокойная, как всегда, сейчас же отвернулась в другую сторону. Да и могла ли она знать, что я чувствовал? Конечно, нет. Я в эти мгновения, кажется, жизнь отдал бы за один поцелуй ее ножек! Сазонова в эти мгновенья мне показалась такою ничтожной и уродливой! А прежде я думал, что по красоте ей нет равной в целом мире! Впрочем, над этим смеяться нечего: тогда она мне нравилась, теперь нравится другая.
   Не упрекайте меня в непостоянстве; на любовь нельзя надеть вожжи и управлять ею по произволу, это свободное, вольное чувство, которое иногда напрасно мы стараемся подавить или возбудить по произволу. Это Любовь и ничто иное.
   Но я зафилософствовался и прервал нить моего рассказа. Итак, я был очень счастлив. За ужином мне удалось еще несколько раз услужить Марусе, и только те, кто любил в молодости (на заре туманной юности, как сказал один из поэтов), могут понять, что я чувствовал, ложась спать. Как это описать?
   Мне хотелось и плакать и смеяться, я радовался и в то же время горевал. Все мне казалось прекрасным. Даже хлопья утреннего снега, сеткой падающие на землю, имели для меня какую-то особенную привлекательность. Мне хотелось расцеловать всех и каждого, и образ ее, ее волшебная улыбка так и вертелась перед глазами. То я вспоминал, как, подавая ей конфеты, стоял слишком далеко, и Григорий Васильевич сказал: "Ты не бойся, Сеня, Маруси, она не кусается!"
   Вероятно, я очень сконфузился тогда, так как, подавая Анне Арсеньевне коробку, я так близко налез на нее, что запутался в шлейфе ее платья и чуть не упал. К счастью, никто, кроме нее, этого не заметил, а то...
   Иногда мне вспоминалось дорогое merci... Мне кажется, за одно это merci я полез бы в огонь и в воду: за один взгляд и ласковую улыбку, насмешливо играющую на этих губках*, я лишил бы себя жизни. Однако не стану описывать того, что каждый найдет в любом романе, и мне даже досадно становится, что все избито и знакомо всем и каждому. Зачем не я только один люблю на свете?..
   ______________________
   * Приписка на полях: ласковую? насмешливую?
   ______________________
  
   На следующий день нас всех звали туда обедать. Рядом со мною сидел Ваня, а за ним Маруся. Я старался как можно меньше глядеть на нее, но не мог. Не знаю, заметила ли она, что я на нее заглядывался, или нет? Дай-то Бог, чтобы нет. Как мне хотелось бы, чтобы она прочла это!
   Вечером она все сидела в гостиной, так что я видел ее только в то время, когда она разливала чай. Я чуть не до драки поспорил с Ваней: он сделал веревочный хвост и на конец привязал кусочек ваты. Он привешивал это к Петухову и Петру Васильевичу. Я хохотал, как и все, но раз чуть было не заплакал.
   Ваня спросил:
   - Кому бы теперь привесить хвост? Разве Марусе?
   - Попробуй только! - ответил я с таким, вероятно, комическим видом, что Ваня и Вася расхохотались.
   - Ну что ж, и привешу, отчего же не привесить? - спросил он.
   - Оттого что не посмеешь! - ответил я.
   - Кого же мне пугаться, уж не тебя ли? - продолжал Ваня дразнить.
   - Да, меня!
   - Да тебе-то какое дело?
   - А вот увидишь!
   - Ну, что ж ты сделаешь?
   - А я скажу Марье Арсеньевне.
   - Да как же ты скажешь?
   - Скажу, что у вас сзади хвост, - сказал я и сам расхохотался.
   Конечно, я спор поддержал только ради потехи, но чуть не заплакал, когда Ваня сказал, что привесил хвост. Мы все вышли в залу.
   - Что это вы меня так пристально рассматриваете? - обратилась к нам Маруся.
   - Так, ничего, - отвечали Вася и Ваня, лукаво улыбаясь и посматривая на меня.
   На губках Маруси мелькнула такая едкая и сардоническая улыбка, выражение которой нельзя передать. "Дети, дети", - так и, казалось, говорила нам эта улыбка. Я был зол на эту улыбку, и на Васю с Ваней, на всех и на все.
   Все это ребячество и детский бред, а не Любовь, и как над этим смеялась она, так впоследствии буду смеяться я сам. Я хочу казаться ей большим, а между тем поступаю, как мальчишка. Мне кажется, что подобная любовь делает и без того "не особенно умных детей" еще глупее. (Это выражение отнесла ко мне одна почтенная дама.)
   Но буду продолжать мой рассказ. Весь вечер я только о "ней" и думал. Да, я влюблен окончательно.
   На следующий день у меня сильно заболела нога. Все обедали у нас. Я не мог сидеть за обедом и очень об этом жалел. Ваню с Васей послали в мызу за спуском, и они пошли и пропали, а нога болела все сильнее да сильнее. Решили, что надо гольдкрема, но так как он был на той мызе, то попросили Марусю сходить за ним. Мне кажется, что мне не столько помог гольдкрем, сколько убеждение, что всякое лекарство, которое она держала в своих руках, должно помогать.
   На следующий день наши уехали, оставив меня, по случаю ноги.
   Вечером я выполз к чаю и увидел ее. На другой день, который долго останется у меня в памяти, надо было ехать в город. Мы, т.е. Григорий Васильевич, Анна Арсеньевна и я, были приглашены обедать в мызу.
   Перед обедом Маруся заговорила со мной, но я ей отвечал какую-то ерунду. Я чувствовал, что я краснею, мне было очень неловко. Как только она ушла, я заглянул на себя в зеркало. Боже! Я был похож на вареного рака! За обедом я сидел подле Маруси и был очень счастлив.
   Ах, я чувствую, что все, что я пишу теперь, вяло и тупо, я чувствую, что я стою выше этого, я хочу бросить писать, но не могу: чудный образ ее с ласковой улыбкой, кажется, и теперь еще стоит передо мною и говорит: пиши, пиши! Ну, делать нечего, буду продолжать*.
   ______________________
   * Приписка на полях: Боже, какая ерунда!
   ______________________
  
   После обеда мы сейчас же расселись и поехали. Впереди ехал Григорий Васильевич со своим товарищем, Закревским, потом Анна Арсеньевна и Маруся, потом я на телеге. Только что отъехали мы полверсты от дому, как лошадь Анны Арсеньевны шарахнулась в сторону и завязла в снегу. Еще минута, и они обе вывалились бы, но тут мужчины поспели им на помощь и высадили обеих.
   Как я проклинал мою больную ногу! Я чуть не грыз себе пальцы от досады!
   Поехали дальше. Во всю дорогу Маруся оглянулась раз шесть, и всегда на губках ее играла добрая, свойственная ей улыбка*. Каждая из улыбок этих казалась мне солнечным лучом, проглянувшим сквозь нависшие тучи. Каждая из этих улыбок заставляла сильнее биться сердце и скорее течь кровь. Я находился в каком-то странном состоянии, в котором не могу дать себе отчета даже в настоящую минуту. Одно, что я ясно сознавал тогда, это то, что я ее люблю всеми силами моей души. Может быть, я слишком вычурно и книжно выражаюсь, может быть, меня упрекнут в том, что это давно известно всем и каждому. Что ж делать, я описываю свои чувства, и если они только в чем-нибудь отстают от справедливости, так это в том, что набрасывают лишь слабый очерк и дают очень бледное, в сравнении с тем, что я чувствовал, понятие.
   ______________________
   * Приписка на полях: Противоречие.
   ______________________
  
   Приехали на поезд и... Можно вообразить себе досаду всех наших, кроме меня и Маруси: мы опоздали! Когда мы уедем, вот вопрос, который занимал меня. Ах! Как бы подольше остаться в Луге, - думал я, - по крайней мере больше возможности видеть ее! Я узнаю, к моей величайшей радости, что останемся до 5 часов утра, раньше поезд не идет.
   Я был в таком расположении духа, что смеялся решительно над всем и каждым. То мне казался смешон Гр. Вас. со своим романсом, который он напевал постоянно:
   Отчего я тебя
Так безумно люблю.
   То казался мне смешным город Луга, то гостиница, в которой мы остановились, носящая громкое название "Дудки", то, наконец, я сам. Мне вдруг показалось, что в комнату вошла дама, тогда как это был трактирный слуга, и я от души расхохотался. Я был в очень веселом расположении духа и, кажется, покажи мне палец кто-нибудь, я бы расхохотался.
   Но в одно мгновение веселость моя смолка при улыбке Маруси! "Дети! Дети", - говорила эта улыбка, и мне стало даже совестно, что я дитя и больше ничего. Бог знает, какие бы я отдал сокровища (если бы они у меня были) за то, чтобы вмиг превратиться в 22-летнего молодого человека, красавца собою и очень умного.
   Но
   ...Что желать невозможного -
   Никогда не взойдет солнце с запада!
  
   Утром Григорий Васильевич отправился с Закревским на станцию, чтобы просить, чтоб нас взяли на товарный. Пока он там разговаривал, я остался с Анной Арсеньевной и Марусей. Я болтал всякую чепуху и вообще показал себя, как самый глупый ребенок. Мне бы хотелось впоследствии серьезностью искупить мою притворную веселость. Наконец пришли Григорий Васильевич и Закревский. Они хлопотали неудачно. Григорий Васильевич спросил себе чаю. Когда мы напились, то отправились гулять по Луге.
   Луга - небольшой уездный городок; если считать там каменные здания, то едва ли наберется пять. Тротуар не вымощен, и потому весною ужасная грязь. В Луге есть две церкви, и начали теперь строить еще собор. Главная улица Луги служит Невским проспектом для жителей: на ней выстроен Гостиный двор, и она же служит для гулянья жителям. Одна аптека, две гостиницы и трактир - вот здания, которые бросаются в глаза по причине своих сравнительно громадных и разукрашенных вывесок.
   В заключение остается сказать несколько слов о лужских жителях. Можно подумать, что в Луге вовсе нет стариков: я всего одного и видел, да и то приезжего крестьянина! По вечерам на главной улице Луги устраивается гулянье, если так можно выразиться, гулянье молодежи, группами ходящей в самых ярких костюмах и преимущественно шляпках, взад и вперед. Вот все, что можно сказать о Луге, и еще, виноват, позабыл было: в Луге изобилуют звери двух пород: собаки и блохи!
   Возвратившись в гостиницу, Григорий Васильевич спросил чаю. (От нечего делать начали пить.) Напившись чаю, мы поужинали в вокзале и опять пришли в славные "Дудки". Григорий Васильевич и Закревский начали играть в карты, а мы от нечего делать опять за чай китайский.
   Через полчаса меня и Марусю пригласили играть в короли. Игра была оживленная, и места постоянно менялись. В конце концов Григорий Васильевич сделался королем, Маруся принцессой, Закревский солдатом, а я - мужиком. (Знать, уж мне несчастье такое!) Впрочем, говорится, что "кто в картах несчастлив, тот в любви счастлив".
   Да, я еще упустил одно маленькое происшествие: перед тем, как играть в короли, я попросил бумаги и карандаш и начал, вдохновясь, писать стихи. Я открыл, как выражается Лермонтов,
  
   Еще неведомый и девственный родник,
   Простых и сладких звуков полный.
  
   Когда я писал, то Григорий Васильевич говорил: - Это он нас с вами, Александр Александрович (так зовут Закревского), обличает.
   - А я знаю, что ты теперь пишешь, - сказал он.
   - Что? - спросил я.
   - Ты пишешь, - возразил Григорий Васильевич, - вот что: "Там была одна очень миленькая барышня, которую звали Маруся, и я заметил, что она несколько раз бросала на меня свои взоры". Так, что ли? - спросил он.
   Я отрицательно покачал головой, но сам покраснел, как маков цвет, по нашему народному выражению; кажется, этого никто не заметил.
   - Ну что ж! По-твоему, Маруся не миленькая разве? - дразнил Григорий Васильевич.
   - Я никогда не говорю свое мнение в присутствии лиц, о которых говорится!
   - Это колко! - заметил Григорий Васильевич. - А если ты влюблен, то это ничего. Я сам был влюблен в твои лета. Блажен, кто рано был влюблен!
   - "Счастлив, кто смолоду был молод, счастлив, кто вовремя созрел", - отвечал я стихами Пушкина. Я взглянул на Марусю. "Дитя!" - говорила ее улыбка, и я прекратил мои ораторствования.
   Мне показалось, что все, что я говорил, было так пошло, избито и гадко, что и говорить не стоило. Мне кажется, что она делала мне милость, улыбаясь. Может быть, она припоминала подобные речи свои в своем детстве, в Смольном, в разговоре с подругой? Все может быть, но мне, не знаю почему, напомнились наши разговоры с моим товарищем Вальбергом.
   Я вспоминал, как, бывало, в большую перемену, после обеда, мы выбирали темный уголок и долго разговаривали друг с другом. Пламя от печки красным светом обдавало голые стены нашего коридора, и я помню, как восхищался им тогда. Я помню, как шепотом с жаром рассказывал Вальбергу чуть не в сотый раз подробности бала у Сазоновых! И сотый раз рассказ этот доставлял мне наслаждение. Я помню, как в свою очередь Вальберг мне рассказывал, где и когда видел он Эльзу Каврайскую в последний раз, что она говорила и что он ей отвечал. И мне казалось в те минуты, что ничего выше, святее и поэтичнее этого быть не может. А в зале раздавались веселые крики товарищей, то сильнее, то слабее, доносящиеся до нас.
   Я задумался и наделал глупостей в картах, машинально ходя то тою, то другой.
   Игра кончилась, и мы разошлись спать по своим номерам.
   На другой день я проснулся в половине четвертого и разбудил Закревского, спавшего в одном номере со мною. Вскоре заметно было движение и в тех двух номерах. Наконец мы оделись и отправились на поезд. Напившись чаю и после нескольких перемещений из вагона в вагон, из одного места в другое, мы уселись. В вагоне почти всю дорогу никого не было, только перед самым Петербургом села какая-то старуха да еще одна горничная. Я сидел так, что почти все время видел "ее" личико. Она, как мне казалось, не спала, а только представлялась спящею. Полное личико, дугообразные брови, чудные глаза, правильно вздымающаяся грудь понравились бы всякому.
   Маруся знала, что она хороша, она гордилась своею красотой, но не кокетничала. Она еще не научилась этому у нынешних барышень.
   Под конец пути, перед самым Петербургом, проснулись Григорий Васильевич, Маруся и Закревский, я всю дорогу не спал, а любовался Марусей. Я разговорился с Закревским и когда оглянулся в ту сторону, где сидели остальные, то увидел, что Анна Арсеньевна спала, а Григорий Васильевич о чем-то разговаривал с Марусей. О чем они говорили, я не слышал, но видел, что Маруся сильно покраснела. "Что такое?" - подумал я. В это самое время Маруся, громко отчеканивая слова, сказала своим чудным голосом: "Полно вам, Григорий Васильевич, глупости говорить". Лицо ее было так мило, так весело!
   Я не знаю сам, что я чувствовал. Как мне было тогда приятно и весело!
   Наконец приехали в Петербург в одиннадцатом часу, я распростился с Бардовскими и Марусей и отправился домой, полный сладких воспоминаний и воздушных надежд. Целое лето я буду иметь возможность ее видеть, не заманчивая ли перспектива?
   Однако я все описывал, что было тогда, а о теперешнем не говорю ни слова оттого, что нечего говорить. Я берегу и лелею одну мечту, одну надежду, как бы поскорее увидеть "ее".
  
  
   23 апреля 1875 года.
  
   Среда Что за чудные деньки теперь настали! Нева разошлась, солнышко почти не заходит ни на минуту, так тепло и приятно. Жду с нетерпением мая, а с ним и экзаменов, чудное время. Я помню, как мы с Вальбергом вечером на плацу, лениво потягиваясь на травке, любовались солнечным закатом. Хорошее было время! Мы тогда были маленькие ребята, а теперь большие ребята! Премилые выражения, не правда ли? Это сочинение Вальберга, он постоянно улыбается, когда говорит это. А странный человек этот Вальберг! Он, кажется, считает величайшей добродетелью человека - твердость характера и железную волю! Это хорошо иметь, конечно, но есть гораздо лучшие чувства и качества.
   Мне кажется, что человек скупой непременно должен быть скверным, и скудость так противна мне, что я никогда не сближусь и не полюблю скупых. Я люблю людей веселых, но не через меру, непременно честных, не скупых, серьезных, когда надо и умеющих сосредоточиваться на одном, правдивых и еще тех, у которых в душе есть
  
   Еще неведомый и сладостный родник,
   Простых и сладких звуков полный.
  
   У меня все люди разделяются на две половины: на людей живых и людей мертвых. Самое главное и отличительное свойство людей живых - это любовь к природе, способность восхищаться, познавать ее красоту и глубоко чувствовать превосходство над собою всего прекрасного и высшего.
   К моим живым людям я отношу художников, писателей романов, народных сказок, рассказов, повестей и иногда писателей для театра. Кроме того, во главе их я ставлю поэтов, каковы, напр.: Гоголь, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Кольцов и Никитин, а также несколько известных мне хорошо особ женского пола.
   К мертвым - купцов, ученых, погруженных только в свои расчеты и кроме них ничего не видящих и не понимающих. Недавно я заметил, что есть люди, не подходящие ни к одному, ни к другому разряду. Это так называемые мною средние люди. К ним принадлежит большее число людей. Эти средние люди могут легко сделаться или живыми, или мертвыми, смотря под каким влиянием они находятся. К несчастию, чаще всего эти средние люди делаются пошлецами и не приносят никакой пользы отечеству, ни своею ученостью, ни умными и обдуманными стихами, ни прозой.
   Люблю пофилософствовать и помечтать - это моя страсть. Интересно мне знать, верны ли мои умствования и, если неверны, есть ли в них хоть капля здравого смысла? Авось-то есть. Мне свет и люди представляются далеко не в розовом свете, и жизнь, как сказал Лермонтов, мне кажется ни больше ни меньше как пустая и глупая шутка.
   Однако веселое весеннее утро вовсе не располагает к мрачным мыслям, наоборот, я весел и сам не знаю, как мне на ум взбрело сегодня философствовать. Ну, пока лень писать, вероятно, вечером еще поупражняюсь в изложении задушевных мыслей на бумаге.
  
  
   24 апреля 1875 года. Четверг
  
   Какое счастье! Вчера от радости даже писать не мог! Меня выбрали играть на скрипке, вчера после обеда брал первый урок, а сегодняшнюю ночь мне не спалось, и я сочинил стихи под номером 8 "Ночь на озере". Как всякий влюбленный посвящает свои лучшие произведения предмету страсти, если он, конечно, их производит, так и я посвящаю мое произведение дорогой Марусе. Я попрошу Александра Федоровича, учителя музыки, положить их на музыку и выучить меня играть их на скрипке. То-то будет радость для меня! Я тогда в деревне, если случится там вечером кататься на лодке, возьму с собою скрипку и буду играть и петь. Экие воздушные мечты!
  
   25 апреля 1875 года. Пятница
  
   Какое утро, настоящее весеннее. Невольно забываешь почти все, кроме того, чтобы любоваться природой и Марусей. Написал стихотворение "Ноченька" - ничего вышло, порядочно. Писать нечего, все идет своим порядком, как обыкновенно в гимназии. Мечтаю об отпуске и о Марусе.
  
   26 апреля 1875 года. Суббота
  
   Сегодня в отпуск домой, ура! Баллы порядочные: по-французски 8 и 9 и по естественной истории 9.
   Кто бы отгадал, о чем я спорил сейчас? О знаменитом спирите, Бредифе. Я стою за существование духов, но почти все мне возражают. Действительно, поднятие стола на воздух и другие подобные штуки могут вскружить голову всякому. Странно подумать, что даже в те минуты, когда предполагаешь, что никто не видит тебя и не знает сокровенных твоих мыслей, около присутствует дух, всезнающий, всемогущий. Чтобы отогнать неприятное впечатление, произведенное на меня рассказом очевидца - Куряжского, я начал развлекать себя дневником. Ну, до понедельника писать не буду. В воскресенье к себе приглашает Аксенов. Верно, будет весело, впрочем, не знаю. Какие надежды принесет с собою этот отпуск и принесет ли их?
  
   28 апреля. Понедельник
  
   По порядку надо, как провел субботу и воскресенье.
   Выхожу из гимназии вместе с Бруни... Но надо, однако, сказать, кто такой Бруни. Бруни одного со мною класса, но другого отделения и возраста.
   Очень развитой и добрый мальчик. Простой характер его мне понравился, и мы, не знаю как, сошлись и стали друзьями. Мы ходим вместе почти каждую субботу.
   Итак, кода мы вышли с Бруни из гимназии, встретили Васю. Бруни знаком с Васей довольно коротко, и они говорят на "ты". Ну, тут сейчас же начали рассказывать разные новости: Вася сказал, что выдержал экзамен по латыни в прогимназию и что остальные будет держать в среду. Я ему с своей стороны сообщил, что выбрали меня играть на скрипке. Тут Вася сказал, что на неделе у нас была Маруся. Нет, это скверно, что я ее так называю, я ее буду называть полным именем, а то, право, неловко, и перо как-то не пишет. Итак, у нас на неделе были Марья Арсеньевна, Анна Арсеньевна и Григорий Васильевич. Анна Арсеньевна сказала, что я сам виноват, если у меня сильнее разболелась нога, так как почти всю дорогу из Луги до Петербурга стоял. (А стоял я затем, что когда "она" пересела, я, сидя на своем месте, не мог ее видеть.) "Марья Арсеньевна, - рассказывал Вася, - рассмеялась, когда Анна Арсеньевна это сказала, а я захохотал и убежал в другую комнату". Ну, не осел ли он после этого, и стоит ли ему рассказывать что-нибудь?
   "А знаешь что, Надсон, - сказал вдруг Бруни, - ты сегодня встретишь Сазонову". - "Вот-то будет гадость, я тогда нарочно перейду на другую сторону, она только девчонка и больше ничего", - сказал я и задумался. О чем же? Об этой самой "девчонке". Мне вспомнился бал у Сазоновых, впечатление, произведенное чудными глазами Саши на меня, вспомнились мне мои бессонные ночи, проведенные в воспоминаниях, дорогих и милых сердцу, и мне странно показалось, как можно так скоро разлюбить.
   Однако мы дошли до того места, где должны были разойтись с Бруни, и, попрощавшись с ним, пошли дальше. Почти у самого дома я заметил на другой стороне Сазонову. "Перейдем на ту сторону к ней", - предложил Вася. Перешли и начали с ней болтать. Мне она очень понравилась, я чуть-чуть опять не влюбился, но воспоминание о Марье Арсеньевне сейчас же отогнало об этом всякую мысль.
  
   29 апреля. Вторник
  
   Вчера взял второй урок на скрипке. Ну, сглазил я погоду: дождик льет, грязь, слякоть, нельзя выходить. Скучно, делать нечего, мечтаю - это одно мое развлечение.
   Передать ли бумаге мои мечтанья? Я согласен, что это воздушные замки, но они мне доставляют удовольствие. Всякий может догадаться приблизительно, что я думаю только о каникулах да о том, когда и где увижу Марью Арсеньевну. Я не знаю, как я буду себя держать при ней. Вероятно, смешаюсь, покраснею. Ах, как жалко, что мы так далеко живем, я бы все время гулял около, в надежде ее встретить. Хотя, конечно, мне ничего не значит пойти туда, но, когда узнают, что я так далеко гуляю, мне попадет. А узнают наверное, так как надобно по крайней мере два часа, чтобы побывать там и вернуться домой. К тому же я гуляю почти всегда с Васей, а он ни за что не согласится идти в такую даль, тем более что может догадываться, что я хожу для того, чтобы хоть на одно мгновение увидеть Марусю. Скука ужасная, делать нечего; уроков нет, да если бы и были, не стал бы теперь готовить: ни за что приниматься не хочется. Читать бы - да нечего, вот до чего тут могущественна скука, что один из товарищей, В., даже вешаться собирался, да больно стало. Что делать? Скучать! Больше нечего.
  
   30 апреля 1875 года. Среда
  
   Вчера у нас в гимназии произошло нечто, заставившее задуматься весь класс. По случаю жары окна у нас открыты. Двое из товарищей, К. и Н., только Н. не Надсон, а другой, вздумали похвастаться своею храбростью и спустились по трубе на плац и потом обратно влезли в окно по трубе же. Мы восхваляли их храбрость, не подозревая, что есть и другие, кто видел это воздушное путешествие, и что эти другие могут довести его до сведения начальства (говоря деловым тоном).
   Мы решили всем классом не выдавать виновных. Но эта штука дошла до сведения нашего отделенного воспитателя, он подвергался бы большой ответственности, если бы случилось какое-нибудь несчастье, а оно могло бы легко случиться: труба очень непрочна. Наш воспитатель хотел даже выйти из гимназии совсем (выйти из гимназии - наше казенное выражение, оно означает, что воспитатель не хочет более служить в гимназии). Наш воспитатель человек очень добрый, по его милости многие в прошлом году перешли в следующий класс, когда они должны бы были остаться во втором. Поэтому желание его нас оставить заставило задуматься нас. Мы решили себя хорошо вести. При этом резко выделились характеры многих. Большая часть решила вести себя хорошо, но иные, во главе которых стоял Львов, кричали, что надо устроить бенефис.
   Бенефисом у нас называется следующее: класс, устраивая какому-нибудь воспитателю бенефис, сговаривается выкидывать с воспитателем всевозможные вещи.
   К числу более употребительных принадлежит вечером, когда все улягутся в постели, бегать в простынях по спальным камерам, по коридорам, по залу, мимо комнаты воспитателя, одним словом, по всему возрасту. Поднимается шум, гам, крик, в музыкальной комнате страшная ушидрательная музыка на разных инструментах! Все возятся, хохочут, снуют взад и вперед, и повсюду только слышны восклицания: "Бенефис!", "Бенефис!" В постелях остаются очень немногие. Я никогда не принимал участия в подобных выражениях нелюбви к воспитателю. Я горою стоял за то, что, наоборот, надо извиниться перед ним, и мало-помалу на мою сторону начали переходить многие, победа была одержана! Львова чуть я не поколотил, он этого очень стоил. Наконец, когда почти все восстали против "бенефиса", он должен был также смириться. Ну, больше писать не о чем, прибавлять каждый день, что скучно, становится скучно! Все мечтаю о Марье Арсеньевне. А ведь хорошенькая, а?
  
   1 мая 1875 года. Четверг
  
   Сегодня чудесный день, погода теплая, а все-таки скучно, скучно, скучно. Мы с В. вешаться хотели, да веревки нигде не могли найти. Ну, как это вам покажется, что делать прикажете? Нет возможности что-либо делать, решительно нечего. Ах, если бы скорее каникулы!
  
   2 мая 1875 года. Пятница
  
   Что за чудеса, право, все во сне одно и то же снится. Вечером видел себя в Берегу, третьего дня и сегодня; чудеса, да и только, право. Прочел Марлинского сочинения, два тома, да кроме того отдельный его роман "Амалат-Бек"; мне не нравится, читаю оттого, что другого ничего нет. В нашей библиотеке я все перечитал. Да и вся-то библиотека нашего возраста не богата!
   Думаю написать повесть "Подкидыш". Тема вот какая: в Петербурге живет бедный сапожник с женой и сыном. У него не хватает средств содержать всех. Во время рассказа жена сапожника больна. Через несколько дней она умирает, производя на свет новое существо, второго сына. Сапожник не имеет средств найти кормилицу и, посоветовавшись, подкидывает мальчика одному доктору. Доктор человек добрый, вдовец. Хотя он имеет сына шести лет, но принимает в дом маленького подкидыша; подкидыш растет, считая отцом своим доктора. Случайно он открывает, что доктор ему не отец. Его и сына доктора отдают в гимназию. В гимназии он дружится с одним мальчиком и узнает, что это его старший брат, сын сапожника; сапожнику помогает какой-нибудь благодетель, и тот открыл свой магазин в каком-нибудь городе, далеко от столицы, а старшего сына послал в гимназию, где они и сошлись. Остается несколько дней до выпуска, и вот, блистательно выдержав экзамен, оба брата получают от доктора, которому они уже сообщили все, подарок в несколько десятков рублей и едут обратно к отцу. В заключение оба женятся в своем городе и живут счастливо, может быть, и до сих пор, если не умерли. Вот, может быть, летом буду писать, может быть, раньше, а еще вернее: никогда! Ну, пока больше не о чем писать, вероятно, вечером побеседую с дневником еще!
  
   2 мая. Пятница
  
   Завтра в отпуск, а сегодня: скучно грустно невесело гадко мерзко просто надо повеситься на сегодня, а завтра идти в отпуск.
  
   3 мая 1875 года. Суббота
  
   Слава Богу, наконец наступила суббота, через десять минут в отпуск. Теплынь страшная. Живу еще пока только ожиданием отпуска, не жди я его, повесился бы. Вы смеетесь? Да, и я также. Однако ж прощайте до понедельника и до новых восклицаний: скука, скука!
  
   7 мая. Среда
  
   Ничего не писал про воскресенье, понедельник и вторник, потому что был занят одной сделкой: я не купец, т.е. не люблю ничего покупать и продавать, хотя это очень развито в гимназии, но в отношении книг я окончательно переменяюсь. У меня какая-то жажда к их приобретению, странная, непонятная; я готов голодать, но лишь бы приобрести побольше книг. На этой неделе мне повезло. Хотя и пострадает мой желудок, так как у нас еда обыкновенно употребляется вместо денег, но зато я приобрел несколько романов и успел их прочесть. Они суть: "Игорный дом", роман Андриена Пола, два тома, "Мис Буря", роман Амедея Ашара, "Горас Сольтоун", роман Теккерея, "Золотой браслет", роман Максима дю Канн, и "Дядя и племянник", повесть какого-то Конметело. Больше всего мне нравится "Мис Буря" и "Дядя и племянник". Этот небольшой запас книг я постараюсь взять с собой в деревню, в Берег. Может быть, кому-нибудь из тамошних обитателей и, в особенности, обитательниц захочется читать и... но тут мои надежды нужно понять всякому, и, может быть, одною из этих обитательниц окажется Марья Арсеньевна.
   Кстати о ней - я ее видел в субботу мельком: раз, когда мы с Васей ходили к Лизавете Васильевне и Василию Александровичу, то они, т.е. Марья Арсеньевна, Анна Арсеньевна, Григорий Васильевич и Ваня ездили кататься на острова. Кроме нее нас с Васей никто не заметил. Меня тогда точно солнцем осветило. Когда мы шли домой от Лизаветы Васильевны мимо их окна, я опять увидел ее мелькающую тень.
   Что за чудная была ночка. Мы шли по набережной Невы, шел ладожский лед. Полная луна, то задергиваемая прозрачными облаками, то выглядывающая из них, ярко освещала плывущий лед, отражаясь в его чистых, голубоватых кристаллах. Я был как в чаду, ослепленный мелькнувшим передо мною в окошке образом Марьи Арсеньевны. Свежий весенний воздух мало-помалу освежил лицо и мысли, и ночь весенняя, светлая ночь представлялась мне во всей красоте. Было тихо повсюду, лишь порой прогремят дрожки и полусонный седок, кутаясь в пальто, бросит равнодушный взгляд на нас и опять закроет смыкающиеся глаза.
   Мы с Васей все время болтали о разных пустяках и о Береге. Пришли домой страшно усталые в половине двенадцатого и, повалившись на постели, заснули тихим безмятежным сном. Так прошла суббота, а за нею без особенных приключений проползли: воскресенье, понедельник и вторник.
   Собственно, сегодняшний день отличается только тем из ряду обыкновенных дней недели, что сегодня остается ровно месяц, даже месяц без одного дня до каникул и неделя до экзаменов; скоро, скоро пролетят они, и настанут для меня красивые дни.
   Сейчас завтрак, а потом пойдем или на пение, или на плац. Если бы на плац! Я играл бы тогда в лапту.
   Не повели ни на плац, ни на пение, так пойду играть на скрипке.
  
  

Лето

  

Чародейка моя,

Ты погубишь меня

Русская песня

  
   7 июня 1875 года
  
   Каникулы! Сколько глубокого смысла для нас, кадетов-затворников, в этом благодатном слове! Каникулы! Как-то странно подумать, что вот наконец наступило событие, ожидаемое целый год, событие, равно всем милое и дорогое. Сколько надежд, сколько воздушных замков строится в последние часы, в ожидании звонка-освободителя, и вот наконец раздается его пронзительный звон, возвещая всем и каждому, что настали каникулы! С наступлением их тесно связан ряд удовольствий, которые каждый ожидает от своих каникул. После звонка наступает приятная классная тишина, так мало знакомая уху кадетов: ее прерывают лишь слова молитвы, последней благодарственной молитвы за учение в году.
   Наконец все кончилось, и вот я сижу и пишу уже дома. Все неприятные и приятные впечатления экзаменов слились во что-то общее, мелькнувшее, что возвратится уж не раньше, как через два месяца!
   Скажу сначала несколько слов об экзаменах и всем, что случилось в это время.
   Прежде всего, что, конечно, главнейшее, я видел два раза Марью Арсеньевну. Один раз был у них целых два дня. Кроме главной любви еще два раза мне случилось увлекаться. Первый раз мне понравилась красавица-венгерка в Летнем саду, второй - моя тетушка Клавдюша! Я, кажется, и не писал, что мы с нею друзья, и что она влюблена... Кто бы догадался, в кого?
   В Васю!!!
   Она теперь в Николаевском институте, и я ее видел там. Ее скромный костюм, застенчивые институтские манеры, складывание рук под передником, все это мне понравилось, но скоро опять совершенно испарилось из памяти. Вот в кратких словах все важнейшее из периода экзаменов.
  
   11 июня 1875 года. Среда
  
   Я в деревне... Кажется, столько счастья и удовольствия ожидал я, которые она мне принесет! Да не тут-то было! По одному дню хотя и нельзя судить, но во всяком случае, если все дни будут похожи на сегодняшний, то мне будет не слишком-то весело. Главное, на что я рассчитывал, видеть "ее" не удалось во весь день; рыбу ловить, а также и купаться нельзя по причине мелководья озера. Лес в двух с половиной верстах от мызы. Что же остается делать? Одно, что я мог бы делать и в гимназии, - скучать, скучать да скучать. Одно прошу только у Бога: видеть Марью Арсеньевну.
   Никак не думал, что придется написать еще слова два: видел ее и не кляну, как прежде, деревню, а благословляю ее!
  
   13 июня 1875 года. Пятница
  
   Пишу сегодня утром за вчерашний день. Вышла плохая история для нас троих, Васи, Альбера и меня: Альбер не может выговорить "Маруся", а говорит "Маркуся". Нас это очень смешит, и поэтому мы прозвали Альбера Маркусей. Когда мы купались в озере, то, думая, что нас никто не видит, позволяли себе некоторую вольность в выражениях и, называя Альбера Маркусей, насмехались над его странным произношением, вообще хохотали с причиной и без причины и никак не подозревали, что она, Марья Арсеньевна, все это слышит. Очень понятно, что она нас считает теперь уличными мальчишками. Надо загладить это неприятное впечатление, произведенное на нее нашим вольным поведением на озере. Однако не могу больше писать. Солнышко ярко светит и так манит на свежий, несколько холодный воздух.
  
   16 июня 1875 года. Понедельник
  
   Писать каждый день положительно невозможно, но я буду писать только тогда, когда случится что-нибудь, что стоить записать, а то, право, лень одолевает.
   Ну, к делу! Марья Арсеньевна больна. Почему? Это для меня загадка, зато многие знают это. Я разрешу ее во что бы то ни стало.
   Вот что было. Григорий Васильевич, говоря просто и без обиняков, влюблен в Марью Арсеньевну. Много есть причин думать это, причин, о которых долго рассказывать, одним словом, это верно. С тех пор, как Григорий Васильевич уехал, она заболела. Что это значит, как разгадать?

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 247 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа