Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Без определенных занятий, Страница 2

Успенский Глеб Иванович - Без определенных занятий


1 2 3 4 5 6

ь можно, покуда не спросят,- сказал писарь.- Ты видишь, делами занимаемся.
   - Это-то я вижу, а зачем бы Баранкина-то к нашей крови припускаете?
   - Какой такой крови? Что здесь за бойня? Ты видать, чей тут портрет? Смотри, брат...
   - Это все мы видим...
   - То-то помалчивай... Гостинчик!
   Настало мертвое молчание. Холодные, промерзлые до нутра люди стояли окаменелыми столбами, не шевелясь и не двигаясь ни одним членом. Глаза выражали напряженное ожидание, и толстые, налившиеся кровью жилы на худых шеях бились с горячечною скоростию...
   Писарь шумел бумагами; старшина и Баранкин, глядя в разные стороны, барабанили по столу пальцами и по временам вздыхали.
   - Офицеров! - произнес, наконец, писарь.
   Офицеров выступил вперед.
   - Тебе пособия двадцать восемь рублей.
   - Благодарю покорно.
   - Погоди благодарить-то. После поблагодаришь.
   - Как угодно. Мы готовы.
   - Да взыску с тебя, - продолжал писарь,- вот ему, Баранкину, столько же.
   - Отдадим... Вы способие-то пожалуйте нам... Вы сначала дайте, что нам следует, а потом уж и о Баранкине...
   - Вот твои деньги, - сказал старшина, держа в руках пачку денег, - видишь, что ль?
   - Да вы в руки-то потрудитесь...
   - Аль мои руки хуже твоих? Украду, что ли, я их?
   - Зачем украсть, а как сказано в бумаге отдать, так и отдать бы...
   - А вот в расписках тоже сказано отдать, а ты не отдаешь - это как?..
   - Пускай взыскивают... А способие надобно на руки...
   - Я и отдам на руки, только не тебе... Нам сказано наблюдать закон, за это нашего брата не хвалят... На, Баранкин, получи!
   Баранкин взял деньги, а писарь, показывая Офицерову расписку, оказал:
   - Вот твоя расписка, теперь ты расквитался.
   И разорвал ее.
   - Покорно благодарим! - весь зеленый от гнева, сказал Офицеров. - Благодарим, что исполняете закон... Как же, позвольте вас спросить, теперь вы Баранкину деньги отдали, а как же насчет казны? Опять выбивать будете? Из чего же теперь вы выбивать-то будете... царю-то?
   - А ты меня попроси, - сказал Баранкин. - Я, милый мой куманек, пустошь взял в аренду у господина Онегина, так, ежели на то твоя будет воля, бери под работу... Я дам. Работа легкая - косьба. Коли что - дам, перед богом.
   Офицеров молчал, но так смотрел на Баранкина, что меня мороз подирал по коже. Баранкин долго и ласково говорил о работе и о том, что готов дать денег, но Офицеров молчал как убитый... Наконец он вдруг как-то ослаб, вздохнул и, беспомощно опустив руки, сказал:
   - Н-ну, давай!.. Я... что ж... Я буду...
   - Вот и добре. Сейчас и условьице... Ну-ка, милушка!
   Писарь, к которому относились эти слова, немедленно выхватил из кучи книг, лежавших на столе, книгу условий и опытной рукой настрочил условие. За двадцать пять рублей Офицеров обязывался выкосить территорию величиной с Великобританию, обязывался кучами неустоек, подвергая себя всяким египетским казням, и в задаток получал пятнадцать рублей. Офицеров, в конце условия, приложил три креста...
   - Получай деньги, - сказал Баранкин, отсчитывая из полученных денег три пятирублевки. Но едва Офицеров протянул руку к деньгам, как Баранкин, вместо того чтобы вручить ему их, быстрым движением руки описал над столом кривую линию, вручил их старосте со словами:
   - Вот и казну-матушку почтим! Получи недоимку-то!
   - А мне-то?
   Эти слова несчастный Офицеров не произнес, а крикнул, как малое дитя, и этот тон горькой обиды - обиды, доведшей большого, рослого и немолодого мужика до того, что он почувствовал в себе беспомощность ребенка и ребячьим криком выкрикнул. слова обиды, тон этих слов - "А мне-то?" хватал за душу.
   - А мне-то что ж? - повторил Офицеров, еще более чувствуя себя беспомощным и жалким. - У мене сын помирает... Дайте, господа! в ножки вам...
   Зато старшина, писарь и Баранкин, благодаря этому детски-беспомощному состоянию Офицерова, сразу почувствовали в себе какую-то внутреннюю, или нет, прямо физическую силу, физическое спокойствие и непреклонность. Они чувствовали, что из Офицерова и всех других его товарищей, присутствовавших в комнате, "хоть веревки вей" - так все они ослабли духом.
   - А ты подумал ли, - спокойным и поучающим тоном проговорил старшина, постукивая рукою с деньгами по столу, - подумал ли ты, сколько разов я сиживал за вашего брата в холодной? И что ж! и теперича вы меня, перед праздником-то Христовым, хотите в темную упечь? а?
   - Да дай хоть что-нибудь! Господи боже мой! Ведь что ж это такое? Ведь тут уж последние способа... Царица небесная, что это такое!..
   - Иван Абрамыч (так звали старшину), - вступился Баранкин, - ты тово - помягче... Ус-ступи... Ну, хоть что-нибудь... Как-нибудь по-божьи... по-суседски!
   - Да хоть что-то-нибудь дайте - что ж это такое? Ведь это... Господи помилуй!..
   - Свиньи у тебя есть? - как бы в раздумье спросил старшина.
   - Поросенок есть, а так, чтоб свиньи, - нету!
   - Что поросенок... Мне свинина нужна... Нетели велики ли?
   - Одна нетель есть... Купи хоть нетель-то!
   - Только что именно из-за одной твоей нужды - больше ничего... два целковых дам. Получи.
   - Да прибавь хоть что-нибудь из казенного-то? Господи ты боже мой... Абрамов! Ведь, братец ты мой, на том свете есть судия...
   - Вот тебе еще трешна - и ступай-ступай.
   Офицеров взял молча пятирублевую бумажку (старшина сказал: "За нетель потом вложу свои в подати-то"), постоял, подумал и, видимо приходя в себя, проговорил:
   - Вот она, кровь-то наша где!..
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Как я очутился на дворе, на морозе - не помню; знаю только, что я как будто хотел очнуться, заглотнуть свежего воздуха; я действительно делал глубокие вдыхания и в то же время слушал, что происходит внутри волостного правления (я стоял у окна). Тихо было внутри большой комнаты; слышался только гул разговаривающих и по временам слово "кровь", произносимое на разные тоны. Минут через пять с крыльца правления спускался, после вышеописанного расчета, мужик и, надевая шапку обеими руками, шептал то же слово... Он сделал два-три шага по улице и опять сказал "кровь". Еще через пять минут выходит другой мужик, также рассчитавшись... И так - все. Они плелись по улице один за другим вялою поступью, как осенние мухи, и не знаю, каким образом всех их я вдруг увидел вместе, в маленьком жарком кабаке. Здесь уже шел громкий говор, и слово "кровь" произносилось не шопотом, а громко, во всю мочь.
   - Дурачье! - возопил в толпе находившихся в кабаке крестьян чей-то посторонний голос. - Дур-рачье!..
   - Кто ты такой? Как смеешь ругаться?
   - Это лакей чей-нибудь. Ты зачем сюда залез, лизоблюд?
   - Какой я лакей! - гордо сказал неизвестный человек весьма подозрительного вида. - Я - "уровень"!
   - Какой-такой?
   - Просто - уровень! Без всяких прочих... Умственный и нравственный.
   - Это, ребята, оборотень. Бей его!
   В волостном правлении все было кончено; все разошлись; весел ушел Баранкин, и доволен был старшина. Много накупил он по сходной цене разной живности и провизии и под рождество повезет ее на широких розвальнях в город на базар; Баранкин немедленно пустился на бойком рысачке по окрестностям скупать свинину. У писаря к празднику в кармане жилета тоже шевелилась красненькая. По удалении из волостного правления публики он откупорил бутылку водки, стоявшую за шкафом, выпил залпом три рюмки, взял лист белой бумаги и, описав пером в воздухе несколько зигзагов и кругов, как ястреб "пал" им на белую бумагу и побежал: "Во исполнение предписания, честь имею доложить, что пособие в размере роздано, в чем препровождаю расписки; равным образом, при неусыпном старании о взыскании недоимок, таковых, при нынешнем голодном времени, взыскано..."
   - Очень просто! Всем сестрам по серьгам! - заключил писарь, запечатал бумага в пакет и отправил. В губернии распечатали, прочитали и сказали:
   - Все благополучно...
   В то время, когда писарь дописал последнюю строчку, из кабака вышел пьяный Офицеров и, бия себя кулаком в грудь, бормотал, между прочим, что-то несообразное:
   - Я в-вас успокою... Вот бог свидетель, отец наш... Я сссебя не пожалею, а уж удостоверю!.. Уж да.
  

---

  
   Я проснулся.
   Открыв глаза, я увидел, что около меня стоит тот же Лиссабонский, только настоящий, живой. Он и разбудил меня.
   - Какими судьбами? - с удивлением воскликнул я, изумленный появлением Лиссабонского, которого не видал более пяти лет.
   - Разрешено! - весело улыбаясь, проговорил Лиссабонский. - Еду, брат, в деревню, в волостные писаря...
   - Зачем? - не без ужаса воскликнул я, находясь под влиянием сна.
   - Призывают... Вот погляди газету: "с нравственным и умственным уровнем". Только знаешь что... Действительно призывают, и очень часто, но почему-то не говорят о тенденции этого уровня... Ведь и у грабителя тоже есть уровень, и у всякого мракобесца. Неграбительский-то уровень позволителен ли? вот в чем вопрос... Между тем эти неграбительские течения в русской жизни и в русской мысли ведь положительно необходимы в это время, когда такой простор течениям грабительским. А главное, этого течения идей искоренить-то нельзя. Они - не выдумка, а правда, и правда именно русской жизни. Я расскажу, как они захватили меня, например. Что я? Человек без определенных занятий, ничтожная капля общественного моря. А и в капле кое-что видно любопытное.
  

---

  
   Отрывки из этих рассказов мы и хотим передать в последующих очерках.
  

II. ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

  
   Долгое время не приходилось мне возобновить с Лиссабонским разговора по поводу явлений русской жизни, возбужденных в нашем сознании странным сновидением под новый год. Однажды начавшийся было разговор был прерван появлением приятеля, предложившего отправиться на сельскохозяйственный съезд и разлакомившего нас напечатанной программой съезда, которая, как нам казалось, давала возможность искреннему человеку сказать хотя пяток искренних слов о народе. Но мы горько ошиблись. Прослушав часа три не то чтобы разговоры, а какое-то болотное "бульканье", причем слова ораторов вяло появлялись, как пузыри на болоте, беззвучно лопались, не оставляя впечатления, даже звука, мы оставили залу заседания с каким-то безжизненнейшим душевным утомлением. Когда мы шли на съезд, у нас были вопросы и интерес в разрешении их; когда мы шли со съезда, не было у нас ни вопросов, ни интересов, а было неотразимое угнетающее впечатление какого-то нездорового "бурчания", бурчания, в котором как-то коллективно слилось: бурчание гнилого болота и расстроенного желудка и еще более расстроенной мысли... Две недели после этого гипнотического сеанса не хотелось ничего читать, ни о чем думать, ничем интересоваться... Возьмешь газету и едва только встретишь что-нибудь вроде: "земельные наделы крестьян...", или "как известно, малоземелие...", или "улучшенная обработка..." - и валится из рук газета, потому что "бурчание" по всем этим "насущным" вопросам неотразимо встает в воспоминании. А тут эти бесконечные, отупляющие, даже окаменяющие вести о голоде: сегодня пишут о мальчике, который съел свою ногу перед смертью от голода, завтра о женщине, которая повесилась также от голода, а послезавтра и бесконечно изо дня в день всё новые и новые и всё более и более невероятные и отупляющие известия. Тут же, среди этих ужасов, толкутся какие-то благодетели, требующие корок на прокормление миллионных масс, решающиеся сушить их на собственный счет; тут же и Федя с Машей, пожертвовавшие два рубля, тут же и крики на безделие, и мероприятия, и звуки благородного негодования, и в конце концов надо всем этим и между всем этим то же самое "бурчание" пленной мысли и пленной энергии...
   Не только для разговоров с Лиссабонским не было ни малейшего предлога, но и охоты к нему совершенно ни малейшей не чувствовалось. В таком-то гнетущем душевном состоянии пришло мне на ум уехать на денек из Петербурга в деревню, и если я рассказываю ниже об этой поездке, так это потому только, что она до некоторой степени была причиною возбуждения некоторого интереса к продолжению разговора, начало которого рассказано в первой главе этих заметок.
   Не без чувства величайшего удовольствия очутился я в вагоне Николаевской дороги, в вечер того самого дня, когда мне пришла мысль уехать в деревню. И еще больше удовольствия испытал я, когда двинулся поезд, ибо, несмотря на то, что путь мой был недолог и удаление из Петербурга ненадолго, все же таки Петербург хотя на некоторое время уходил от меня; я на время, на несколько дней, мог позабыть его, фактически (за расстоянием и невозможностью получать газеты) должен был остаться вне ежедневных интересов петербургского дня, то есть вообще имел возможность механически облегчить свое душевное состояние. Деревня не особенно привлекала меня, но я твердо знал, что там есть кой-какие новости, новости деревенские, и хотя маленькие, но реальнейшие, и, стало быть, способные интересовать вас в самом деле, а не так только, чтобы кой-как убить время.
   В четвертом часу утра, когда еще над снежными равнинами лежит глухая, темная, непробудно-сонная ночь, я должен был оставить вагон и пересесть в сани. Выйдя из вагона на платформу станции и ища глазами ямщика, я совершенно случайно встретил знакомого крестьянского парня Мишу, лет двадцати. Оказалось, когда я подошел к нему, что он также ехал с этим же поездом, только сидел в другом вагоне.
   - Ты зачем это в деревню? - спросил я Мишу, зная, что он с двумя другими братьями жил в извозчиках в Петербурге и должен был пробыть вплоть до весенних полевых работ.
   - Да что! - с горечью самою искреннею сказал он. - Паранька намутила, подлая!
   Паранька - это была та самая девица, о которой я рассказывал прежде, что ее не выдавали замуж, оставляя в девицах из-за сельскохозяйственных интересов.
   - Что же такое случилось?
   - Самовольски с женихом убежала!
   Миша сказал это с таким ожесточением, которое меня изумило.
   - Без отца, без матери повенчалась. Чистая срамота - анафема этакая!
   - Хорош ли жених-то?
   - А пес их знает, кто он там такой... Теперича вот из-за ней...
   Миша не договорил, потому что нас обступили крестьяне, ожидавшие на холоде и в темноте ночи седоков в ближайшие деревни. Миша и я, мы сели в одни сани, так как нам было по дороге, да, кроме того, в доме Мишиных братьев я должен был взять другую лошадь, собственно уж на мызу к Ивану Ермолаевичу - таков обычай, а не необходимость. Почти всю дорогу Миша хранил глубокое молчание, да и я не расспрашивал его; все молчало кругом, и это молчание невольно, действовало на нас. И извозчик и мы ехали молча и молча думали. Я. думал о поступке Параньки, не понимая, откуда взялась у этой кроткой, терпеливой и выносливой девушки такая смелость, поистине необыкновенная...
   Семейство Горшковых, к которому принадлежали Паранька и Михайло, было одно из самых богатых, до сей минуты не делившихся семей. Часто я заглядывал к ним, так как давно уже установился обычай брать у Горшковых лошадей до мызы, хотя в этом, на самом деле, не было никакой надобности. И всякий раз, когда приходилось мне зайти к ним, было ли то рано утром, в полдень или вечером, я всегда почти заставал самовар, за которым присутствовали все наличные, не занятые работой члены семейства, и взрослые и маленькие, и все упрашивали пить чай. Все они были ласковы, постоянно говорили: еще "чашечку молочка", "хлебца" и т. д., но, несмотря на эту предупредительность, решительно не понимаю, почему в семействе этом я чувствовал крайнее стеснение. В разговорах и взаимных отношениях домочадцев чувствовалась какая-то тягостная напряженность; выходило как-то так, что не только я был чужой в этой семье, но казалось, что и все-то члены семейства как бы чужие друг другу, чувствовалось, что и между ними тоже перегородки, холодные, неискренние отношения, и что в этих якобы семейных отношениях и в этом семейном гостеприимстве слишком много (если не всё) приличия, внешнего, обиходного "обращения", которое разработано в крестьянском быту весьма обстоятельно. Знакомясь впоследствии с этой семьей и вообще с условиями крестьянской жизни, я стал убеждаться, что чувство не обмануло меня, и что в семье давно уже начался разлад, разлад коренной, и что если семья эта и продолжает держаться не делясь, то только потому, что ее держит привычка к повиновению умной, крепкой и распорядительной бабке и, главное, нерешительность кого-либо из семьян "начать". Казалось, каждый ждал, кто первый в семье начнет "бунтовать". Разлад этот, начавший проникать в семейство, как и во все русские деревни, по мере того как в деревню сделался возможным доступ заработка не исключительно земледельческого, тронул описываемое мною семейство уже довольно давно. Покуда семья эта была исключительно земледельческая, совместная общинно-семейная жизнь была всем понятна: все работают одно и то же дело, все потребляют вместе выработанный продукт, все озабочены одной и той же заботой - успешностью земледельческого труда. Все ему подчинено, и подчинение это всякому члену понятно. Всякий в лучших семьях подчинялся сознательно требованиям одного для всех труда и равного для всех благосостояния. Хотя надобно прибавить, что такие семейные организации, именующиеся, например, в славянских землях "задругами", в наших местах иной раз именовались "запряжками", причем наименование для семейных отношений также нередко брались и берутся также из сельскохозяйственного лексикона: женился - "влез в хомут", или "походи-ка в моих оглоблях", или "натрешь холку-то" и т. д. Но, конечно, были семьи полного и гармонического согласия. Одну из таких семей мы во всех подробностях опишем в особом отрывке. Возвратимся к семье Горшковых. Семейство это было, несомненно, порядочное; бабка помнила древнейшие времена крепостного права. Старший сын был в крепостной зависимости лет двадцать и лет двадцать на воле; два средних помнили эти времена очень мало, а младший, Михайло, и совсем их не помнит. Но бабка, имеющая совершенно определенный кодекс, регулирующий семейные отношения, господствует над умами неопытных односемейников, из которых почти все, не исключая и самого старшего брата, более или менее расшатаны уже в нравственных основах. Первая расшатывающая новость новых времен - это упразднение сознания рабства, принадлежности другому человеку, барину. Эта новость самая лучшая из всех, какие только ни посещали семью в последние годы; она лучшая, несмотря даже на то, что с упразднением подчиненности и сознанием "воли" тотчас же была заменена новою неудобною новостию, урезкою угодий, земли; но, повторяю, несмотря на это, она все-таки самая ободряющая человека новость. Земли стало меньше, но времени для ее обработки прибавилось, а вместе с тем получился остаток сил, прежде поглощавшийся исключительно земледельческим и своим и барским трудом. Этот остаток сил не остался праздным и немедленно же пошел в обиход. Один из средних братьев поехал в Питер в зимние легковые извозчики; другой, тоже средний, сделался лесником и стал получать жалованье, а вместе с заработками того и другого началось и разрушение стройности земледельческого семейного союза. Извозчик за пять месяцев выслал сто рублей, а лесник добыл двадцать пять. Спрашивается, на каком основании он, этот лесник, с таким неограниченным аппетитом истребляет чай и сахар, которые явно куплены на деньги извозчика? И кроме того, на каком основании истребляют этот чай все домочадцы, например старший брат, который один выпивает в течение суток до восьмидесяти чашек (все семейство выпивает в день примерно до девятисот чашек чаю с четвертью фунта сахара на всех. Вот почему, между прочим, крестьянин, покупая в лавке сахар, всегда прибавит фразу: "какого покрепче"... то есть чтоб с одним куском можно было выпить чашек пятьдесят) и который, однако, для этого сахару и чаю не ударил палец о палец. В то время, когда извозчик мерз по ночам, мучился с пьяным, получал "взашей" от "жандара" где-нибудь около клуба или театра, этот старший брат преспокойно лежал на брюхе на печке и рассказывал небылицу о том, как двадцать семь медведей, на его глазах, прошли в Тихвин на переселение с детьми и никого не тронули. Положим, что кормились его дети, в то время как он был в отлучке, но ведь летом он сам работал, и они ели не чужое. Единственно, что заставляло извозчика терпеть, это то, что лошадь и сани куплены на общие деньги. Но уже он терпел. Терпел он год и два, но уже давно задумывался, высчитывал, сколько перешло "своих" денег, а в то же время за ним стали "замечать", что малый норовит "скрыть" часть выручки и старается столько внести в семью, сколько, по его соображению, вносили другие; однажды его дочь, девочка, набрала ягод за лето на пятнадцать рублей (из города приезжали покупать), и он попробовал было недодать той же суммы из извозчичьей выручки. Но бабка не позволила. Другой брат, попроще, тоже стал задумываться над своим жалованьем и хотя отдавал его бабке, но тоже подумывал и высчитывал, сколько, "перешло" на старшего брата и на детей его. Вон Параньке купили платье у татарина, и явно из его денег, а Паранька дочь старшего брата; в то же время Паранька сама, выработала - драла кору ивняка - рублей пятьдесят и присвоила эти деньги себе; младший брат припомнил платье, купленное на его деньги, и когда мать этих денег не отдала, то в следующий месяц, по его счету, у него оказалось жалованье, которое именно ему принадлежит. Он передал, или от него перешло лишних за платье; Паранька с бабкой не отдали его денег, так вот он поэтому сам отымает у них свое жалованье и пропивает. Всей этой разладины невозможно изобразить во всей полноте, но в общих чертах она происходила, во-первых, от сознания почти всех младших членов семьи, что от каждого из них что-то перешло к другим, перешло мое к другому, и, во-вторых, от еще более обидного сознания, что и ко мне, к каждому из нас, перешло чужое. Эти две раздирающие спокойствие духа черты - мое и не мое - одинаково чувствовались в каждой мелочи: в куске сахару, в чашке чаю, в платке, в ситце и т. д. Николай смотрел на Алексея, думая - "мое ешь" и чувствуя, что и Алексеево тоже как бы съедено им, Николаем; точно так же и Алексей чувствовал себя неудовлетворительно: напившись чаю сколько хотелось, он хоть и икал, не стесняясь, чтоб показать, что вот, мол, напился, и напился притом "своим", но и он был не искренен, чувствуя, что есть тут в чаю, или в сахаре, или в булке, словом, где-то тут, и верней, да и обидней всего, - кажется, в желудке что-то чужое. В случаях возникавших споров дело всегда сводилось на желудок: "Аль ты у меня в брюхе смотрел?" или "В брюхе, брат, не видно, что мое, что твое". Вот именно это мое-твое, наблюдаемое всеми в каждом куске, в каждом глотке, было то, что всякий раз гнало меня из-за стола Горшковых, несмотря на их приглашения выпить чашечку. Пили они истово, молча, уставясь в блюдечки, но норовили, как мне казалось, поровну выпить, и как бы следили (конечно, не подавая виду), не перепил ли кто кого или не объел ли в чае, в сахаре. По крайней мере взоры, которые бросали они искоса друг на друга, на своих и чужих детей, - прескверные были взоры. И такая-то тягота чувствовалась во всем. Поедешь с одним братом, другой при встрече издалека узнает, много ль дал. Станешь отдавать одному из них деньги - другой непременно смотрит во все глаза и в кошелек и в руки брату; и, разумеется, такое напряженное положение не могло долго продолжаться. Вышло так, что первая забунтовала было Паранька. Оказывалось необходимым сшить для нее шерстяное платье. Все мужики долго, года полтора, упирались против этой затеи с непоколебимой энергией. Миллион раз, не меньше, было доказано им и бабкой, и другими женщинами, и самой Паранькой, которая рыдала горючими слезами множество зимних вечеров, что Паранькиных денег перешло на мужиков больше ста рублей, - упирались мужики, поистине, по-бычачьи. Наконец стала рыдать и бабка - тогда решились сшить ей платье. Отправили сначала старшего брата "разузнать цены" и вообще узнать, в чем тут дело и во что обойдется, и тот почему-то надумал ехать на пристань верст за двадцать пять. Взял лошадям овса и сена и проездил двое суток, причем он советовался с кузнецом, коновалом и ходил по лавкам, но ничего не узнал, не знал, как спросить, и воротился ни с чем. Чтоб не охладить решимость братьев, Паранька стала реветь с той самой минуты, как решено было сшить ей платье. Этими слезами она не давала покою мужикам, и, благодаря ее усилиям, при полнейшей неохоте, а главное, при полном незнакомстве с этими делами, вслед за старшим братом поехали оба середние брата, и тоже на пристань, где лесопильный завод, а стало быть, народ. Братья также путём ничего не узнали, но приехали с убеждением, что надо послать баб, по возможности старух. Паранька не давала покоя слезами. Старухи поехали и воротились через два дня в полном испуге: меньше как за сорок целковых никто и думать не берется о платье... Тут все - и братья, и жены, и даже Паранька как бы поняли, что дело это невозможное, но бог спас Парасковью. Какой-то солдат, будучи на пристани, слышал разговоры горшковских баб о платье, понял их беспомощность и дал знать в драгунский штаб, что под Новгородом, верст за сорок от деревни, где жила Парасковья. В штабе нашлась какая-то портниха, которая, воспользовавшись случаем (какой-то офицер перевозил в Петербург рояль), увязалась с ямщиком и на рояле приехала к Парасковье. Вот эта-то солдатка и поставила все дело на новую ногу. По ее словам, все будет дешево и хорошо; опять начались разъезды, причем одного овса лошадям стравили больше трех кулей - по семи рублей куль, да солдатке на чае, на сахаре и на водке в течение шести недель, покуда шили, и кроили, и перепарывали - извели бог знает сколько денег, так что когда платье было, наконец, готово и братья сосчитали всё, то оказалось, что можно было бы купить два сруба двенадцатиаршинных и в семнадцать звен каждый. Солдатка утащила какие-то остатки, за которыми тоже гоняли лошадей с бабами, и платье, кроме того, вышло ни на что не похоже. Впоследствии Паранька неусыпными трудами, а главное "утайками" денег, сшила себе шелковое платье в Новегороде, купила "казак" и пальто и хранила эти вещи в чужом доме. Вслед за Паранькой начал бунтоваться середний брат, извозчик; он стал требовать, чтобы его держали "на отчете", то есть чтоб положили с него определенную сумму денег в год, а он выручит или не выручит - отдай. Он основывал это требование на том, что лошадь и сани окуплены давным-давно. Но точно ли они окуплены? Вот тут и пошли аргументы вроде того, что "ты глядел, мол, мне в брюхо, твое там али мое". Но первый отделился Алексей лесник, и отделился вернее потому, что искреннее всех и чаще всех чувствовал тяжесть чужого, которое переходит ему. Свое, что лишнее, он аккуратно пропивал, чтоб оно никому не доставалось, не так, как Николай, который утаивал, но, отрезвившись, не мог не сознавать, что едал он и чужое. Для того чтобы решиться на раздел, он стал пьянствовать, как говорится, "не судом", пропил семьдесят рублей - все годовое жалованье, допился до драки, орал бог весть что, и только поэтому мог оторвать себя от семьи, от привычки к ней. В трезвом виде он не мог бы вести корову с отцовского двора, вести своих ребят, лошадь, тащить сани и т. д. Он пьянствовал до того, что валялся, подобрал себе компанию пьяниц и с ними-то кое-как "разорвался" с родной семьей, перейдя в небольшой домик, принадлежавший семейству Горшковых и выстроенный ими лет десять назад после пожара. Они все жили в этом доме, покуда строился большой дом. После того как отделился Алексей, брат извозчик приехал в деревню, а на свое место послал младшего брата Михаилу. Это было нынешней осенью, и вот теперь не проездил Михайло и двух месяцев, как в доме случилась новая история, убежала Паранька, и его требуют домой, а брат Николай (извозчик) опять возвращается в извоз. Почему требуют Михаилу? Почему Михайло зол на Параньку, чем она ему повредила? Все эти вопросы были для меня загадкой... А главное, я не мог понять, отчего Миша так необыкновенно зол на Парасковью. Это был юноша, красивый, добрый паренек, а теперь я не узнал его - уж на станции он показался мне жестоким, и жестоким как-то дико, ибо нападал на Параньку за "самовольство" - точно старый, выживший из ума деспот; но дорогою он меня совсем поразил. Мы ехали молча большую часть дороги; я даже думал, что Михайло заснул, но он, оказалось, бодрствовал, а по мере приближения к деревне стал что-то поговаривать про себя, и вдруг заговорил:
   - Как бы только платья ей не отдали... Как приеду, первым долгом отыму ейное платье... Дрянь паршивая!..
   - Это ты Парасковью все бранишь?
   - Как же ее, дьявола, не бранить-то? Я сам ей, подлячке, помогал, дурак был, одежу-то в людях хоронить, а она вон что... В жисть не расстанусь, а уж отыму ейные платья... Шелковое, да шерстяное, да казак, все отыму! На клочья разорву, а не дам... Псовка экая!
   Михайло был так зол, что разговаривать с ним не было никакой охоты.
   Не буду рассказывать о тех деревенских новостях, которые поведал мне Иван Ермолаевич; едва ли они будут интересны читателю: волки съели без остатка двух собак, две коровы разрешились от бремени, причем телята получились "все в отца" (последние слова "все в отца" Иван Ермолаевич произнес с истинным умилением) и т. д. Возвращусь к истории Михаилы, который, согласно уговору, должен был приехать за мной с вечера, чтобы ночевать в пустом доме, а утром ехать на станцию.
   Вечером Михайло приехал. Разговаривая за чаем о том, о сем, мы, наконец, коснулись и поступка Параньки.
   - Что ж, - спросил Михаилу Иван Ермолаевич, - одежу-то Паранька увезла, аль отобрали?
   - Отобрали... Успели... Только что бурнус успела ухватить.
   - Увезла-таки бурнус-то?
   - Увезла, - угрюмо опустив глаза в блюдечко с чаем, проговорил Миша как-то отрывисто.
   - Тебя-то зачем из Питера выписали? - спросил Иван Ермолаевич.
   Этот вопрос мгновенно расшевелил Михаилу. Глаза его загорелись, и он с сильным гневом и раздражением произнес:
   - То-то, вот Паранька-то, поскуда, подвела меня под смерть, чисто под топор. Теперича выписали меня - женись! Мясоеду осталось мало - успевай! Хлопочут теперь насчет невесты, ищут... Ведь у нас, сам знаешь, семейка-то не маленькая; ежели хоть месяц без работницы останутся, так и то разор. Одной скотины, коров восемь голов, да телят, да овец, лошадей четыре... Вот и надобно жениться...
   - А работницу нанять?
   - Работницу? По нашему семейству работницу найти нельзя... да и кто будет деньги платить? У нас работница не может, потому семья громадная - никаких денег не возьмет... Тут надобен свой человек. Вот теперича они и разыскивают невесту... Чтоб она вместо Параньки орудовала... Ведь вот что она натворила, дубина безобразная... Ну, да и ей счастья не будет... Оно хоть и по любви, полюбовно вышло, а тоже и в жениховой семье не сладко ей будет... Ведь жених-то тоже любит, любит, а тоже на Параньку позарился из-за работы... Работница она - настоящая... это верно, а у него в семье четыре тетки, вот на них и будет работать... Пущай... Кабы послухала, что говорили - взять мужика в дом, али бы погодить замуж-то, покуда подрастут наши свои девки, ан бы... А теперь вот, бог ее знает какую-такую жену мне приспособствуют... Уж наверно, чтоб бессловесную, вот как Алексею присодействовали... Свинья какая! У меня, может, у самого тоже любовь-то есть... А теперь вон - накось - скотина, говорят, не поена два дня, так и женись неведомо на ком... Тоже ведь не весьма приятно из-за теленка или там из-за овец на всю жизнь с идолом с каким связаться...
   Из дальнейших разговоров с Михайлой оказалось, что у него действительно существует в Петербурге привязанность. С год тому назад познакомился он с няней одних господ, живших поблизости на даче: Он перевозил ей вещи. Няня эта оказалась крестьянкой той же губернии, что и Михайло, и притом из деревни, весьма недалеко отстоящей от деревни Михаилы. Няня эта была девица старше Михаилы лет на восемь, но она понравилась ему и лицом, и поведением, и положением в семье. Семья ее состояла только из отца и матери. Девушка, которую любил Михайло, с пятнадцати лет служила в Петербурге в людях, отдавая решительно все родителю. Она до того свято исполняла эту обязанность - "отдавать все" в деревню, что едва ли и знала какую-нибудь другую. Был в ее жизни один эпизод, который всякого другого, не столь искренно и глубоко понимавшего свою "обязанность", мог бы разбить и обессилить: после шести или семи лет работы в Петербурге отец ее, на ее деньги, отлично обстроился, прикупил скотины и стал жить порядочно; он даже стал звать дочь домой, полагая взять ей мужа "во двор", - и вдруг сгорел и дом и все имущество. Отец в отчаянии стал пьянствовать, и в один из таких загулов от кабака, в котором он шумел далеко за полночь, воры угнали лошадей, которые так и пропали бесследно. На беду, дом, стоивший не одну сотню рублей, был застрахован только в пятьдесят, чтоб "меньше платить страховки". Дочь, намеревавшаяся оставить Питер и опять взяться за крестьянство, должна была остаться и снова начала труднейшее дело устройства вконец расстроенной семьи. В то время, когда познакомилась она с Михайлой, отец и мать ее были снова устроены, снова у них был и дом и скот, снова все у них поправилось и пошло в ход и снова отец звал ее опять домой, говоря, что умри он со старухой, дядья отымут дом, выстроенный на трудовые деньги племянницы. Вот почему она и заинтересовала Михаилу. Сундук, который он перевозил, также играл некоторую роль в благоприятном впечатлении, которое производила на него няня. Он был тяжел и велик, и много было в нем имущества. Но не это пленило, главным образом, Михайлу в Авдотье (так звали девушку); пленили его кротость ее и удивительное терпение. Столько работать, как она, и не роптать - вещь достойная уважения. Сойтись с такой кроткой и работящей, к тому же грамотной и не забывшей крестьянства женщиной для Михаилы казалось большим счастьем. Она ему сочувствовала и любила его, он ей нравился. Женясь, они были бы полными хозяевами и начали бы хозяйствовать, никому не одолжаясь. Михайло и его невеста частенько подумывали об этом, толковали о том, как выписаться из общества, много ли это станет и т. д. И вот оказывается, что от всего этого надобно отказаться, жениться "к спеху", потому что некому поить телят и потому что мясоед короток, жениться бог весть на ком.
   - Ведь вот что она, подлая, сделала! - заключил Михайло свой рассказ и свою исповедь.
   И нельзя не сознаться, что негодование на Параньку Михаилы было вполне объяснимо, понятно и до некоторой степени извинительно.
   - Погодить бы ей надоть, покуда девки-то подрастут... - сказал Иван Ермолаевич.
   - Про что ж я-то говорю. Я про то и говорю... Кабы погодила-то, нешто бы так-то вышло... Идол этакой! Авось бы, кажется, нечего бояться, не осталась бы в девках, такие работницы не остаются в девках... Такую всякий возьмет... Нет вот!.. Да еще как... Прямо с вечеринки... Баушка говорит: прямо, говорит, как была одета на вечеринке, так и села в сани к жениху. - Что ты, мол, Парасковья? Куда? А она - "не век же мне с вами маяться"... Полушубок у жениха-то был припасен. Так и уехали... А наутро повенчались... Баушка-то говорит: я, говорит, так и обмерла... Стою на крыльце, гляжу, вижу, что Паранька уезжает, а ничего не соображу... Только как начали телята реветь, непоенные, тут только я очувствовалась... Думаю: "ах ты, каторжная, что сделала..."
   - Да, вам трудно... - сказал Иван Ермолаевич с глубоким вздохом. - Велики ли девки-то у вас остались?
   - Да самой-то старшей одиннадцать двенадцатый, а прочие все ниже...
   - А скотины много ли?
   - Телят сейчас штуки четыре ..
   И Михайло стал высчитывать количество скота.
   - Да! - сказал Иван Ермолаевич решительно. - Не справиться... Надо бабу. Какую невесту-то сватают?
   - А пес их знает... Да я не покорюсь... Это уж как угодно.
   Долго шли между нами разговоры о Михаиле и его деле, и, несмотря на то, что в разговоре этом скотина и люди, девки и телята перемешивались в одну какую-то странную массу, невольно всем становилось ясным истинно драматическое положение Михаилы. Не покорись он - расстроит целую семью, возьмет на душу грех; покорись - значит, пожертвуй собою. Сколько геройства требовали от человека эти непоенные телята!
   Утром мы оставили Ивана Ермолаевича и рано уехали сначала в деревню, а потом на станцию. В деревне зашли к бабке, повидаться. И здесь вновь должны были присутствовать при горьких и трогательных хозяйственных жалобах расстроенной Паранькою семьи.
   Грустно покачивая головою, бабушка, видимо убитая горем раздела и самовольного брака, долго причитала на ту же драматическую тему о людях и телятах:
   - Я стара, у старшей невестки пятый год болят ноги, плохо ходит... Эта вот девка - еще малёнька, не осилить ей... Скотина ревет... Ни воды достать, ни замесить - нет человека! Ах ты господи, батюшка владыко... - и т. д.
   Скучно было слушать это, ужасно скучно.
   Уходя, столкнулись на крыльце с отделившимся Алексеем и должны были зайти к нему. Алексей, встретивши нас, был под хмельком, и вместе с ним присутствовал товарищ, столяр, тоже под хмельком. Дело в том, что Алексей устраивался, а столяр его устраивал, делал ему лавки, шкафчик для посуды, и в разговорах об этом устройстве непременно участвовала водка. Разговоры поэтому, даже о шкафчике, шли душевнейшие. Алексей, человек почти сорокалетний, был не то чтобы рад своей самостоятельности, но, как дитя, в буквальном смысле как ребенок, был поглощен своим новым положением, в котором он "все сам". Он поминутно прибавлял почти к каждому слову два слова о том, что теперь, мол, все сам, "все свое", "нельзя", "все надо". И так как средств у него на это "все" не было, то покуда дело устроения шло в разговорах и преимущественно в питии с приятелями водки, питии, быть может, необходимом для поддержания бодрости духа, ибо дело Алексея было, в самом деле, труднейшее. Теперь все надо добыть самому, от пищи до сапога и кнута. Жена Алексея понимала всю тяжесть предстоящего ей жития и во время нашего посещения только и говорила, что об этих тягостях: теперь сама и за детьми, и за скотиной, и в поле, и в доме; обо всем сама думай, сама шей, сама стряпай, мой и т. д. Не менее часто, чем выражение Алексея "теперь все сам", жена его употребляла другое: "...вот продадим теленочка - бог даст справимся!" Этот же теленочек частенько поминался и Алексеем в разговорах его с столяром, лавочником... словом, со всеми, с кем заставляло сталкиваться его новое положение, новая забота и нужда... Везде, при заказе шкафика, при питье водки, в лавке при покупке кнута, соли и т. д., везде теленочек играл роль плательщика, везде на его продажу указывалось как на расплату... Видел я этого теленочка, на которого возлагали столько надежд и который должен удовлетворить такой массе нужд нарождающегося Алексеева хозяйства... И скучно стало мне и боязно за судьбу Алексеевой семьи.
  

III. ЛИССАБОНСКИЙ РАЗГЛАГОЛЬСТВУЕТ

  
   Незначительная отлучка из Петербурга, как уже сказано мною выше, дала мне возможность возобновить с Лиссабонским прерванный разговор. Свидевшись, по приезде, с Лиссабонским, я рассказал ему о своей поездке, о Михайле и Алексее. История Михайлы заинтересовала его.
   - Кстати, - сказал он, выслушав меня, - у меня есть одна вещица, весьма подходящая к такого рода явлениям...- Говоря это, Лиссабонский порылся в боковом кармане своего сюртука и вытащил оттуда небольшой сверток бумаги. Развернув его, он вынул оттуда кусок какого-то странного продукта. Серого, пепельного цвета продукт был легок, как пемза, но плотен, как самый крепкий камень.
   - Что это такое?
   - Это хлеб. Такой хлеб едят в самарских благословенных палестинах.
   Много раз видел я эти редкостные экземпляры продуктов, заменяющих пищу, но такого, как тот, который был в руках у Лиссабонского, я еще не видал, и, несмотря на то, что продукт был действительно ужасен, он, как и экземпляры, прежде мною виденные, как-то не потряс меня нравственно. Не знаю почему, но, глядя на такой хлеб, почему-то начинаешь чувствовать как бы отупление и мысли и чувства, вероятно потому, что воображение отказывается представить себе человека, который бы в самом деле мог считать это хлебом...
   - Какое же отношение, - спросил я Лиссабонского,- этот камень или это дерево имеют к истории Михайлы или Алексея?..
   - Самое непосредственное отношение и самую теснейшую связь. Если ты хочешь понять эту связь, то необходимо смотреть на этот кусок дерева или камня, заменяющего хлеб, не с точки зрения малоземелия или неурожая и так далее, а, так сказать, с точки зрения нравственного состояния народной души. Этот ужасный кусок ужасен, главным образом, только в психологическом смысле... Это (он взял кусок и подержал его перед своими глазами) - психология, это душа народная, придавленная, забитая, испуганная... Это приниженная народная мысль, это - сердце без надежды, это - потеря веры в человека, в человеческое право, утрата представления о том, что человек имеет право жизни... Посмотри, разгляди внимательнее этот психологический камень: сколько надо потратить усилия мысли на та, чтобы создать его; ведь тут, вот видишь, есть какие-то зелененькие крапинки - это лебеда, вот здесь что-то желтеет, вероятно солома... Тут вот что-то вылезает наружу, как кажется, щепка... Словом, это... изобретение! Ведь тут надо было думать, приготовлять, запасать заблаговременно згу лебеду и эту солому, и, наконец, эту щепку надо было довести, также при помощи усилия мысли, до такой степени внешнего вида, чтобы она, по возможности, утратила оскорбительный вид щепки, употребляемой в пищу. Теперь, представь ты себе нравственное состояние человека, который поставлен в необходимость тратить свою мысль на подобные изобретения... Ведь для того, чтобы изобретать это (а это - "изобретение",- повторил Лиссабонский настойчиво), надобно чувствовать себя на необитаемом, пустынном острове: кругом голые камни и хищные звери, и нет живого человека. Не на кого понадеяться, не у кого спросить помощи, не от кого ждать участия, а приходится сосредоточивать все усилия мысли на том, чтобы как-нибудь влачить безнадежное, холодное, безучастное существование, влачить, не видя впереди ничего, кроме смерти... А между тем посмотри-ка ты вот на эту карту (он указал руко

Другие авторы
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Новоселов Н. А.
  • Козлов Петр Кузьмич
  • Метерлинк Морис
  • Шпажинский Ипполит Васильевич
  • К. Р.
  • Гауф Вильгельм
  • Домашнев Сергей Герасимович
  • Бестужев Александр Феодосьевич
  • Бибиков Петр Алексеевич
  • Другие произведения
  • Байрон Джордж Гордон - Чайльд Гарольд
  • Волков Федор Григорьевич - Ты проходишь мимо кельи, дорогая...
  • Сологуб Федор - Теофиль Готье. Двойственный рыцарь
  • Андреев Леонид Николаевич - Иго войны
  • Успенский Николай Васильевич - Д. В. Григорович
  • Некрасов Николай Алексеевич - Шамиль в Париже и Шамиль поближе Е. Вердеревского и Н. Дункель-Веллинга
  • Погодин Михаил Петрович - Петр Первый и национальное органическое развитие
  • Одоевский Владимир Федорович - Езда по московским улицам
  • Грин Александр - Золотая цепь
  • Головнин Василий Михайлович - Описание примечательных кораблекрушений, претерпенных русскими мореплавателями
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 244 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа