Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Письма из Полтавы, Страница 3

Короленко Владимир Галактионович - Письма из Полтавы


1 2 3 4

кции ("...духовный облик писателя-гуманиста наших дней, того писателя, которому в последние его годы единодушный голос родной литературы присвоил имя "совести русского общества") и написал: "А брошюра его за войну 1917 года?" (Литературное наследство, т. 80, с. 724).
   Между тем Луначарский, получив "задание", делал попытки его исполнить. Получив первое письмо от Короленко, он направляет его Ленину со следующей сопроводиловкой от 7 июля 1920 г.: "...Посылаю Вам первое письмо Короленко. По-видимому, за ним последуют более интересные.// В объяснение факта, о котором пишет В. Г., сообщаю Вам следующее: В. Г. приехал в театр, когда я должен был выступить там с речью, и стал хлопотать в присутствии детей Аронова и Миркина за их судьбу. Я немедленно подозвал председателя ЧК т. Иванова и просил его принять к сведению факты, передаваемые Короленко.// Самым существенным была бумага от местного заведующего губпродкомом, в которой этот заведующий... констатировал, что преступления за Ароновым и Миркиным нет. // На эту бумажку председатель ЧК... только пожал плечами и сказал: "разберемся". // Когда В. Г. отошел от меня, Иванов заявил мне, что люди эти уже расстреляны. Факт произвел на меня, конечно, тяжелое впечатление, и я передал его так, как передаю Вам, т. Дзержинскому. Он очень взволновался и заявил, что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко, является в свою очередь преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть его лично (дело Аронова и Миркина было рассмотрено центральным управлением ЧК Украины, которое одобрило приговор Полтавской губчека. - В. Л.).
   Думаете ли Вы, что я должен сообщить об этом Короленко?" (Литнаследство, с. 198).
   Таким образом, Луначарский решил о ходе "перевоспитания" писателя немедленно докладывать Ленину. Об этом свидетельствует также его записка Ленину от 27 июля 1920 г.: "...Вы не вернули мне первое письмо Короленко, хотя я очень просил об этом. Если Вы его не потеряли, то я еще раз прошу Вас вернуть его мне. А теперь направляю Вам копию второго, копию из предосторожности, чтобы и это письмо не оказалось потерянным. Письмо, представляется мне, сравнительно мало интересно, но тем не менее заслуживающее того, чтобы Вы его прочитали" (Литнаследство, с. 207).
   Рукою Л. А. Фотиевой на письме было начертано: "В архив".
   На этом заканчивается "официальная часть" истории с письмами писателя (не исключено, что тщательное изучение вновь открывшихся архивов даст нам продолжение этой "официальной части") и начинается многовариантная версия Луначарского о судьбе писем и о непоявлении ответов на них. По подсчетам П. И. Негретова, Луначарский за десять лет (1921-1931) "шесть раз возвращался к истории своей несостоявшейся переписки с Короленко, каждый раз видоизменяя ее и противореча себе, пока окончательно не запутался" (П. И. Негретов Указ. соч., с. 273).
   Действительно, Луначарский многократно возвращался к этой теме (более шести раз), но ни разу не был искренним до конца. Это и понятно: не мог он сказать откровенно, что переписка полноценная могла состояться лишь в том случае, если бы Короленко хотя бы частично отошел от своей позиции. Тогда эта переписка заинтересовала бы и Ленина. Но коль скоро писатель остался на своей позиции, то что же мог написать Луначарский (в душе, кстати, типичный либерал!), прекрасно зная твердое и резкое "заключение" на эту позицию самого вождя?! После первых писем Короленко он пытался получить "ориентировку" от Ленина, но тот, ознакомившись с текстами писем, решил сдать их в архив...
   Из ряда высказываний Луначарского о несостоявшейся переписке с Короленко мы приведем два: первое и последнее. После смерти писателя Луначарский выступил в "Правде" с большой статьей (28 декабря 1921 г., No 294), в которой уделил место и письмам: "За год до своей смерти он предложил мне написать несколько писем о революции. Я сговорился, что я отвечу ему и что, может быть, мы решим оба издать эту переписку. Несколько писем от него мною были получены, но благодаря, вероятно, почтовым затруднениям, далеко не все и мне не удалось восстановить всю их серию. В виде ответов я послал В. Г. книгу Троцкого "Терроризм и коммунизм", которая содержала в себе, на мой взгляд, победоноснейшее опровержение всех его, увы, обывательских соображений, которыми он переполнил все письма" (заметим, кстати, что все письма писателя были доставлены наркому с оказией и вручены его секретарю). 30 октября 1930 г. Луначарский в письме к Н.К. Пиксанову сообщал: "...Что касается моей переписки с Короленко, то ее издать никак нельзя. Ибо и переписки-то не было. После получения 1-го письма Короленко я показал и его, и проект моего короткого ответа Владимиру Ильичу, и мы с ним установили дальнейший план (ни о содержании проекта ответа, ни о "плане действий" нарком нигде не упоминал. - В. Л.). В первом же ответе я сообщил Короленко (после нескольких возражений и советуя ему прочесть книгу Троцкого о терроре), что я не буду ему отвечать на каждое письмо, но подожду, пока мысль его будет мне окончательно ясна, и тогда отвечу большим письмом. Но письму стали доходить очень неаккуратно. Об этом я опять писал, просил прислать недостающие, и весь этот инцидент оборвала смерть Владимира Галактионовича. // Как видите, довольно крупные снаряды, частью, правда, буквально недолетевшие (по почте), которыми стрелял Короленко, не находили ответа с моей стороны. Издавать же письма Короленко без самой резкой отповеди невозможно" (П. И. Негретов. Указ. соч., с. 273-274).
   Мы полагаем, что ставить точку в этой истории пока рано...
   5 Мы уже упоминали о Ясинском Иерониме Иеронимовиче (псевд. Чуносов, Максим Белинский, Независимый) (1850-1931) в примечаниях к дневнику Короленко (с. 68), но требуются, видимо, дополнения. Плодовитейший писатель, автор 12 романов (Путеводная звезда, Вечный призрак, Жар-Птица, Трагики, Муза, Нечистая сила, Ординарный профессор, Старый сад, Иринар Плутархов, Петербургские туманы, Крепостники, Под плащом сатаны), многих томов с повестями и рассказами, сборников стихов, редактор нескольких журналов, сборников и газет. Словом, личность в литературе довольно известная. Но при этом Ясинский менял свои политические взгляды, сотрудничая поочередно как в либерально-демократической, так и в консервативной печати. После Октябрьского переворота пришел с поклоном и приветствием новой власти к Луначарскому. Тот не преминул тут же этим похвастаться в печати (Известия ВЦИК и Петросовета, 17 ноября 1917 г.), сравнив приход Ясинского с библейским Симеоном Богоприимцем, что вызвало бурю негодования в среде писателей. Даже Горький (Новая жизнь, 6 декабря 1917 г.) с горечью заметил: "...бестолковый Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации". Короленко же "поздравил" Луначарского с таким "уловом" и язвительно отметил, что "Горькие уходят, Ясинские приходят...". Но надо отметить, что Ясинский плодотворно работал и при большевиках, редактируя журналы "Красный Огонек" и "Пламя", переводя поэму Ф. Энгельса "Вечер", выпуская сборники своих стихов и других сочинений. Свою долгую и противоречивую жизненную эпопею он отразил в довольно интересном "Романе моей жизни" (1926). Но слава писателя-перебежчика закрепилась за ним прочно.
   6 Яблоновский Александр Александрович (1870-1934), известный писатель, критик, фельетонист, автор многих рассказов и очерков, издал у Сытина "Родные картинки" (Т. 1-3. М., 1912-1913 гг.). В гражданскую войну сотрудничал в нескольких газетах антибольшевистского направления. В эмиграции в основном писал фельетоны. Очень злые. Доставалось особенно тем, кто стал сотрудничать с советской властью: Луначарскому, Горькому, Свидерскому и многим другим.
   7 Горький давно собирался уехать за границу. Об этом он писал многим писателям и знакомым. В письме к Нансену (сентябрь 1920 г.) он сообщал: "Я действительно устал и был бы рад несколько отдохнуть, работая над книгой, которую мне хочется писать" (М. Горький. Неизданная переписка. М., 2000, с. 182).
  

