Главная » Книги

Пржевальский Николай Михайлович - Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки, Страница 24

Пржевальский Николай Михайлович - Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки



lign="center" >

15

   Плавающие (Natatores)

-

18

27

   Всего

63

142

86

   Из этого списка видно, что число оседлых птиц в Гоби весьма невелико; притом значительно большая их часть не принадлежит самой пустыне. Также и гнездящиеся птицы избирают здесь для себя преимущественно горы, реки, озера, степные площади, словом лучшие места. На них, главным образом, останавливаются и пролетные виды, большая часть которых спешит без оглядки перенестись через пустыню. Впрочем, в восточной половине Гоби пролет птиц, как показали мои последние наблюдения, весьма значительный, тогда как западная половина той же Гоби, в особенности Таримская и Чжунгарская пустыни, тщательно избегаются пролетными птицами.
   Среди оседлых пернатых наиболее характерными для Гоби можно назвать: больдурука (Syrrhaptes paradoxus), ворона (Corvus corax) и мохноногого сыча (Athene plumipes), распространенных повсеместно, саксаульную сойку (Podoces hendersoni), другой вид которой - Podoces biddulphi - обитает лишь в Таримской пустыне(162), саксаульного воробья двух видов (Passer ammodendri, Passer timidus n. sp.) - первый найден лишь в Чжунгарии, последний всюду, где растет саксаул, ушастого жаворонка (Otocorisalbigula), которого нет лишь на Тариме, пустынного вьюрка (Erythrospiza mongolica), избегающего луговых степей, земляного вьюрка (Pyrgilaiida davidiana), наоборот свойственного лишь степной полосе, монгольского жаворонка (Melanocorypha mongolica) и маленького жавороночка (Alaudula cheleensis), обитающих также в степных частях Гоби.
   Из прилетающих гнездиться птиц пустыне свойственны: коршун (Milvus melanotis), удод (Upupa epops), чекканы (Saxicola atrogularis, S. isabellina) - последний вид, впрочем, лишь в степях, сорокопуты (Lanius arenarius, L. phoenicurus), изредка малые журавли (Grus virgo), а по соляным озерам - утка-пеганка (Tadorna cornuta) и турпаны (Casarca rutila).
   Из класса пресмыкающихся Гоби, как было упомянуто выше, обильна ящерицами, которых здесь известно до сих пор 25 видов, принадлежащих почти исключительно двум родам: Phrynocephalus и Podarces - подрода Eremias [круглоголовки и ящурки]. Местами эти ящерицы чрезвычайно многочисленны; наибольшее их разнообразие встречается в Ала-шане и вообще в южной Гоби. Змеи в пустыне довольно редки. Нами найдено всего 8 видов {С долинами Хуан-хэ и нижнего Тарима.}, из которых более обыкновенны Zamenis spinalis и Trigonocephalus intermedius [спиннополосатый полоз и подкаменщик]. Черепахи (Trionyx sinensis) водятся лишь на Хуан-хэ в Ордосе. Здесь встречаются также, местами в большом количестве, обыкновенная и зеленая лягушки (Rana temporaria, Rana esculenta), не найденные в других частях Гоби {Но, вероятно, они водятся в северной и восточной степных окраинах Гоби. Обыкновенная лягушка (Rana temporaria), кроме Ордоса, найдена была нами в Гань-су, на Куку-норе и на верхней Хуан-хэ; зеленая же (Rana esculenta) только в Ордосе(163).}. Зато жабы попадаются нередко по ключевым болотцам пустыни: в западной ее части Bufo viridis, а в восточной Bufo raddei {Восточнее Хами и нижнего Тарима Bufo viridis не найдена; в остальной Гоби встречается лишь восточноазиатская жаба Bufo raddei, добытая нами также на Куку норе и на верхней Хуан-хэ.}.
   Ихтиологическая фауна Гоби распределена главным образом по ее окраинам там, где являются более значительные реки и озера. Но и здесь царство рыб не богато. Характеризуется оно, как в Тибете, преобладанием двух семейств: карповых (Cyprinidae) и вьюнковых (Cobitidae).
   В общем для всей Гоби можно наметить шесть или семь изолированных и резко между собой отличающихся ихтиологических областей: а) бассейн Тарима с Лоб-нором, б) среднюю Хуан-хэ, огибающую Ордос: в) оз. Далай-нор и речки Юго-восточной Монголии; г) р. Керулюи с другим Далай-нором и его притоками, в северо-восточном углу Монголии; д) оз. Улюнгур с р. Урунгу в Чжунгарии {Впрочем, этот район по своему ихтиологическому характеру относится более к Северо-западной Монголии, не принадлежащей Гоби.} и е) восточный Тянь-шань с его речками и озерами, из которых наибольшее Баграч-куль {Рыбы из речек, текущих с северного склона Нань-шаня, вовсе неизвестны; быть может, эти речки составят также особый ихтиологический район.}. Общее число известных до сих пор в этих бассейнах рыб простирается до 40 видов.
   Ала-шань. Теперь более подробно об Ала-шане, через который должен был лежать наш дальнейший путь.
   Спустившись к подножью восточного Нань-шаня, путешественник, направляющийся к северу, тотчас же попадает в пустыню Алашанскую. Взамен прежних обильно орошенных гор, одетых луговой и лесной зеленью, перед глазами путника является необозримая волнистая равнина, безводная и в большей своейчасти покрытая сыпучим песком. Желтовато-серая, пыльная атмосфера висит над этим песчаным морем, раскинувшимся с востока на запад от Алашанского хребта до р. Эцзинэ [Эдзин-гол], а с юга на север - от узкой культурной полосы вдоль подножья Нань-шаня до абсолютно почти бесплодной Галбын-гоби. В северо-восточном Ала-шане те же сыпучие пески, суженные хребтами Алашанским и Хан-ула, прорываются еще далее к северо-востоку, сначала по левому берегу Хуан-хэ, а затем, перейдя в Ордос, принимают восточное направление и тянутся по правому берегу Желтой реки дальше меридиана города Бау-ту [Баотоу]. Таким образом площадь описываемых песков залегает от запада к востоку верст на 900, при наибольшей ширине в своей средине верст на 300 или около того. Однако пространство это не сплошь покрыто сыпучим песком. Последний расположен полосами более или менее широкими {По словам местных монголов, песчаные полосы в Ала-шане имеют общее направление от юга к северу. Местами эти полосы достигают от 50 до 60 верст в ширину; гораздо же чаще бывают не шире 15-20 верст или того менее.}; в промежутке же этих полос являются то солончаки, то площади лёссовой глины. Сам песок очень мелкий, красновато-желтого цзета, всюду насыпан в твердой лёссовой подпочве тысячами тысяч мелких (от 40 до 60 иногда до 100 футов высотой) холмиков и увалов, с выдутыми в промежутках их впадинами - издали точь-в-точь сильно взволнованное и вдруг застывшее море. Конечно, каждая буря изменяет очертания этих песчаных волн, но общий вид песков остается одинаковым. И подобно тому как на море проплывший корабль не оставляет следа, так и в песках пустыни след человека, животного или даже целого каравана заметается ветром и исчезает навсегда. Во время бури тучи того же песка поднимаются в воздух и грозят гибелью заблудившемуся путнику.
   Кроме лёссовых и солончаковых площадей, среди песчаной пустыни Ала-шаня кое-где поднимаются невысокие группы холмов или отдельные горки, обыкновенно также глинистые и совершенно бесплодные. Только два хребта: Алашанский и Хан-ула - первый на востоке, второй - на севере описываемой страны {Кроме того, по сообщению монголов, в северо-западном углу Ала-шаня стоят значительные горы - Ёграй-ула. Алашанский хребет и Хан-ула описаны в моей "Монголия и страна тангутов", стр. 171-174 и 182 [в издании 1946 г. стр. 160-163 и 168-169].}, нарушают однообразие здешней местности, по всему вероятию, бывшей некогда, как и вся Гоби, дном обширного центральноазиатского моря.
   Абсолютная высота Алашанской пустыни в ее восточной окраине колеблется между 5 800 и 4 200 футов и лишь озеро осадочной соли Джаратай-дабасу на северо-востоке имеет 3 600 футов абсолютного поднятия; здесь самое низкое место во всей исследованной до сих пор части Ала-шаня. Его орошение, как и следует ожидать, крайне бедное. Речки, сбегающие с северо-восточного склона Нань-шаня, оплодотворяют лишь узкую полосу вдоль подножия этих гор, а затем теряются в песчаной пустыне. Только на западной ее окраине Эцзинэ-гол пробегает несколько далее на север и образует при своем устье одно или два озера. С Алашанских гор выбегает к западу лишь одна речонка, на которой стоит город Дынь-юань-ин, единственный в Ала-шане {Кроме того, по сообщению монголов, в северо-западном углу Ала-шаня лежит город Сого, не принадлежащий, однако, ведению алашанского князя и населенный китайцами. По прежним расспросам, от Дынь-юань-ина до названного города десять дней караванного пути; впрочем, расстояние это, вероятно, более.}; с Хан-ула речек не течет вовсе. Затем внутри описываемой страны, по словам туземцев, кое-где встречаются небольшие соленые озера; ключи здесь также очень редки, и лишь колодцы доставляют воду местным жителям(164).
   Климат Ала-шаня отличается от климата соседних частей Гоби тем, что здесь, т. е. в Алашанской пустыне, по крайней мере в восточной ее части, летом не особенно редко падают дожди. Они приносятся, вероятно, юго-восточным китайским муссоном, который достигает здесь своей крайней западной границы. Но количество выпадающей влаги все-таки ничтожно и сухость воздуха в пустыне вообще страшная в течение круглого года. Бури в Ала-шане также нередки, в особенности весной. Во время зимы почва свободна от снега, который изредка выпадает в небольшом количестве и тотчас же растаивает. Летние жары в песках нестерпимы. В особенности невыносима, как говорят, бывает жара в местности Бадан-джарин [Бадан-джаранг], лежащей в 15 днях пути к западо-северо-западу от города Дынь-юань-ина. В Бадан-джарине, по словам монголов, сыпучие пески достигают размеров небольших гор {Кроме того, в Бадан-джарине, по сообщению монголов, лежат пять небольших соленых озер.} и страшно накаляются летним солнцем. "Жарко, как под этим котлом",- говорил рассказчик-монгол, показывая пальцем в огонь, на котором варился наш обед.
   Бадан-джарин служит местом ссылки алашанских преступников. Хорошо же, должно быть, это место, если сравнительно с ним остальной Ала-шань считается благодатной страной!
   Флора. Как однообразна Алашанская пустыня своим внешним видом, так однообразна она и своей органической жизнью, являющейся притом лишь в скудном количестве форм. Из растений здесь чаще всего встречаются различные солянковые, обыкновенно весьма обильные водянистым соком, который не испаряется через плотную наружную кожипу листьев или хвощеобразных ветвей; другие растения также почти всегда кривые, уродливые или сильно колючие. Одинокий цветок можно встретить только как редкость, и притом он всегда производит грустнее впечатление, являясь словно заблудившимся среди этого царства смерти {Флора Алашанского хребта довольно разнообразна, но этот хребет не принадлежит пустыне.}. Наиболее разнообразная флора описываемой пустыни встречается на окраинах сыпучих песков, там, где к ним подмешивается лёссовая глина, а также на лёссовых площадях, не слишком соленых. В первом районе растут: из кустарников - хармык (Nitraria Schoberi), Calligonum mongolicum, Zygophyllum xanthoxylon, Eurotia ceratoides, Caryopteris mongolica, Artemisia campestris [джузгун монгольский, парнолистник, терескен, кариоптерис, чернобыльник] и какой-то кустарник семейства бобовых с кожистыми неопадающими листьями(165); из трав - лук трех новых видов - Allium mongolicum, А. polyrhizum, А. Przevalskianum [луки монгольский, многокорневой, Пржевальского], Lagochilus diacanthophyllus, Inula ammophila [девясил], Tournefortia Arguzia, изредка Carduus leucophyllus и Echinops Turczaninowii [чертополох и ежевник].
   Многие из этих растений попадаются также и на глинистых площадях. Сверх того, там являются: Reaumuria songerica [реамюрия], мелкие семена которой монголы употребляют в пищу, ревень (Rheum uninerve), Tribulus terrestris, Zygophyllum mucronatum n. sp., Umbilicus raircsissimus, Astragalus melilotoides [якерцы, парнолистник, горноколосник, астрагал]. Там, где лёссовая глина влажна от подземного питания водой, растут: дырисун (Lssiagrcstis splendens), довольно, впрочем, редкий, и различные солянки: Saliccrnia herbacea, Halcgeton arachnoideus, Salsola gemmsscens, Rochia millis, Kcchia scoperia, Suaeda salsa (?), Kalidium foliatum, Sympegma Regelii [солерос, галогетон, солянка печенконосная, кохия, шведка, поташник, бударгана]. В самых песках, спорадически, но почти всегда во впадинах или ямах, между холмиками и увалами, произрастают: сульхир (Agriophyllum gobicum), доставляющий местным монголам съедобные семена, мохнатый и обыкновенный тростники (Psamma villosa, Phragmites communis) {Ползучие корневища этого последнего в 2-3 сажени длиной, иногда инкрустированные известью, будучи выдуты ветром, нередко вьются по поверхности песка.}, ["дикая редька"] - Pugicnium dolabratum n. sp. местами весьма обильная; из кустарников: саксаул (Haloxylon ammodendron), произрастающий лишь в северном Ала-шане, обыкновенно редким насаждением, притом большими площадями и не исключительно во впадинах песчаных холмов; акация (Caragana Bungei), Myricaria platyphylla n. sp. и чагеран (Hedysarum arbuscula n. sp.), залитый во второй половике августа красивыми, совершенно как розовый горошек, цветками.
   Фауна. Фауна Алашанской пустыни так же бедна, как и ее флора. За все здесь путешествия {В 1871, 1872, 1873 и 1880 годах.} мы нашли только 9 видов диких млекопитающих. Из них хара-сульта (Antilope subgutturosa) и волк (Canis lupus) - самые крупные; затем следуют: лисица (Canis vulpes), заяц (Lepus sp.), еж (Erinaceus auritus), летучая мышь (Vespertilio sp.), тушканчик (Dipus sp.) и два вида песчанок (Meriones). В хребтах Алашанском и Хара-нарин-ула водятся: марал (Cervus sp.), кабарга (Moschus sp.) {Эти два вида водятся лишь в лесном Алашанском хребте.}, аргали (Ovis sp.) и куку-яман (Pseudois burrhel), но звери эти не принадлежат пустыне.
   Среди птиц больше разнообразия. Из оседлых наиболее характерными служат: больдурук (Syrrhaptes paradoxus), саксаульная сойка, (Podoces hendersoni), саксаульный воробей (Passer timidus n. sp.), мохноногий сыч (Athene plumipes), пустынный вьюрок (Erythrospiza mongolica), пустынная славка (Sylvia aralensis) и пустынный жавороночек (Alaudula cheleensis); из прилетающих гнездиться - коршун (Milvus melanotis), удод (Upupa epops), славка-пересмешка (Sylvia curruca), черногорлый чеккан (Saxicola atrogularis), пустынный сорокопут (Lanius arenarius) и малый журавль (Anthropoides virga), изредка попадающийся летом возле колодцев. Пролетных осенью птиц мы встретили, против ожидания, в значительном количестве, но об этом речь впереди.
   Из пресмыкающихся Алашанская пустыня весьма богата ящерицами, как по сравнительному числу видов, так и в особенности по количеству экземпляров. Местами эти ящерицы попадаются чуть не на каждом шагу. Все они принадлежат к двум родам: Phrynocephalus и Podarces {Специальное описание пресмыкающихся Ала-шаня, равно как и других добытых при первом моем путешествии в Центральной Азии, сделано академиком A. A. Штраухом и помещено во II томе "Монголия и страна тангутов".}. К первому относятся три вида: Phrynocephalus przewalskii n. sp., Phr. affinis n. sp., Phr. versicolor n. sp., привезенные из первого моего здесь путешествия, и один или два вида (еще не описанные), добытые при настоящем путешествии. К роду же Podarces (подрода Eremias) принадлежат шесть или семь видов, а именно: Podarces quadrifrons n. sp., Р. brachydactyla n. sp., Р. kessleri n. sp., Р. pylzowi n. sp., Р. przewalskii n. sp., Р. argus, Podarces sp.(166). Змей в той же Алашанской пустыне найдено нами три вида: Zamenis spinalis, Taphrometopon lineolatum и Trigonocephalus intermedius, а земноводных один вид - Bufo raddei [монгольская жаба]. Рыбы в Ала-шане нет вовсе, так как ей негде водиться; насекомых также очень мало.
   Население. Население Ала-шаня незначительно, как и следует ожидать при бесплодии этой страны. По сообщению местного князя, в его владениях ныне до трех тысяч юрт {По прежним сведениям ("Монголия и страна тангутов", т. I, стр. 160), в Ала-шане всего около одной тысячи юрт. Впрочем, истины узнать невозможно.}, следовательно, около 15 000 душ обоего пола, в том числе до сотни киргизов, некогда перешедших сюда с Куку-нора {См. главу XIV.}. В административном отношении Ала-шань составляет один аймак, разделенный на три хошуна; последние делятся на восемь сумо. Управление сосредоточено в руках цынь-вана, т. е. князя второй степени.
   По своему наружному типу алашанские монголы, принадлежащие к племени олютов, резко отличаются от коренных монголов - халхасцев, и нередко весьма походят на китайцев, конечно вследствие помеси с этими последними. Одежду часто также носят китайскую. Женщины отличаются своей толщиной; поведения они самого легкого. Лам, т. е. лиц духовных, среди населения множество; кумирен также немало. Народ живет бедно, притом сильно отягчен податями, собираемыми в пользу местного князя.
   Земледелия алашанцы не знают; занимаются исключительно скотоводством, главным образом разведением верблюдов, на которых возят соль в ближайшие китайские города и берут подряды для доставки в различные места китайских товаров.
   Общее впечатление [от] пустыни. Тяжелое, подавляющее впечатление производит Алашанская пустыня, как и все другие, на душу путника. Бредет он с своим караваном по сыпучим пескам или по обширным глинисто-солончаковым площадям и день за днем встречает одни и те же пейзажи, одну и ту же мертвенность и запустение. Лишь изредка пробежит вдали робкая хара-сульта, юркнет в нору испуганный тушканчик, глухо просвистит песчанка, затрещит саксаульная сойка или с своим обычным криком пролетит стадо больдуруков... Затем нередко по целым часам сряду не слышно никаких звуков, не видно ни одного живого существа, кроме бесчисленных ящериц... А между тем летнее солнце печет невыносимо и негде укрыться от жары; нет здесь ни леса, ни тени; разве случайно набежит кучевое облако и на минуту прикроет путника от палящих лучей. В мутной желтовато-серой атмосфере обыкновенно не колыхнет ветерок; являются только частые вихри и крутят горячий песок, или соленую пыль...
   Вплоть до заката жжет неумолимое солнце пустыни. Но и ночью здесь нет прохлады. Рас скаленная днем почва дышит жаром до следующего утра, а там опять багровым диском показывается дневное светило и быстро накаляет все, что хотя немного успело остынуть в течение ночи...
   Зимой картина пустыни изменяется, но только не внешним видом все той же унылой природы, а главным образом относительно климатических условий. Взамен невыносимых жаров теперь наступают столь же невыносимые холода {По крайней мере в северных пустынях, каковы Чжунгарская и средняя Гоби.}, от которых трудно спасаться человеку, при неимении прочного жилья и древесного топлива. Частые бури еще более усиливают ледянящую стужу. Там, где несколько месяцев ранее стояли тропические жары, теперь наступают чуть не полярные холода - и много нужно жизненной энергии, в особенности для растений, чтобы не погибнуть при подобных крайностях климата, не говоря уже о других невзгодах здешней мачехи-природы...
   Начнем снова о путешествии.
   Наш путь из г. Даджина. Передневав возле г. Даджина, окрестности которого, некогда разоренные дунганами, стояли и теперь в том же запустении, какими мы их видели семь лет тому назад, мы пошли в Ала-шань прежним своим путем. Только на этот раз имели двух проводников {В 1873 году, при возвращении из Тибета, мы шли через южный Ала-шань без проводника и ради этого чуть было не погибли, заблудившись в пустыне. См. "Монголия и страна тангутов", стр. 361 и 362 [в издании 1946 г., стр. 296-297].}, довольно хорошо знавших дорогу. По пути, по крайней мере на первых трех переходах до границы Ала-шаня, не было прежнего безлюдья, но довольно часто попадались китайцы, которые пасли казенных лошадей. За неименьем лучшего корма, эти лошади довольствовались бударганой и другими солянковыми травами пустыни.
   Перейдя Великую стену, которая тянется в четырех верстах северней Даджина и представляет здесь собой не что иное, как сильно разрушенный глиняный вал сажени три высоты, мы ночевали в первый день возле китайской фанзы Ян-джонза, где и прежде останавливались два раза. Упоминаемая фанза представляет собой тип большей части деревенских построек этой части Китая. Она окружена для безопасности от нападений высокой глиняной стеной, внутри которой находятся все помещения. Только колодец выкопан вне этой ограды и достигает замечательной глубины - 180 футов {А не 203 фута, как то было помечено мною ("Монголия и страна тангутов", т. II, Метеорологические наблюдения, стр. 61) при первом здесь путешествии, когда длину веревки, на которой вытаскивают воду, мы измеряли шагами и притом украдкой.}. Вода в нем отличная. Ее температура, измеренная теперь нами 11 августа, имела ,3°, почти столько же (,7°), как и 31 мая 1873 года; но 16 июня 1872 года, при первом нашем здесь следовании, вода того же колодца имела лишь °. Как и в прежние разы, пришлось таскать воду для пойла наших животных посредством длинной веревки на блоке; черпалкой служил кожаный на обруче мешок, вмещавший в себе три или четыре ведра. В один из таких приемов мы вытащили вместе с водой жабу (Bufo raddei), которая, вероятно, неосторожно спрыгнула в глубину колодца, но не расшиблась и жила благополучно в подземной прохладе.
   От фанзы Ян-джонза наш путь {Карта нашего пути через Ала-шань и далее срединой Гоби не приложена к настоящей книге, потому что она уже находится при [книге] "Монголия и страна тангутов". [Этот путь показан на сводной карте маршрутов путешествия 1879-1880 годов, приложенной к настоящему изданию].} лежал к востоку-северо-востоку вдоль сыпучих песков, которые необъятной массой уходили на север. Мы же шли по глинисто-солончаковой бесплодной и безводной равнине, кое-где всхолмленной невысокими горками. Абсолютная высота местности, понизившаяся от г. Даджина к фанзе Ян-джонза до 5 800 футов, теперь почти не изменялась и держалась около этой цифры. Погода стояла облачная и весьма прохладная. Так шли мы верст 90, пока, наконец, широкая гряда все тех же песков стала нам поперек. Тогда пришлось итти на протяжении 14 верст по голому песку, к счастью, смоченному в ту же ночь довольно сильным дождем. Ради такой благодати трудный переход совершен был весьма удобно, и мы еще довольно ранним утром прибыли на ключ Баян-булык.
   Пески Тынгери. Те пески, в которых мы теперь находились, известны монголам под названием Тынгери [Тэнгри], т. е. "небо", за свою необычайную обширность. Они представляют собой тип всех вообще сыпучих песков Центральной Азии, да по всему вероятию и нашего Туркестана, где эти песчаные массы известны под названием барханов. Правильной определенной формы барханы не имеют, так как их архитектура зависит от силы и направления ветра, неровностей почвы, качества самого песка и т. д. В общем же описываемые пески представляют запутанную сеть невысоких (от 40 до 60, редко 100 футов) холмов и валообразных гряд между этими холмами. На наветренной стороне песок от давления ветра сложен довольно твердо, так что нога вязнет в песке не глубоко; притом скат здесь обыкновенно гораздо положе. На стороне же подветренной, в особенности у холмов, скат весьма крутой, и песок здесь очень рыхлый, вполне сыпучий.
   Между песчаными холмами образуются воронкообразные ямы или продольные ложбины, часто достигающие в глубину до самой подпочвы. Последняя в песках Тынгери, как и в большей части других песков, состоит из солончаковой глины, утрамбованной, словно выметенный ток. Воды нигде нет, за исключением лишь редких ключей; в некоторых, правда, также весьма редких местах, плохую соленую воду можно достать на глубине трех-четырех футов, копая глинистую подпочву песков.
   Последние в главной своей массе вовсе лишены растительности, появляющейся, как было говорено выше, лишь на окраинах песчаных площадей, да изредка на дне ложбин и воронкообразных ям. Впрочем, в указываемых местах флора пустыни довольно разнообразна, и мы собрали в песках Тынгери 17 видов растений, еще не бывших в гербарии нынешнего года. Из этих растений наиболее замечательными и характерными для Ала-шаня служат: сульхир и Pugionium.
   Сульхир. Сульхир, принадлежащий к семейству солянковых растений, распространен по всей Центральной Азии до 48° северной широты, и растет исключительно на голом песке. Представляет собой два вида Agriophyllum gobicum и А. arenarium. Первый преобладает в Ала-шане, Ордосе, вообще в южных и восточных частях Гоби; последний занимает район более западный и распространяется через наш Туркестан до Каспийского моря. Кроме того, мы встречали сульхир {Который именно из двух вышеназванных видов - неизвестно, так как но случаю зимнего времени мы не могли собрать экземпляров в свой гербарий.} на верхней Хуан-хэ и в Цайдаме; в Северном Тибете этого растения нет.
   Как выше сказано, сульхир растет исключительно на голом песке. Просачивающаяся внутрь такого песка дождевая вода, затем, по мере испарения в наружном песчаном слое, вновь поднимающаяся вверх, служит для питания как описываемого растения, так и других, здесь произрастающих. Недаром почти все эти растения имеют чрезвычайно длинные корни, которыми вытягивают влагу со значительной глубины. И чем сравнительно более падает водяных осадков, тем, конечно, растительность в песках лучше. Сам сульхир растение однолетнее, достигающее в Ала-шане при благоприятных условиях до 3 футов высоты, при толщине стебля в 1/2 дюйма: впрочем, гораздо чаще попадаются вдвое меньшие экземпляры.
   Сульхир дает не только прекрасный корм монгольскому скоту, но своими мелкими, как мак, семенами доставляет важный продукт питания алашанским монголам. Вопреки поговорке: "не посеешь - не пожнешь", алашанцы, в особенности в более дождливое лето, собирают в конце сентября обильную жатву на своих песках. Затем тут же, на готовых токовищах, каковыми служат все оголенные места лёссовой подпочвы, обмолачивают собранный сульхир. Семена его сначала поджаривают, а потом мелют ручными жерновами и получают вкусную муку, которой питаются в течение круглого года. Кроме того, сульхир служит во время зимы главной пищей бесчисленных стад больдуруков, прилетающих в Ала-шань на зимовку из более северных частей Гоби; теми же семенами, вероятно, питаются и зерноядные пташки при осеннем перелете через пустыню(167).
   Pugionium. Другое замечательное, хотя далеко не столь полезное для туземцев растение песков Ала-шаня - это Pugionium, называемое монголами дзерлик-лобын, т. е. "дикая редька". Действительно, его сырые плоды имеют редечный или горчичный вкус и запах; китайцы же собирают молодые первогодные экземпляры самого растения, солят их и едят как овощ. Pugionium до последнего времени составляло большую редкость, так как известно было лишь по двум веточкам, добытым в прошлом веке естествоиспытателем Гмелином, вероятно от богомольцев, возвратившихся из Тибета в Северную Монголию. В 1871 году мне удалось впервые встретить и собрать описываемое растение в Ордосе. В числе привезенных тогда нами экземпляров нашлось два вида; из них один определен был академиком К. И. Максимовичем, как уже известный через Гмелина - Pugionium ccъornutum, а другой - как новый, названный Максимовичем Pugionium dolabratum. Различаются они, главным образом, формой своего плода, который у первого вида весьма походит на двойной кинжал, а у последнего обрублен или как бы отгрызен на заостренном конце; кроме того, есть различия в форме листьев и цветка. Оба растения, сколько кажется, двулетние; они принадлежат к семейству крестоцветных и формой своей отчасти напоминают кустарник. Ствол имеют не более фута в длину, да и тот обыкновенно почти весь запрятан в сыпучем песке. С вершины такого ствола, на второй год жизни растения, отрастает густая, шарообразная или, чаще, овальная куча тонких и ломких, но густых и сильно переплетающихся между собой веточек, на концах которых развиваются невзрачные белые или розоватые цветки. Густая зеленая шапка ветвей Pugionium обыкновенно лежит на песке и имеет фута 3-4 по наибольшему диаметру, фута 2-3 по наименьшему и фута 2 в толщину [высоту]; в Ордосе же встречались нам экземпляры гораздо больших размеров. В песках Тынгери мы нашли теперь лишь Pugionium dolabratum. Оно попадалось довольно часто отдельными кустиками, росшими по окраинам сыпучих песков, реже внутри их. В половине августа описываемое растение уже отцветало, но плоды были еще зелены. Только на одном экземпляре мы нашли зрелые семена, которые и были собраны для С.-Петербургского ботанического сада.
   Одичавшие лошади. По сообщению монголов, в песках Тынгери до сих пор еще живут одичавшие лошади, ушедшие в пустыню при разорении Ала-шаня дунганами в 1869 году. С тех пор эти лошади бродят и плодятся на воле {В июне 1873 года, следуя обратно из Тибета по Ала-шаню, мы встретили в тех же песках Тынгери, на ключе Баян-булык, небольшой табунок из пяти одичавших лошадей, которые, завидев нас, быстро умчались в пустыню.}, весьма осторожны и на водопой ходят лишь по ночам, или на те ключи, возле которых нет людей. Однако в последние годы местные монголы частью перестреляли описываемых лошадей, подкарауливая их на водопоях, частью переловили там же в петли. Осталось лишь несколько десятков экземпляров, большая часть которых живет в местности Ган-хай-цзы, лежащей верстах в 40 к северо-северо-западу от ключа Баян-булык. В названном урочище есть небольшое соленое озеро и два ключа, из которых пьют одичавшие лошади. Со временем они, вероятно, также будут переловлены монголами.
   В Ордосе, после разорения его дунганами, в том же 1869 году появилось очень много одичавшего скота, в особенности рогатого, который и найден был мной в 1871 году в поросшей кустарниками долине Хуан-хэ {"Монголия и страна тангутов", стр. 145 и 146 [в издании 1946 года стр. 142- 143].}. Ныне, по сообщению алашанских монголов, из этого скота уцелели лишь несколько экземпляров; остальные переловлены и перебиты местными жителями.
   Неожиданный пролет птиц. Вопреки ожиданию мы встретили теперь в Ала-шане, да и далее встречали по пути срединой Гоби, довольно сильный пролет птиц. Напрямик через пустыню летели из Сибири не только сильные птицы, например лебеди, гуси, журавли, но даже и слабые птички, каковы: погоныши (Ortygometra bailloni), мухоловки (Erythrosterna albicilla, Hemichelidon sibirica), варакушки (Cyanecula ccerulecula), камышевки (Locustella certhiola), стренатки (Emberiza pusilla. Cynchramus schoeniclus), корольки (Reguloides supercilicsus), горихвостки (Ruticilla aurorea), Nemura cyanura и др.; совсем плохо летающие лысухи (Fulica atra) и водяной пастушок (Rallus aquaticus) встречены были также на пролете в пустыне {Водяной пастушок встречен был лишь однажды на ключе Чиргу-булык близ Галбын-гоби.}.
   В общем валовой пролет происходил с 10 августа по 20 сентября; далее летели лишь отсталые или случайно запоздавшие экземпляры. В августе пролетных птиц, преимущественно мелких пташек, считалось 37 видов; в сентябре, когда всего более летели водяные, в пролете насчитывалось, кроме прежних, 48 видов; наконец один вид - Bucephala clangula [гоголь] - замечен был в начале октября. Таким образом, на осеннем пролете через пустыню наблюдалось теперь нами 86 видов птиц, притом многие в большом количестве экземпляров. Такое наблюдение показывает, что пернатые, по крайней мере осенью, не слишком-то облетают восточную половину Гоби и следуют из Восточной Сибири напрямик в Китай. Между тем, лежащие западнее Ала-шаня пустыни Хамийская и Лобнорская, гораздо больше избегаются пролетными птицами {Осенью 1879 года наблюдалось нами в Цайдаме и Северном Тибете пролетных птиц: в августе 28 видов; в сентябре 10; в октябре 1. Всего за осень - 39 видов.}, по причине своей крайней дикости и бесплодия, а главное потому, что вслед за ними тотчас же лежит высокое и пустынное нагорье Северного Тибета; тогда как, перелетев через восточную Гоби, птицы сразу попадают в теплый, плодородный Китай и уже без труда следуют далее на юг или остаются зимовать. Весной, когда в Гоби еще стоят сильные холода, а корму и воды гораздо меньше, нежели осенью, те же пролетные птицы, возвращаясь в Сибирь, стараются пересечь пустыню в возможно кратчайшем направлении и следуют, главным образом, по собственно Китаю вдоль хребтов, ограждающих плато Монголии, до последней необходимости подняться на нагорье. Тогда, вероятно, число пролетных птиц в Ала-шане и средней Гоби гораздо меньше, нежели осенью, что отчасти и подтверждается наблюдавшейся мною в марте и апреле 1872 года бедностью весеннего пролета в Юго-восточной Монголии от кяхтинско-калганской дороги до северного изгиба Хуан-хэ включительно {"Монголия и страна тангутов", стр. 199-200 [в издании 1946 г. стр. 180-181], и т. II, отдел II, Птицы. Таблицы прилета и отлета, стр. 171-176.}. Лобнорские мои наблюдения весной 1877 года {"От Кульджи за Тяньшань и на Лоб-нор", стр. 56-63 [в издании 1947 г. стр. 81-89].} также показали, что даже сильные водяные птицы, в бесчисленном множестве появляющиеся в феврале на Лоб-норе, прилетают туда не напрямик из Индии через Тибет, а следуют от запада-юго-запада из окрестностей Яркенда и Хотана, где они пересекают Тибетское нагорье в самом узком его месте. Многие же обыденные в Сибири виды, каковы бекасы, дупеля, чибисы, перепела и разные мелкие пташки, вовсе не показываются при весеннем пролете на Лоб-норе,- они, по всему вероятию, облетают Таримскую и Чжунгарскую пустыни вдоль западных окраин хребтов Центральной Азии.
   Перелет через пустыню всегда недешево обходится пернатым странникам. Правда, наиболее сильные из них, в особенности лебеди, журавли и гуси, в один мах стараются перенестись через Гоби и потому летят обыкновенно чрезвычайно высоко, в облаках; но более слабые пташки принуждены бывают делать свой перелет станциями, низко над землей, отыскивая удобные уголки для отдыха и покормки. Такими местами служат колодцы, возле которых обыкновенно встречаются лужицы разлитой при водопое скота воды, редкие ключи, озерки, заросли дырисуна, саксаула или бударганы. В столь непригодных для себя местах ютятся пролетные пташки; часто же и таких пристанищ не находят; тогда гибнут от голода, жажды и усталости. В особенности плохо приходится пролетным птицам, если их захватит буря в пустыне; тогда даже сильные летуны останавливаются, и случается, что журавли, гуси, утки пережидают непогоду или ночуют в сухих логах и на голом песке. И если в местах своих зимовок, да большей частью и на местах вывода, птицы северней Азии почти не знают, как птицы Европы, усердного преследования со стороны человека, зато на своих перелетах через пустыню они, по всему вероятию, гибнут в немалом количестве.
   Переход в г. Дынь-юань-ин. Перед самым переходом через поперечную гряду песков Тынгери к нам приехали высланные ала-шанским князем навстречу трое монголов и в том числе старый приятель наш Мукдой. С этими посланцами мы и дневали возле ключа Баян-булык. На небольшом здесь болотце, в какие-нибудь 1/4 десятины, держалось много пролетных дупелей (Scolopax stenura, S. heterocerca) и погонышей (Ortygometra bailloni). Последние большей частью были до того утомлены перелетом, что мы ловили их руками; на дупелей же отлично поохотились. Затем двойным переходом перешли мы на небольшое соленое озерко Серик-долон, которое расположено в песках и имеет не более 1/4 версты в окружности. Соль лежит здесь довольно толстым, словно лед, слоем; сверху вода на 1/2 фута. Возле этого озерка, поросшего по берегам тростником (Phragmites communis) и тростеполевицей (Calamagrcstis Epigejcs), выкопана небольшая яма, в которой можно найти лишь с десяток ведер почти пресной воды; сразу мы не могли напоить своих животных. Между тем стоило только выкопать колодец в сажень глубиной и воды было бы достаточно, но об этом никто не заботится, несмотря на то, что через названное место монголы ездят довольно часто.
   От Серик-долона нам пришлось вновь итти верст 15 по сыпучему песку. Путь здесь местами обозначен кучками сложенных камней. Видели мы опять роковую тропинку, по которой ошибочно направились в июне 1873 года и чуть было не заблудились в пустыне {"Монголия и страна тантутов", стр. 360-363 [в издании 1946 г. стр. 296-297].}. Зато от кумирни Сокто-куре {[Согту-хурэ] - в переводе означает "пьяная кумирня".} дорога пошла отличная, колесная до самого Дынь-юань-ина {Дорога эта ведет из г. Дынь-юань-ин в г. Дырисун-хото и далее в г. Лан-та-су на Хуан-хэ.}. На следующем бивуаке близ колодца Шангын-далай нас встретил казак Гармаев, отправленный в Ала-шань с коллекциями еще весной из Синина. Гармаев очень кстати привез с собой целый вьюк прекрасных арбузов и дынь, которыми мы отлично полакомились.
   Следующие три перехода до города Дынь-юань-ин были сделаны вполне благополучно; донимали нас только сильные жары, ради чего мы выходили еще в потемках. Сыпучие пески попрежнему тянулись влево от нашего пути, то приближаясь к дороге, то удаляясь от нее; местами приходилось пересекать неширокие песчаные рукава, вдавшиеся, словно языки, в глинисто-солончаковую площадь, по которой мы теперь следовали. Абсолютная высота местности, понизившаяся близ колодца Тосун до 4 400 футов, снова поднялась на 5000 футов в г. Дынь-юань-ине, куда мы прибыли 24 августа {От г. Даджина до г. Дынь-юань-ина по нашему пути вышло 283 версты.} и поместились в заранее приготовленной загородной фанзе.
   Вышеназванный город известен китайцам под названием Ва-ян-фу, а монголам - Алаша-ямын {То-есть "управление Ала-шаня".}, единственный в Ала-шане, лежит в 15 верстах к западу от Алашанского хребта {Хребет этот описан в "Монголия и страна тангутов", стр. 171-179 и 363-368; [в издании 1946 г. стр. 160-166 и 292-295] теперь в названные горы мы не заходили.}, на небольшой речке, притекающей с горы Бугутуй. Как и все города Китая, он обнесен глиняной зубчатой стеной, имеющей лишь полторы версты в окружности. Внутри этой стены живет владетельный князь и помещаются лавки торговцев, главным образом китайцев из города Нинг-ся [Нинся]. Вне стены стоят несколько сот фанз, которые некогда были разорены дунганами, равно как и загородный дворец князя; все это и поныне еще не возобновлено. Число жителей ни прежде, ни теперь узнать мы не могли; без сомненья, это число слишком невелико.
   На другой день нашего прибытия в Дынь-юань-ин к нам явился прежний знакомый и приятель лама Балдын Сорджи {О нем см. "Монголия и страна тангутов", стр. 164 [в издании 1946 г. стр. 156].}, только что возвратившийся из Пекина и привезший нам письма и газеты, обязательно высланные из посольства. Балдын Сорджи попрежнему состоит доверенным лицом у местных князей; он немного постарел, но все-таки энергичен, как и в былое время. Между прочим, Сорджи сообщил нам, что несколько лет тому назад в северо-восточном углу Ала-шаня, в местности Чаджин-тохой, на левом берегу Желтой реки, поселились трое миссионеров. Двое из них приезжали в Дынь-юань-ин и жили здесь около года. Зная хорошо китайский язык, они часто беседовали с Балдын-Сорджи об истинах религии; но, сколько мы могли заметить, лама не вынес из этих бесед даже смутных понятий о сущности христианства. Охотников креститься в ала-шанском городе также не нашлось; между тем в Чаджин-тохое число прозелитов(168), по словам того же Сорджи, доходит до 300 человек, хотя крестятся почти исключительно из-за материальных выгод.
   Алашанские князья. По смерти старого алашанского вана, последовавшей в 1877 году, его место занял старший сын Ария; средний. Сия, пожалован гуном, т. е. князем шестой степени; младший, попрежнему, остался гыгеном {Прежние наши сведения о князьях Ала-шаня см. "Монголия и страна тангутов", стр. 162-164 [в издании 1946 г. стр. 155-157].}. Все эти три князя были воспитаны своим отцом на китайский лад, так что гораздо более походят на китайцев, нежели на монголов. Старший сын, нынешний ван Ала-шаня, по наружности толстый и косой; Сия роста среднего, также толстый и пухлый, словно из теста сделанный; гыген, наоборот, худощавый, слабого сложения и, несмотря на то, что имеет уже лет под тридцать, выглядит совершенным мальчиком.
   Ван правит Ала-шанем; братья ему помогают. Вернее, однако, что ни один из князей ничего не делает; жизнь ведут праздную и только часто ссорятся друг с другом. Впрочем, общая забота алашанских князей заключается в том, чтобы, правдой и неправдой, возможно больше вытянуть с своих подданных. Ради этого помимо податей в казну вана поступают различные сборы как деньгами, так и скотом; нередко князья прямо отнимают у монголов хороших верблюдов и лошадей, возвращая взамен плохих животных. Притом ван открыл значительный для себя источник дохода, раздавая за деньги своим подданным мелкие чины, которыми нередко украшаются даже пастухи и слуги княжеские. За малейшую вину эти новоиспеченные чиновники опять разжалываются; затем им вновь возвращается прежний чин, а ван получает новое приношение.
   Оба других князя устраивают театральные представления, в которых участвуют сами, исполняя и женские роли; даже гыген не стыдится наряжаться женщиной и плясать перед своими верующими. В такой театр приглашаются жители Дынь-юань-ина, а также приезжие зажиточные монголы; каждый гость обязан сделать подарок деньгами, а за неимением их - продуктами или скотом.
   Вообще все три алашанских князя - выжиги и проходимцы самой первой руки. Несмотря на сделанные нами им хорошие подарки, князья, и в особенности ван, не стыдились выпрашивать через своих приближенных подарить то то, то другое. Со своими подчиненными князья обращаются грубо, деспотично, притом постоянно прибегают к шпионству. Одним словом, в этот раз нашего пребывания в г. Дынь-юань-ине алашанские князья произвели на меня неприятное, отталкивающее впечатление. Прежде, восемь лет тому назад, они были еще юношами, хотя также испорченными. Теперь же, получив в свои руки власть, эти юноши преобразились в самодуров-деспотов, каковыми являются весьма многие азиатские правители.
   Следование по северному Ала-шаню. Девять суток, проведенных нами в Дынь-юань-ине, посвящены были снаряжению на дальнейшее следование в Ургу. Путь предстоял неблизкий, более чем в тысячу верст и притом дикой срединой Гоби. По счастью, время наступало осеннее, наилучшее для переходов в пустыне. Во всяком случае необходимо было приобрести надежных животных, и мы, продав вану своих мулов {Тех самых, с которыми ходили на Желтой реке.}, наняли у того же вана 22 вьючных верблюда {При этих верблюдах погонщиками следовали шестеро монголов под надзором вашего приятеля Мукдоя.}, с платой по 12 лан за каждого до Урги. Уставшие лошади также были сбыты и заменены новыми; только три верблюда-ветерана, остаток зайсанского каравана, опять поплелись с нами.
   Утром 2 сентября мы выступили из Дынь-юань-ина и на четвертом переходе ночевали возле соленого озера Джаратай-дабасу, отстоящего на сотню верст от алашанского города. Местность по пути была, как и прежде: волнистые площади солончаковой глины или сыпучие пески, местами поросшие саксаулом. В нынешнее лето в северном Ала-шане вовсе не падало дождей; поэтому погибла и скудная травянистая растительность пустыни. Погода, несмотря на сентябрь, стояла теперь жаркая {До ,5° в тени в 1 час пополудни.}; не холодно было и по ночам.
   Джаратай-дабасу имеет около 50 верст в окружности и лежит на абсолютной высоте 3 600 футов {По новому барометрическому измерению; прежнее определение точкой кипенья воды дало 3 100 футов.}, следовательно представляет самое низкое место во всей исследованной части Ала-шаня. Превосходная осадочная соль залегает пластом от 2 до 6 футов толщиной; ее разработка производится в ничтожных размерах и составляет монополию алашанского князя {Более подробно об описываемом озере см. "Монголия и страна тангутов", стр. 118 [в издании 1946 г. стр. 168].}.
   Северней Джаратай-дабасу местность становится, сколько кажется, еще бесплодней: всюду песок или соленая глина, а по ним саксаул, хармык, бударгана - и только. Ближе к горам Хан-ула мало даже и этих прелестей. Тем не менее, как здесь, так и ранее по северному Ала-шаню нам нередко встречались стойбища монголов; их верблюды и бараны (другого скота нет) довольствуются лишь саксаулом и бударганой. Смотря на таких злосчастных кочевников, невольно думалось: где же нельзя жить человеку, если он может проводить весь век в подобной пустыне? Тем не менее, люди здесь живут и, быть может, чувствуют себя счастливыми.
   Миновав колодец Боро-сончжи, возле которого, заблудившись, мы чуть было не погибли в июле 1873 года {"Монголия и страна тангутов", стр. 370-372 [в издании 2946 г. стр. 296-297].}, и ключ Хара-моритэ, где мы стояли десять суток в октябре 1871 года по случаю серьезной болезни тогдашнего моего спутника М. А. Пыльцова, мы пришли на озерко Куку-нор, которое лежало верст на пять в стороне от настоящего пути нашего, но куда я нарочно свернул, чтобы передневать возле воды и поохотиться. Так и вышло. На небольшом названном озерке, имеющем версты полторы в окружности и местами поросшем возле берега тростником, держались пролетные лебеди, гуси и множество уток. Охота наша была очень удачна; тем более, что усталым пролетным птицам некуда было улететь и они, после выстрелов, покружившись немного, снова возвращались на прежнее место.
   Следуя затем от оз. Куку-нор мимо гор Хан-ула к северу, мы перешли широкую гряду невысоких гранитных холмов, которыми здесь расплывается хребет Хара-нарин-ула, окаймляющий долину левого берега Хуанхэ на ее северном изгибе. Абсолютное поднятие местности прибавилось лишь на 400 футов, тогда как в средней части Хара-нарин-ула разница абсолютных высот долины Желтой реки и плато, лежащего по северную сторону названных гор, доходит до 2 400 футов {Там же стр. 182 [или стр. 169].}.
   Невдалеке за подъемом нам встретилась по пути кумирня Баян-тухум, в которой живет до трехсот лам. Отсюда мы должны были по заранее принятому решению итти все старым путем, оставить влево, т. е. к западу от себя, дорогу, по которой обыкновенно следуют из Урги в Тибет караваны халхаских богомольцев, равно как и направляются из Ала-шаня в Ургу караваны местных монголов. Последние ездят на поклонение ургинскому кутухте или иногда возят китайский

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 326 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Жанры
  • Рассказ
  • Поэма
  • Повесть
  • Роман
  • Стихотворение
  • Эссе
  • Статья
  • Сборник рассказов
  • Сборник стихов
  • Глава
  • Пьеса
  • Басня
  • Монография
  • Трактат
  • Переписка
  • Дневник
  • Новелла
  • Миниатюра
  • Песня
  • Интервью
  • Баллада
  • Книга очерков
  • Речь
  • Очерк
  • Форма входа