27 июля 1921 г.

Дорогой Алексей Максимович.

   В настоящее время я сильно болен: у меня сильное нервное расстройство, а в последнее время к этому присоединилась еще инфлуэнция. Понятно, в каком я положении. Тем не менее сегодня я уже ответил товарищам, избравшим меня почетным председателем Комитета помощи голодающим, и постараюсь сделать, что могу. Но силы у меня уже не прежние1.
   Мне кажется, Вы ошибаетесь, приписывая нашей эмиграции такие злобные и преступные побуждения перед лицом страшного бедствия2. А бедствие надвигается действительно страшное, небывалое. Мы уже видели в прошлом году, как целые толпы слепо бредущих людей надвигались на пределы Украины с северных губерний. Тут были отцы семейств, которые сами запрягались в телеги, в которых были их семьи, и брели слепо на юг, в надежде, что там их ждет большое обилие. Но их по большей части возвращали назад. Повторяю: бедствие надвигается небывалое, может быть, с Алексея Михайловича. И Россия перед ним почти так же беспомощна.
   И Вы думаете, что наша эмиграция в целом не будет не только помогать, но даже будет мешать помощи. Мне кажется, что Вы ошибаетесь. На это нужно настоящее черносотенное злодейство3, а эмиграция в целом на это неспособна, я в этом уверен. Вообще я на это дело смотрю несколько иначе. Для меня, например, убийство Шингарева и Кокошкина такое же злодейство, как и убийство Розы Люксембург и Либкнехта, и его безнаказанность остается таким же несмытым пятном, как и другое4.
   Мы затормозили ход нашей революции тем, что не признали сразу, что в основу ее должна быть положена человечность. У нас исстари составилось представление, что "великая" французская революция удалась только потому, что действовала террором. Но историк-социалист Мишле утверждает, что она не удалась именно поэтому5.
   Наш дореформенный режим был режим особенный. Глупые цари держали Россию вне всякого политического прогресса, представляя такой прогресс исключительно конспирации, и этим самым подготовили такой феерический, можно сказать, провал своего режима. Затем Россия преклонилась перед террором, - на мой взгляд такая же бессмыслица. Наши революционные деятели забыли, что со времени французского террора прошло более столетия, и Европа жила в это время недаром. В ней происходило то столкновение мнений, из которого возникает новая истина, социальная и политическая.
   Я не отрицаю, что во многом Европа и Америка тоже дошла до таких точек, которые могут быть разрешены только острыми столкновениями. Но у Европы и Америки есть уже практика долго действовавшего политического строя. А у нас?! Мы впали из одного насилия в другое. У нас теперь действует "административный порядок" до казней в "административном порядке" включительно.
   Только из столкновения явлений рождаются новые истины и движение вперед. А что не движется, то умирает и разлагается. Правители России воображают, что они стоят во главе социальной революции, а они просто стоят во главе умирающей страны. И мы видим это умирание в простейших процессах: люди перестают работать, - останавливается простейший обмен живых соков.
   Все это я старался показать в своих письмах к Луначарскому (на которые, кстати, не получил ответа и даже простого извещения о получении. В это именно время начиналась моя болезнь). У нас, вместо свободы, все идет прежним путем: одно давление сменилось другим, и вот вся наша "свобода".
   Разумеется, я сделаю все, что смогу. Постараюсь написать и воззвание, но на это мне нужно несколько дней, и притом, ввиду выбора меня в Комитет, я не могу пересылать того, что напишу, иначе как через Комитет. Самое большее - это пришлю одновременно Вам и в Комитет. Наступают трудные дни, и надо действовать в полном согласии. Эти времена я уже предсказывал в своих письмах к Луначарскому. Если теперь интеллигенция опять станет действовать враздробь, тогда - полный провал наших начинаний. Нужно, чтобы "власть" показала пример единения.
   Крепко жму Вашу руку и желаю Вам всего хорошего.

Ваш Вл. Короленко

   P. S. Относительно Сергея Дмитриевича простите. Мы здесь не имеем понятия о Ваших пайках. Вопрос снимается с очереди. 27 июля 1921.
  
   Впервые: "Накануне". Лит. приложение. Берлин, 1922, 7 мая, No 34.
   1 В. Г. Короленко отвечает на ряд поступивших к нему обращений в связи с организацией Помгола и на письмо Горького от 13 июля 1921 года, в котором тот подробно изложил ситуацию с надвигающимся в стране голодом и созданием Общественного комитета помощи голодающим:
   "Голод принимает размеры катастрофы небывалой. Необходимо бороться с ним всячески. Патриарх Тихон послал воззвание о помощи Архиепископу Кентерберийскому и Епископу Нью-Йорка; я тоже послал воззвания всем знакомым: Масарику, Уэллсу, Бласко Ибаньесу, Синклеру, Анат. Франсу, Гауптману и др. Надеюсь получить некоторые крохи хотя бы для ученых и детей. Но - нам необходимо свыше ста миллионов пудов хлеба, - это по официальным данным, которые всегда - как Вы это знаете - стремятся уменьшить размеры несчастья.
   Владимир Галактионович! Я убедительно прошу Вас - напишите и Вы воззвание к Европе. Это необходимо. Ваше почтенное имя несомненно повлияет на ту часть русской политической и обывательской эмиграции, которая в ослеплении злобы на власть будет мешать сбору хлеба и медикаментов для прокорма и лечения народа. Они будут делать это, поверьте! Ибо озлобление их - ужасно.
   Посылаю Вам копию воззвания Патриарха. Это очень умный и честно мыслящий человек, он хорошо знает печальные недостатки великорусского племени.
   Я прошу Вас - если Вы напишете воззвание - послать его на мое имя, а уж я направлю его за границу.
   Здесь организуется "Комитет борьбы с голодом" в таком составе: председатель Л. Каменев, члены президиума: Н. Семашко, А. Рыков, засим - вероятно - бывший министр при Керенском Н. В. Некрасов, кадеты Кишкин и Щепкин, члены: Кускова, Прокопович, Кутлер, M. H. Покровский, Левицкий, кооператоры и еще человек двадцать "Общественных деятелей". Я тоже вхожу в этот комитет. А Вы? Не согласитесь ли?
   Цель Комитета - выпустить за подписями своими воззвание о помощи к Европе. Я думаю, что это - все, что может сделать подобный комитет. Его воззвание тоже несколько умерит противодействие эмиграции сборам денег, медикаментов и хлеба... Жду скорого ответа, если можно - пошлите с оказией" (М. Горький. Неизданная переписка, с. 162-163).
   Всероссийский общественный комитет помощи голодающим был создан 21 июля 1921 года, и через несколько дней Короленко получил телеграмму следующего содержания: "В годину великого народного бедствия общественными силами Москвы, по соглашению с правительством, организован Всероссийский Комитет помощи голодающим. На первом заседании Комитет единогласно избрал Вас, глубокоуважаемый Владимир Галактионович, своим почетным председателем. Просим принять избрание и оказать Вашу ценную помощь в трудном деле".
   Короленко, уже будучи тяжело больным, но видя размеры надвигающегося на народ бедствия, согласился участвовать в Помголе. 27 июля он направляет Л. Д. Каменеву телеграмму следующего содержания: "Я болен и слаб, силы мои уже не те, какие нужны в настоящее время, но тем не менее я глубоко благодарен товарищам, вспомнившим обо мне в годину еще не бывалого бедствия, и я постараюсь сделать все, что буду в силах".
   Короленко был искренним до наивности человеком и не мог предположить, что вокруг Помгола разыгрываются всякие политические интриги, весьма далекие от истинных проблем.
   2 Мы не имеем возможности подробно изложить сущность затронутой Горьким и Короленко проблемы - реакции эмиграции на голод в России. Отметим лишь, что эмиграция осталась в политическом отношении столь же разношерстной, как и была в России до революции. И Горький, и Короленко были правы по-своему, но истина заключалась в другом: ни эмиграция, ни верхушка большевиков ничего существенного не сделали для того, чтобы предотвратить катастрофу - те и другие прекрасно знали, что за все их политические преступные игры будет расплачиваться миллионами своих жизней простой русский народ. Милюковские "Последние новости" (Париж, 1921, No 488) писали: "Положение России безнадежно. Идет полное уничтожение русского народа. Число голодающих перевалило за 30 миллионов. Никто и ничто их спасти не может (вот позиция либеральной демократии! - В. Л.). Накормить такое количество голодных людей путем филантропии немыслимо". И тут же газета глумливо добавляет: Ленин в последнее время разочаровался в русском народе и сожалеет о допущенных жестокостях против интеллигенции. Затем из этого высказывания преподносится следующая "цитата": "Если бы я знал, каков русский народ, я бы не сделал своего опыта, а работал бы сначала с интеллигенцией. Теперь уже поздно: интеллигенция почти вся перебита". То есть милюковцы продолжали забавляться спекуляциями на беде народной.
   Даже советские газеты не могли скрыть чудовищного бедствия, охватившего страну. Так, "Правда" (27 января 1922 г.) писала: "В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары и наблюдается небывалое явление повального людоедства"... "Тайком родители поедают собственных умерших детей..." Аналогичные сообщения поступали из многих губерний.
   Та же газета (29 января 1922 г.) подвергла яростной критике позицию П. Н. Милюкова, который увязывал возможность переговоров с Москвой на Генуэзской конференции со сменой общественно-политического строя в России. Более того, он рекомендовал западным странам воздержаться от помощи голодающим в России до тех пор, пока в стране не будут в корне изменены "хозяйственные условия", которые, по его мнению, и являются причиной голода ("Последние новости", 17.01.1922).
   Такие, по сути кощунственные заявления некоторых эмигрантских кругов (как видим, Горький прекрасно ориентировался в политической жизни эмиграции), а также пассивная позиция Лиги наций по вопросу о помощи голодающим в России, позволяли большевистскому руководству утверждать, что русская эмиграция и ее западные партнеры занимаются политическими спекуляциями, используя нарастающий голод в стране. "Над Волгой умирает 20 млн. человек, - отмечалось в одной из статей "Правды", - они умирают медленной смертью. Они варят траву. Они едят глину, смешанную с растениями, дабы заполнить желудок, избавиться, хотя бы на момент, от чувства страшного голода. Они пухнут, они лежат бессильные, пока милосердная природа не отнимет у них сознания... Почему капиталистические державы не оказывают помощи голодающим массам в Поволжье? Они оттягивают эту помощь для того, чтобы... вырвать у советской России согласие на выплату старых долгов, вырвать у нее согласие на целый ряд экономических уступок, которые дадут миллиарды накоплений. Пусть умирают миллионы; за это время капиталисты сговорятся между собою, как совместно надавить на советскую республику".
   Следует отметить, что, несмотря на выход в свет целого ряда научных работ по этой страшной трагедии, пережитой русским народом, все же эта тема до сих пор остается, к сожалению, малоисследованной.
   3 "Черносотенное злодейство" - есть один из мифов, созданных либеральной демократией. Как мы уже видели, политические игры на голоде вели не монархисты, а именно либералы, предрекавшие гибель большевизма в несколько месяцев.
   4 Весьма характерное для Короленко рассуждение, отвергавшего уже к тому времени насильственные методы в политической борьбе, с какой бы стороны они ни исходили.
   5 Мишле неоднократно утверждал о том, что террор погубил Французскую революцию. Возможно, Короленко имел в виду следующее высказывание французского историка: "Вступая в полосу якобинства, революция должна была неминуемо через известное время погибнуть..." (Мишле Ж. Кордельеры и Дантон. Пбг., 1920, с. 89).
  

9 августа 1921 г.

Дорогой Алексей Максимович.

   Вы обратились ко мне с предложением написать обращение к Европе о помощи голодающей России, и я принял это предложение. С этих пор у меня нет покоя. Это письмо я пишу среди бессонной ночи.
   Прежде всего у меня нет цифровых данных1. Я уже обратился к своим приятелям статистикам, но на это нужно время. Значит, придется подождать. При писании "Голодного года" я располагал бытовым материалом, который сам же собирал на месте. Положим, этот бытовой материал теснится в голову и теперь и не дает мне покоя по ночам. Но... подойдет ли он?
   Недавно Уэльс приезжал к нам и после этого написал книгу. Я совершенно с нею согласен... но... его книгу не признали ни эмигранты, ни здешнее правительство2. Редакция эмигрантов снабдила ее отрицательным предисловием, здешняя цензура ее просто-напросто запретила. Для эмигрантов он слишком благоприятно относится к господствующей в России партии, для большевиков вся книга проникнута презрением к России, которая, как известно, стоит во главе всемирной социальной революции. Я прочел то, что писал Уэльс, и меня поразило, как этот англичанин мог так верно понять положение России. Правда, мне хотелось не однажды бросить книгу из-за ее презрения к нашему отечеству3. Правительство - честные люди, но наивные. Народ... Что сказать о народе? Но наконец я понял Уэльса и примирился с ним4. Дело в том, что всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет, пока, конечно, не свергнет его. Россия свергла царизм. Это верно. Но значит ли это, что она шагнула так, что опередила всю Европу и стала во главе социальной революции. По-моему, отнюдь не значит, эти чудеса случаются только на митингах, Россия свергла только царизм, который и то терпела слишком долго.
   История сыграла над Россией очень скверную шутку. Россия слишком долго допускала у себя бездарное правительство и подчинялась ему. Это правительство держало страну вне всякой политической самодеятельности. Прежний режим был слеп и не замечал со своей "диктатурой дворянства", что он растит только слепую вражду. Он надеялся на слепое повиновение армии, забывая, что армия происходит из того же народа и что повиновение не всегда бывают слепо. И дошло до того, что армия же его и свергла.
   Но что из этого вышло? Лишенный политического смысла, народ тотчас же подчинился первому, кто взял палку. Это были коммунисты. Они удовлетворили долго назревавшей вражде и этим овладели настроением народа. А между тем дело было не во вражде. Нужно было как можно скорее ввести жизнь в новое русло. Я писал Вам уже об убийстве Кокошкина и Шингарева и выразил свой взгляд на это дело. Сколько бы они теперь могли принести пользы. Вот к чему привело раздувание вражды. К сожалению, я видел много подобных же случаев. Самая трудолюбивая часть народа положительно искоренялась. Расскажу несколько бытовых случаев.
   Позапрошлый год, на Пасхе, ко мне в городском саду подошел молодой еще человек и попросил позволения переговорить со мной. Тогда он рассказал, что с его братом случилась маленькая ошибка. Оказалось, что он участвовал в зверском убийстве одного человека с целью ограбления... "Какая же это ошибка", - спросил я. "Человек темный, - ответил он, - не образованный... Я этого не сделаю, вы не сделаете, но человек темный сделает..."
   Я наотрез отказался ходатайствовать за человека, сделавшего "маленькую ошибку" в виде убийства с целью ограбления, посоветовав обратиться к правозащитнику. Я был уверен, что ничего трагического с ним не случится, что и действительно оправдалось. Он теперь, наверное, где-нибудь совершает такие же маленькие ошибки.
   В 1918 году в апреле месяце ко мне пришла женщина с хутора Голтва, Байрацкой волости, Полтавского уезда и рассказала следующую историю. Невдалеке от их хутора живут два красноармейца Гудзь и Кравченко. Они арестовали целую группу лиц, в том числе, между прочим, и Захария Кучеренко. При обыске у Кучеренка нащупали 500 рублей бумажками и 35 рублей серебром. Они вывели арестованных из хутора, но потом решили отпустить остальных, оставив только Кучеренко. Затем он пропал без вести... Вскоре его нашли убитым в болоте.
   До глубины души возмущенный этим делом, я отправился в Ч.К. к одному из видных ее деятелей и сказал, что среди их агентов есть разбойники. Он отнесся к этому сообщению довольно холодно. Положим, он сообщил на место посредством телефонограммы, чтобы одного из них арестовать, но ему ответили, что он ушел на фронт. Об аресте другого не было и речи. Я сомневался, чтобы и другой отсутствовал. Но мне пришлось этим удовлетвориться. И действительно, Гудзь, так звали убийцу, оказался не на фронте, а на месте и жестоко избил жаловавшуюся вдову...
   Это доказывает, как снисходительно тогдашняя Ч.К. относилась к убийцам, может потому, что это предполагаемые кулаки. Эта бедная вдова явилась ко мне еще раз или два. Между прочим она приходила ко мне с рассказом, что, разыскивая мужа, она наткнулась на целую партию оружия и пришла посоветоваться, донести ли об этом большевистским властям. Видя, как тогдашняя Ч.К. относится к бандитам (один полицейский рассказывал мне, что некоторые чекисты предупреждали убийц), я по совести не мог поручиться за ее безопасность, и теперь я уверен, что все это оружие в лагере бандитов, с которыми Красной Армии приходится воевать. Что же касается до бедной женщины, то я почти уверен, что она убита. С тех пор она ко мне не являлась.
   Вообще я видел тогда, что бандитами считались состоятельные люди, и я всегда этому удивлялся. Состоятельные люди прежде всего подвергаются нападениям бандитов и являются их естественными врагами. Между тем они-то и считались первыми бандитами. Нужно было внушить, что богачи и есть прежде всего бандиты. Все как будто столкнулось так, чтобы породить голод: самые трудоспособные элементы народа, самые разумные и знающие сельское хозяйство преследовались и убивались. Я знаю случай, когда один человек был казнен Ч.К. только за то, что поехал в Германию и изучал там сельское хозяйство по предложению местного сельскохозяйственного общества. Я хлопотал о нем, но это не помогло. Мне ответили, что он уже расстрелян. " О, это у них был деятель, изучал сельское хозяйство в Германии". Звали его Шкурпиев. У меня отмечено, что у этого Шкурпиева земли 15 десятин на троих. О, как бы теперь нам нужно людей, знающих сельское хозяйство.
   Я мог бы перечислить таких случаев сколько угодно. Состоятельных людей или казнили или убивали. Мой вывод, к которому я пришел с несомненностью: настоящий голод не стихийный. Он порождение излишней торопливости: нарушен естественный порядок труда, вызваны вперед худшие элементы, самые нетрудоспособные, и им дан перевес, а самые трудоспособные подавлены. Теперь продолжается то же, если это не прекратится, можно ждать голода и на будущий год и дальше.
   Нужно отказаться от так называемого раскулачивания. Я знаю такую историю. В одной из близлежащих волостей была семья, очень трудоспособная, у нее было сорок десятин. Комнезаможи5 половину отобрали, оставили только 20 десятин на большую семью. Но все-таки семья опять справилась лучше других и живет зажиточнее. Тогда им оставили только 12 десятин. Семья живет все-таки лучше других. Тогда комнезаможи не знают, что делать с этими "кулаками", и решили наконец... выгнать их совсем из села. Осуществлено ли это или нет, я не знаю, история свежая. Скажите, что же это такое, если не предположить, что тут преследуется окончательное обнищание России. Всех под одно.
   В Константиноградском уезде была зажиточная семья: по мере того, как семья росла, понемногу приобреталась и земля, приобретались и машины. Теперь машины эти разобраны, и, главное, по разным хозяйствам: одна часть машины досталась в одно хозяйство, другая в другое. Получилось только одно разорение, а не уравнение. И это случалось не однажды.
   От этой системы раскулачивания надо решительно отказаться. Нужна организация разумного кредита, а для кредита нужна зажиточность, а не равнение. Иначе сказать, нужно отказаться от внезапного коммунизма. Посмотрите, соберите сведения, сколько у нас разумных коммун, и вы удивитесь, как их мало. И из-за этой малости вся Россия вынуждена голодать.
   Обобщая все сказанное, делаю вывод: наше правительство погналось за равенством и добилось только голода. Подавили самую трудоспособную часть народа, отняли у нее землю, и теперь земля лежит впусте. Комнезамож - это часть народа, которая никогда не стояла на особенной высоте по благосостоянию, а распоряжаются всем хозяйством коммунисты, т. е. теоретики, ничего не смыслящие в хозяйстве. Опять повторяю: нужно вернуться к свободе. Многое уже испорчено, но если что может нас вернуть к подобию прежнего благосостояния, то только возвращение к свободе. Прежде всего к свободе торговли. Затем к свободе печати, свободе мнения, не нужно хватать направо и налево (как схватили Ляховича). Нужно объединиться и общими силами постараться выбиться из тупика, в который мы залезли.
   Я, как и Уэльс, думаю, что если нынешнее правительство не будет вследствие голода постигнуто каким-нибудь катаклизмом, то ему суждено вывести Россию из нынешнего тупика. Повторяю, всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет: русский народ заслужил своим излишним долготерпением большевиков. Они довели народ на край пропасти. Но мы видели деникинцев и Врангеля. Они слишком тяготели к помещикам и к царизму. А это еще хуже. Это значило бы ввергнуть страну в маразм. Но обращение к свободе есть условие, без которого я не мыслю даже первых шагов выхода.
   Если возможен выход для России, то он только в одном: в возвращении к свободе. Я на это уже указывал в своих письмах к Луначарскому. Теперь повторяю.

Вл. Короленко

   9 августа 1921.
  
   Впервые: "Память". Исторический сб. Париж. Вып. 2, 1979, с. 423- 428.
   1 Об этом же Короленко писал и С. Д. Протопопову (13 августа): "Мне выпало на долю написать обращение к Европе. Сделаю, что могу, но у меня нет цифровых данных, да, кажется, и нигде их нет. Написал Григорьеву и Пешехонову, но ответов еще не получил. Обратился и к местным статистическим силам. Здесь есть люди очень серьезные..." (Вестник литературы, 1921, No 10, с. 15).
   2 Уэллс Герберт Джордж (1866-1946) находился в советской России с конца сентября до середины октября 1920 года. Его поездка в Россию, а затем и книга "Россия во мгле" вызвали бурю негодования прежде всего в писательских кругах эмиграции. Почти все эмигрантские газеты были переполнены материалами исключительной резкости в адрес Уэллса. Так, А. И. Куприн выступил в газете "Общее дело" (24.10.1920) со статьей "Два путешественника", в которой сравнивал творческую и нравственную сущность Нансена и Уэллса. Разумеется, Уэллс в этом сравнении получался в творческом отношении пигмеем, а в нравственном - политическим спекулянтом. В частности, Куприн отмечал: "Значительные события часто совпадают на маленьком земном шаре. Почти одновременно мы услышали о том, что Нансен и Уэллс собираются ехать в советскую Россию для глубоких и всесторонних исследований ее состояния.
   Нансен не поехал. Кто мог бы осмелиться заподозрить в нерешительности его, видевшего так близко перед собою смерть и - не мгновениями, а месяцами? Привыкший к научному и практическому методу мышления, он, вероятно, сказал себе: "Я и без путешествия в центр этой несчастной страны знаю о ее положении. Несколько сотен безумных, но хитрых негодяев кровавыми путами опутали загнанный, усталый, голодный, больной, многомиллионный народ. Всей реальной правды эти негодяи мне не скажут и не позволят ее увидеть. А народ не может этого сделать и не посмеет. Не хочу же я быть в положении водевильного дурачка, водимого за нос".
   И не поехал.
   Но Уэллс поехал. Для этой поездки у него уже был в голове готовый, изображенный им самим "каворит" - утопическое представление о благах, сопряженных с первым мировым опытом великой коммунистической республики. Иными словами, абсурдное основание будущему роману для клерков у него было заложено.
   О том, как мыкали Уэллса по всем утопическим учреждениям Совдепии Горький, Луначарский и К®, о том, как он слушал Шаляпина и созерцал балет, я не буду говорить... Но одна мысль меня занимает и смешит.
   Не может быть, чтобы вожди Совдепии не предложили знаменитому романисту за его благосклонное, приятное и рассеянное внимание какой-нибудь веской мзды, хотя бы и в весьма замаскированном виде. Ведь они так привыкли к тому, что все берут. Однако я верю и в то, что Уэллс откажется от этого бакшиша. И тем не менее положение его будет крайне двусмысленно..."
   Куприн сознательно ошибся, Уэллс довольно быстро написал не "роман", а политическое эссе, которое в эмиграции вызвало еще большее негодование, чем поездка писателя. Переведенная на русский язык Н. С. Трубецким и изданная в Софии (февраль 1921 г.), она уже в предисловии авторском содержала неприятие ее русской эмиграцией. Резолюция была такова: "Нас, русских, за исключением разве некоторой части коммунистов, предложенное Уэльсом разрешение русского вопроса ни в коем случае удовлетворить не может. Поэтому, с точки зрения большинства из нас, книга эта должна быть признана вредной".
   Короленко познакомился с книгой в мае 1921 года (X. Г. Раковский, отлично зная настроение и мысли писателя, специально препроводил ее для Короленко, видимо, понимая, что тот во многом согласится с Уэллсом, особенно в оценке действовавшего тогда коммунистического правительства), и она произвела на него сильнейшее впечатление.
   3 Действительно, в книге есть места, которые могли возбудить у Короленко неприятные чувства. Укажем на некоторые из них.
   Вот, например, что пишет Уэллс об основной массе русского народа:
   "Огромная масса населения России - крестьяне, неграмотные, жадные и политически пассивные (здесь и далее выделено мною. - В. Л.). Они суеверны, постоянно крестятся и прикладываются к иконам - особенно это заметно в Москве, - но они далеко от истинной религии (надо полагать, что Уэллс под истинной религией подразумевает полухристианские англиканские вероисповедания! - В. Л.). Политические и социальные вопросы интересуют их только поскольку дело идет об их собственных нуждах. В основном большевиками они довольны. Православный священник совершенно не похож на католического священника Западной Европы; он сам - типичный мужик, грязный и неграмотный, не имеющий никакого влияния на совесть и волю своей паствы. Ни у крестьян, ни у духовенства нет никакого творческого начала. Что касается остальных русских, как в самой стране, так и за ее пределами, - это пестрая смесь более или менее культурных людей, не связанных ни общими политическими идеями, ни общими стремлениями. Они способны только на пустые споры и беспочвенные авантюры" (Герберт Уэллс. Россия во мгле. М., 1959, с. 50).
   Такого рода высказываний, рассыпанных по тексту, в книге довольно много. Короленко, конечно, понимал, что даже в оскорблениях Уэллс в чем-то прав, но читать это от имени европейца было неприятно.
   Для сравнения мы приведем мнение о русских священниках А. И. Куприна, высказанное примерно в то же время: "...Но как преобразовалось, как выросло в буре и пламени все рядовое, будничное белое русское духовенство!.. Что говорить, слаб и немощен перед искушениями бывал нередко наш заурядный попик... Слишком близок он был всегда к нашей темной, грешной, черноземной жизни... Но только в русских попах так цельно сохранилась расовая чистота крови. Почти без преувеличения можно сказать, что путем браков, заключающихся исключительно в своем классе, русское священство, начиная от времени Владимира Великого и до наших дней, совсем избегло примеси чужих элементов к своей добротной славянской крови. А ранние браки и здоровая деревенская жизнь предохранили эту кровь от порчи... Духовенство русское всегда выдвигало из своей среды великих пастырей, учителей, борцов и мучеников. И если наше духовенство, легко сбросив с себя... даже самый страх смерти, так смиренно, просто и бескорыстно совершает свое высокое служение церкви и народу - то в этом вернейший и, может быть, самый величайший признак того, что и народ близок к невиданному духовному обновлению... Церковь, как и в старые времена, является и символом, и прибежищем, и опорой" ("Малое стадо").
   О большевистском правительстве он писал так: "...И вот, когда произошла катастрофа в России, где не осталось других сил, которые могли бы бескорыстно сплотиться для общего блага (разве мог Короленко согласиться с этим утверждением? - В. Л.), из Америки и Западной Европы вернулось много эмигрантов, энергичных, полных энтузиазма, еще молодых людей, утративших в более предприимчивом западном мире привычную русскую непрактичность и научившихся доводить дело до конца. У них был одинаковый образ мыслей, одни и те же смелые идеи, их вдохновляло видение революции, которая принесет человечеству справедливость и счастье. Эти молодые люди составляют движущую силу большевизма. Многие из них - евреи: большинство эмигрировавших из России в Америку было еврейского происхождения (эти строки вызывали в эмиграции воодушевление, ибо такая констатация фактов как бы подтверждала устоявшиеся в монархических кругах эмиграции утверждения, что "в России произошла еврейская революция", что "советское правительство является еврейским" и что Россию теперь следует называть "Советской Иудеей"; для Короленко эти строки были, конечно, крайне неприятными. - В. Л.), но очень мало кто из них настроен националистически. Они борются не за интересы еврейства, а за новый мир (эти утверждения вызывали в эмигрантских кругах гомерический хохот. - В. Л.). Большевики отнюдь не намерены продолжать традиции иудаизма, они арестовали большую часть сионистских лидеров и запретили преподавание древнееврейского языка, как "реакционного" (на примере Шнеерсона мы видели, что Короленко к этим "мероприятиям" относился крайне отрицательно. - В. Л.). Некоторые из самых видных большевиков, с которыми я встречался, были вовсе не евреи, а светловолосые северяне (в этом слове "некоторые" - несмываемый позор России, продолжающийся вот уже около века. - В. Л.). У Ленина, любимого вождя всего живого и сильного в сегодняшней России, татарский тип лица, и он, безусловно, не еврей" (с. 43). В эмиграции в это время была любимая игра: монархисты составляли списки руководителей советской России с указанием их национальности, и получалась картина удручающая - русских там было очень мало; сионисты же в своей "Еврейской трибуне" уточняли эти данные, и у них получалась уже совсем иная картина - более или менее "приемлемая; при этом монархисты сокрушались по поводу русского происхождения Ленина и Луначарского. Знали бы они их истинное происхождение!
   Многие места в книге вызывали буквально ярость в эмигрантских кругах, но особое внимание привлекло следующее заключение, сделанное английским писателем: "Если мы поможем какому-нибудь новому Врангелю свергнуть не такое уж прочное московское правительство, ошибочно полагая, что этим самым установим "представительный строй" и "ограниченную монархию", мы можем весьма сильно просчитаться. Всякий, кто уничтожит теперешнюю законность и порядок в России, уничтожит все, что осталось в ней от законности и порядка. Разбойничий монархический режим оставит за собою новые кровавые следы по всей русской земле и покажет, на какие грандиозные погромы, на какой террор способны джентльмены, пришедшие в ярость: после недолгого страшного торжества он распадется и сгинет..." (с. 48). И еще: "Для того чтобы удержать власть, коммунистическое правительство создало Чрезвычайную Комиссию, наделив ее почти неограниченными полномочиями, и красным террором подавило всякое сопротивление. Красный террор повинен во многих ужасных жестокостях; его проводили по большей части ограниченные люди, ослепленные классовой ненавистью и страхом перед контрреволюцией, но эти фанатики по крайней мере были честны. За отдельными исключениями, расстрелы ЧК вызывались определенными причинами и преследовали определенные цели, и это кровопролитие не имело ничего общего с бессмысленной резней деникинского режима, не признававшего даже, как мне говорили, советского Красного Креста. И, по-моему, сейчас большевистское правительство в Москве не менее устойчиво, чем любое правительство в Европе..." (с. 37-38).
   Конечно, такого рода выводы, оправдывающие фактически красный террор и низводящие Добровольческую армию на уровень "разбойников", вызвали в монархических рядах эмиграции подозрение, что Уэллс писал свою книгу в соавторстве с кем-то из бойких на перо большевиков или "попутчиков" (намекали даже на Горького).
   4 Какие же мысли английского писателя проникли в сердце полтавского мыслителя и заставили его "примириться" и с содержанием книги и с выводами "фантаста"?
   Уэллс очень настойчиво, через всю книгу проводил генеральную мысль: несмотря ни на что, Россию могут спасти только большевики! Вот вариации этой мысли:
   "Я сразу же должен сказать, что это единственное правительство, возможное в России в настоящее время. Оно воплощает в себе единственную идею, оставшуюся в России, единственное, что ее сплачивает" (с. 11).
   "И во всей России, и среди русских, разбросанных по всему свету, была лишь одна организация, объединенная общей верой, общей программой; это была партия коммунистов" (с. 36).
   "Крушение цивилизации в России и замена ее крестьянским варварством (вспомним "крестьянскую державу" Б. Савинкова! - В. Л.) на долгие годы отрежет Европу от богатых недр России, от ее сырья, зерна, льна и т. п. Страны Запада вряд ли могут обойтись без этих товаров. Отсутствие их неизбежно поведет к общему обнищанию Западной Европы.
   Единственное правительство, которое может сейчас предотвратить такой окончательный крах России, - это теперешнее большевистское правительство, при условии, что Америка и западные державы окажут ему помощь. В настоящее время никакое другое правительство там немыслимо. У него, конечно, множество противников, - всякие авантюристы и им подобные готовы с помощью европейских государств свергнуть большевистское правительство, но у них нет и намека на какую-нибудь общую цель и моральное единство, которые позволили бы им занять место большевиков. Кроме того, сейчас уже не осталось времени для новой революции в России. Еще один год гражданской войны - и окончательный уход России из семьи цивилизованных народов станет неизбежным. Поэтому мы должны приспособиться к большевистскому правительству, нравится нам это или нет" (с.79).
   По сути, Короленко в конце своего письма к Горькому соглашается с этими высказываниями Уэллса, добавляя лишь к этому спасительное: "всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет", и выражая в высшей степени сомнительную надежду на то, что большевики "повернут к свободе".
   5 Комнезаможи - комитеты незаможних селян, то же, что и комбеды в РСФСР.
  

10 августа 1921 г.

Дорогой Алексей Максимович.

   Чувствую, что немного запоздал с "обращением". Я все хвораю и, кроме того, не мог не написать Вам того, что у меня лежало на душе: голод у нас не стихийный, а искусственный1, и, пока мы не избавимся от некоторых наших приемов, мы из него не выйдем. Я, разумеется, в обращении этого не напишу, но мне нужно было написать это кому-нибудь. Я и написал Вам и Комитету.
   Теперь очередь за обращением. Но как его сделать, - я еще не знаю. Я, положим, уже его написал, но сам им недоволен. У меня нет свежих данных, а приятели статистики, к которым я написал по этому поводу, - до сих пор не ответили (вероятно, медленность почты, а может быть, и потеря письма). Как бы то ни было, это теперь на очереди, и надеюсь вскоре пришлю (дня через три). Если не будет свежих данных, пришлю на основании наличного материала.
   Слышал, что Вы уезжаете за границу. Желаю Вам от души успеха. Сделайте предварительно все, что сможете, для того, чтобы изменить систему. Иначе ничего не выйдет.
   А теперь еще раз желаю всяческого успеха. Россия погибает.
   10-е августа 1921 г.

Ваш Вл. Короленко

   Простите, что это письмо, за хлопотами, не успел отправить с предыдущим. Исправляю это теперь.
  
   Впервые: "Память". Исторический сб. Париж. Вып. 4, 1981, с. 399-400.
   1 Короленко сообщал этот чудовищный факт на основе сведений, которые он п

Другие авторы
  • Базунов Сергей Александрович
  • Матинский Михаил Алексеевич
  • Каншин Павел Алексеевич
  • Милюков Александр Петрович
  • Яковлев Александр Степанович
  • Успенский Глеб Иванович
  • Савин Михаил Ксенофонтович
  • Коржинская Ольга Михайловна
  • Лебедев Константин Алексеевич
  • Никандров Николай Никандрович
  • Другие произведения
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Московский культ, окружавший великих людей
  • Морозов Николай Александрович - Н. А. Морозов: Биографическая справка
  • Дружинин Александр Васильевич - Греческие стихотворения Н. Щербины. Одесса. 1850.
  • Краснов Петр Николаевич - Опавшие листья
  • Меньшиков Михаил Осипович - Меньшиков М. О.: биографическая справка
  • Картер Ник - Паровоз No 13
  • Джером Джером Клапка - Они и я
  • Адамов Григорий - Г. Б. Адамов: биобиблиографическая справка
  • Чулков Георгий Иванович - Последнее слово Достоевского о Белинском
  • Ховин Виктор Романович - Не угодно ли-с?
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 381 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа