Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Без определенных занятий, Страница 6

Успенский Глеб Иванович - Без определенных занятий


1 2 3 4 5 6

, рабской зависимости. Что такое крепость? рабство?.. На эти вопросы мне ответила книжка, сразу осветившая то, что я множество раз имел перед глазами, но чего я не понимал. Книжка научила меня понимать, что событие совершилось во имя справедливости, что хоть и жаль, что разоряются, что жаль плачущих, нищающих, идущих по миру, жаль всех, кто дышал и жил рабским трудом и около рабского труда, но что делать! Это - жертвы необходимые и, сравнительно с массой, для которой совершен акт высочайшей справедливости, ничтожные.
   Таким образом, идеи "свободы" и "народного блага" не выдуманы мною, или, вернее, нами, Лиссабонскими, в минуты праздности, а сами пришли к нам, "помимо нашей воли" стали обязательными, и не только для нас, молодых подростков, но для всего общества поголовно; и для друзей освободительных идей и для врагов они, идеи эти, сделались обязательными. Человек, который сегодня крестился в водах Днепра, должен был, помимо желания, помимо привычки, осваиваться с обязательной, новой для него христианской идеей. Он уже не мог смотреть назад, он должен был всматриваться в новое будущее, волей-неволей должен был переиначивать весь обиход своей жизни на новый образец, сообразно новой, обязательной для него идее. Такое огромное событие, как освобождение миллионов от крепостной зависимости, точно так же обязывало проникаться не старыми крепостными идеями - уже потому, что они стали старыми, отошли, остались назади, - а новыми, совершенно противоположными крепостной неправде, освободительными идеями, идеями блага народного, народного устроения, благополучия... Итак, вы видели, что новые идеи мы обязаны были принять, обязаны были проникнуться ими, и если тронулись, как говорится, "в народ", то не с злостными намерениями и не по прихоти или фанаберии, а потому же, почему весною тают снега, тронулись, "гонимы вешними лучами" новых, обязательных для всего русского народа освободительных идей... Да, государи мои, мы потому пошли к народу, что были гонимы благотворными лучами, как солнце, огромного события, освобождения... Если это - вина, то уж никак не наша.
   Таким образом, акт освобождения создал задачу молодого поколения, наложил на него обязанности, и притом с совершенно определенной тенденцией: народ, вчера крепостной и раб, сегодня стал свободным человеком; следовательно, надо работать с ним и для него. Кто же и что в обществе, которое только вчера стало в совершенно новые условия, могло разрешить обязательную для нас задачу? Кто мог ответить на вопрос: как и что делать в народе и для народа? Очевидно, что у общества, то есть решительно ни у одного человека во всем русском обществе, не было опыта, который бы пригодился в новых условиях. Разве крепостники могли ответить на вопрос: что нужно делать теперь, когда и их самих сдали в архив? Разумеется, нет; и, разумеется, надо было учиться и почерпать знания в другом месте, у других людей; и вот явились опять книжки, почему-то столь проклинаемые, книжки иностранные. Огромный опыт европейской жизни, установившейся в известных формах, решительно мог и должен был дать указания для миллионной массы, только что призванной к жизни, мог дать указания хотя бы относительно только того, чего не нужно делать, чего надо бояться делать, чего не надо допускать... Не знаю, как кто, только я руководствовался именно этими соображениями. Да, наконец, разве не опыт европейской жизни привел к простому, мирному, заблаговременному, так сказать, освобождению крестьян, вместо того чтобы дожидаться того же освобождения в другой форме? Не велика беда, стало быть, и в том, что мы, Лиссабонские, тронулись в путь, начитавшись иностранных книжек... своих-то ведь не было, и никто из "своих" не знал, что надобно делать, а делать, как мы видели, надобно было новое дело...
   Итак, повинуясь обязательному, для всего русского общества новому, совершенно новому направлению мыслей и задач, не выдуманных мною, не вычитанных в иностранных книжках, а прямо, логически и неизбежно вытекавших из новых условий, в которые стала миллионная масса народа, я и пошел в деревню. Деятельность моя в деревне если и страдала множеством недостатков, то неопытность и новизна могут служить для меня, Лиссабонского, большим оправданием. Между прочим, меня самого много раз мучил один весьма крупный недостаток в этой деятельности, именно какая-то казенная сухость, какая-то канцелярщина и канцелярская узость, в которую я облекал так называемые благотворные идеи. Но и это да будет мне прощено на том основании, что необузданной канцелярщиной укреплялись также и неблаготворные идеи, что повсюду, вместо "общественного дела", свирепствовала "общественная канцелярщина". Но, несмотря на неопытность, незнание народной жизни, сухость и казенщину форм деятельности, сущность этой деятельности, несомненно, соответствовала духу нового времени. Раздумывая теперь об этом, я поражаюсь той огромной неприготовленностью русского общества к восприятию новых идей, которая дала возможность заподозрить мою скромнейшую из скромных деятельность в деревне, а главное, не догадаться, не видеть, не узнать в этой деятельности той же самой тенденции, которая лежала в основании великого события - освобождения.
   Да, повторяю, я преследовал в деревне, в мелких деревенских общественных отношениях, ту же самую тенденцию, которая в огромных размерах выразилась в освобождении миллионов крепостных людей. Ту же новую, освободительную тенденцию я старался, по мере своих скромных сил, применить, а главное, отстоять в глухой далекой деревне; я старался не дать ее в обиду в маленьких, мелочных деревенских общественных отношениях, словом, повторяю, я в крошечных размерах делал в деревне то, что человек, облеченный высшей властью, делает в огромных размерах в высшем государственном учреждении. Теперь уже не тайна, каких трудов, какой борьбы стоило лучшим русским людям отстоять справедливейшую, человечнейшую освободительную идею в высших учреждениях. Сколько было врагов, сколько недоброжелателей, и все это надо было побороть, победить, чтобы добиться права совершить справедливейшее дело! А в деревне, куда я пошел, разве нет таких же самых врагов, хотя там и не сановники, а люди в полушубках? Разве в деревне нет охотников властвовать над слабым, пользуясь нуждой, бедностью? Разве в деревне нет врагов справедливости, разве здесь нет деспотов, мироедов, "живорезов" и прочих бесчисленных типов человекообразных хищников? Разве в деревне муж не дерет жену за косу, не колотит до полусмерти сына, "потому - глава"? Разве нет в деревне бедных, нищих, беспомощных, и, с другой стороны, разве там нет воров, грабителей, людей легкой наживы, ростовщиков, ханжей, и т. д., и т. д. Увы! к несчастию, всё есть, всё налицо! Вот, кажется, уж какой ничтожный поступок совершил я, привезя бесплатную оспу, а и то сколько разных мнений в одной и той же деревне: одни прямо говорят: "худо", "дурно, милостивый государь"; а другие также прямо восклицают: "ловко!" Очевидно, есть и партии, есть и мнения об общественных задачах и отношениях, совершенно различные, друг с другом совершенно не согласные. Кому же, которой из них должен был я потрафлять, говоря крестьянским языком? Да, разумеется, той же самой, которой "потрафляли" высшие деятели, освобождая крестьян. Не рабовладельцам, не крепостникам, не хищникам потрафляли они, а не дали в обиду тех, кого эти хищники эксплуатировали, кем пользовались, кого гнели... Точь-в-точь то же, как "две капли воды", делал и я в деревне в те краткие мгновения, в которые я имел огромное счастие держать в моих руках какое-нибудь деревенское дело... Я препятствовал тому, чтобы вот этот мироед, ростовщик не выпил из мужиков кровь, как пьет паук. Я препятствовал несправедливейшим сделкам "сильных" деревенских воротил с опоенными водкой мужиками; я тщательно смотрел за мужицкой копейкой, не давая ее расхищать, не давая "насиживать" воротилам на мужицкую шею тысячи кровных рублей... Я ратовал против подкупа на суде, против подкупа на выборах, против водки во всех тех случаях, где должна быть строгая, трезвая правда... Словом, я точь-в-точь делал то самое, что крупные деятели делали в высших сферах. Крупную монету я разменял на гривенники, как и потребно в деревенском обиходе...
   И меня выгнали из деревни как врага! Не буду распространяться об этом печальном (да, печальном, горьком) недоразумении, обращу внимание читателя на результаты этого недоразумения, обнаруживающиеся теперь. Недалеко ходить за примерами - сенаторская ревизия на каждом шагу доказывает, что новое дело едва ли не погублено старыми руками. Чего ни коснитесь: вот вам новый деревенский суд - подкуп, водка, пиво, своекорыстие... вот вам общественная касса - все расхищено, растащено, истрачено на частные потребности: один открыл на эти деньги кабак, другой - лавку... Личная месть - за водку и подкуп сажает правого в темную, сечет, а виноватый жив, здоров и процветает... И везде, на каждом шагу, нет признака присутствия человека, который бы в новых учреждениях поддерживал, отстаивал новую, справедливую идею этих учреждений... Этот человек мог быть только я, Лиссабонский, только такие, как я, люди, то есть люди, рожденные на рубеже новой русской жизни, окрещенные и осененные в лучшую юношескую пору жизни новыми благотворными идеями, принявшие эти идеи всем сердцем, со всею искренностью, со всем жаром самоотвержения и бескорыстия. Но нас выгнали оттуда; с позором выгнали. За то, что было потом - не я, Лиссабонский, ответчик. Не успев даже прикоснуться к делу, я уже подвергся остракизму. Меня только и делали, что наказывали... Я давно уже человек без определенных занятий. Я не знаю, как, что и почему. А теперь, когда я слышу поминутно разговор о палке, когда я убеждаюсь, что разговоры эти далеко не пустые, что этой палкой хотят разобраться в путанице, тягостной и ненужной, я и совсем никуда не гожусь; и все это не по мне, и слишком грубо, жестко, и глупо, и обидно, до крови обидно!.. И вижу я, что не остается мне ничего иного, как пожалеть о прошлом, вздохнуть о нем и, сказав себе: "да будет воля твоя!", уйти куда-нибудь... Куда глаза глядят... Я измучен, я болен... Я не могу ничего... Я... словом, я... куда-нибудь..."
  

---

  
   На этом оканчиваются отрывки из записок и писем Лиссабонского. Где он и что с ним - мне неизвестно.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Печатаются по тексту "Отечественных записок", 1881, I, III, IV, VI и VIII.
   После опубликования очерков в журнале цикл при жизни писателя перепечатывался четыре раза: почти без всякого изменения в сборнике "Деревенская неурядица" (т. III, 1882; было изменено несколько заглавие: "Из записок человека "без определенных занятий") и во всех трех прижизненных Собраниях сочинений, где состав и содержание цикла были сильно сокращены и изменены. Эти сокращения и изменения были вызваны сложными общественно-политическими обстоятельствами, в условиях которых создавались, а потом переиздавались очерки Успенского.
   Цикл "Без определенных занятий" писался в период, связанный с событиями 1 марта 1881 года, когда народовольцами был убит царь Александр II. Если первые очерки цикла отражали общественный подъем, связанный с революционной ситуацией 1879-1880 годов (отсюда острота критики существующих отношений в "Сне под новый год"), то последовавшая затем реакция и полицейский террор заставляли смягчать картины изображаемой действительности, приспособляться к усилившемуся цензурному гнету. Но все же и в последующих очерках Успенскому удавалось сказать многое о переживаемом периоде. В судьбе героя очерков читатель угадывал трагедию, пережитую революционным народничеством, в ряде мест очерков содержались намеки и открытые указания на голод, на разорение крестьян, на судебные процессы крестьян за "сопротивление властям". При публикации очерков в "Отечественных записках" приходилось, как это показывают сохранившиеся наборные рукописи части очерков, смягчить ряд мест, изменить заглавие очерков (так, очерк "На травке" имел первоначальное заглавие "Деревня после 1 марта"). Но все же общественный подъем начала 80-х годов позволил пройти очеркам сначала в журнале, а затем (почти без изменения) и в отдельном сборнике 1882 года, хотя при издании последнего цензура и обратила внимание в этих очерках на "крайне грустную картину все ниже и ниже падающего быта крестьянина" и на "тирады о безвинно страдающих народниках" (Дело СПБ. цензурного комитета 1881 года, No 88; Центр. гос. ист. архив в Ленинграде).
   Ко времени издания тома шестого Собрания сочинений (1884), в который включался данный цикл, политическое положение в стране существенно изменилось: реакция все более укреплялась, были закрыты "Отечественные записки", ряд прогрессивных изданий уничтожен цензурой. В этих условиях Успенский не решился включать в Собрание сочинений очерки в их первоначальном виде, и цикл "Без определенных занятий" претерпел существенные изменения: совершенно устраняется очерк "Лиссабонский разглагольствует", в других очерках сделаны значительные изъятия, последние два очерка слиты в один, причем оценочное заглавие ("Глубокая несправедливость") было снято. Таким образом, вместо первоначальных семи глав получилось пять. Так как был устранен центральный для характеристики главного лица очерк ("Лиссабонский разглагольствует"), то теряло смысл и первоначальное заглавие цикла, и Успенский заменяет его на "Очерки, рассказы, письма", подчеркивая этим разрушенность цикла. Выпущенные места касались острых политических проблем и фактов: о крестьянских процессах, самарском голоде, о растущем бюрократизме в деревенской общине, о необходимости крестьянского возмущения, задачах интеллигенции и др. Сам Успенский, объясняя в подстрочном примечании к циклу изменения, оправдывал их утратой актуальности некоторых моментов очерков. Но ясно, что это "оправдание" носило внешний и вынужденный характер, так как перечисленные проблемы и факты, конечно, не утратили своего значения ни в 1884 году, ни в более позднее время. Не решился Успенский на восстановление пропусков и в изданиях 1889 года. За прохождение через цензуру второго и третьего изданий Успенский опасался чрезвычайно: он боялся привлечь к себе внимание своим юбилеем (двадцатипятилетие литературной деятельности, отмеченное общественностью в 1887 году), его письма полны тревоги за издание. О литературе, стонущей под гнетом царской цензуры, Успенский в 1888 году в одном из писем говорил: "Она убита в самых лучших своих стремлениях и приведена к тому, что писатель, садясь за работу, думает о том, чтобы не писать так, как он думает" (Г. И. Успенский. Полн. собр. соч., т. XIV, изд. АН СССР, 1954, стр. 91). По поводу второго издания сочинений он писал Соболевскому: "Книги мои совершенно окончены печатанием... Но утверждают за достоверное, что книг моих не выпустит цензура. И не только я ничего в них не прибавил из цензурных вырезок, которые было вставил, - но, напротив, еще оборвал и урезал" (там же, стр. 196-197).
   О том, что очерки "Без определенных занятий" были "опасны" в цензурном отношении, доказывает вышеприведенный отзыв цензуры в связи с изданием 1882 года; сохранился и другой отзыв цензуры об одном из очерков этого цикла. Когда в 1898 году издательница О. Н. Попова представила в цензуру очерк "Сон под новый год" с целью напечатать его отдельным изданием в серии книжек для народа, то С.-Петербургский цензурный комитет определил: "Согласно мнению цензора, рассказ этот... как непригодный для народного чтения, к печатанию не дозволять" (Дело СПБ. цензурного комитета, 1898, No 122).
   Таким образом очевидно, что Успенский при сокращении и изменении текста цикла "Без определенных занятий" при печатании его в Собраниях сочинений был вынужден считаться с цензурными требованиями.
   Вместе с тем из сопоставления текстов журнальной и последней прижизненной редакций видно, что художественной, стилистической правки цикла Успенским не производилось (есть лишь незначительные разночтения, в основном в части пунктуации).
   Исходя из того, что при изменении текста цикла "Без определенных занятий" Успенский исключил места большого идейного и художественного значения, что эти исключения по всем данным обусловлены опасениями перед цензурой и что в остальной части текст остался без каких-либо серьезных изменений, - редакция сочла необходимым в настоящем издании избрать за основу текст первоначальной публикации цикла. По части сохранившейся рукописи восстановлены места, исключенные по цензурным требованиям, на основании рукописи и других изданий исправлены опечатки, пропуски и т. п., допущенные в журнальной публикации.
   В очерках "Без определенных занятий" нашли отражение как непосредственные наблюдения писателя, так и его знакомство с широкой русской прессой, в которой он особенно внимательно следит за материалами о деревне. В образе Лиссабонского отразились также факты движения интеллигенции "в народ". Работа в деревне в качестве волостных и сельских писарей, счетных работников, фельдшеров и т. д. была типичным явлением в практике народнического движения.
   Очерки "Без определенных занятий" были широко известны передовым кругам русских читателей. Изображенные здесь картины крестьянской жизни использовались в марксистской литературе 90-х годов. Так, Г. В. Плеханов в "Политическом социально-революционном обозрении" ("Социалист", 1899, No 1, июнь, издавался в Женеве) использует образ деревенского старшины из очерка "Своекорыстный поступок" (См. Г. В. Плеханов. Сочинения, т. III, стр. 108-109).
  
   Стр. 419. "Россия" - газета реакционно-аристократического направления, издававшаяся в 1880 году в Петербурге; далее цитируется передовая статья этой газеты от 17 ноября (No 63).
   Стр. 422. ...все куплю, сказало злато... - из стихотворения А. С. Пушкина "Золото и булат".
   - Губонин да Поляков - капиталисты-миллионеры, особенно нажившиеся на железнодорожном строительстве.
   Стр. 423. Процесс великолуцких мужиков - дело о сопротивлении властям крестьян Великолуцкого уезда при взыскании арендной платы помещику; крестьяне были введены в заблуждение неправильным землеустроительным планом и отказались платить аренду за землю, которую справедливо считали своей. Подробнее об этом процессе Успенский пишет в очерках "Крестьянин и крестьянский труд".
   - Процесс крестьян графа Бобринского. - Имеется в виду дело крестьян села Люторич Епифанского уезда Тульской губернии, доведенных до открытого возмущения вымогательством помещика, у которого крестьяне остались в полнейшей экономической зависимости и после своего "освобождения". Упоминаемый далее Фишер - управляющий имением графа Бобринского.
   Стр. 424. Закон о страховании труда, введенный Бисмарком, имел целью расколоть рабочее движение, так как страхование распространялось только на часть рабочих.
   Стр. 425. ...на фабрику Хлудова требуют солдат... - в связи со стачкой рабочих на Ярцевской мануфактуре в Смоленской губернии в сентябре 1880 года.
   Стр. 446. Паранька (Паланька), а также упоминаемый далее Иван Ермолаевич описаны в очерках "Крестьянин и крестьянский труд".
   Стр. 471. Знаком <...> обозначен пропуск, вкравшийся в первоначальную публикацию очерка.
   Стр. 483. ...словами Кулигина... - в драме А. Н. Островского "Гроза".
   Стр. 486. ...сожжена... старушка... - Речь идет о факте, имевшем место 4 февраля 1879 года в деревне Зрочеве Тихвинского уезда Новгородской губернии, где крестьянка-вдова была принята за колдунью и сожжена вместе с ее избой.
   Стр. 489. ..."забыться и заснуть"... - из стихотворения М. Ю. Лермонтова "Выхожу один я на дорогу",
   Стр. 499. ...читал Брема... - см. примечание к рассказу "Овца без стада", стр. 332.
   Стр. 500. ...монастырь... Антоние... - Антониев монастырь на берегу Волхова, основанный в 1106 году.
   Стр. 508. ...про одного... старика... - Успенский написал рассказ "Старики (Из памятной книжки)", напечатанный в "Русской мысли", 1881, No 11; впоследствии вошел в состав рассказа "Старый бурмистр".
   Стр. 518-619. "Живописное обозрение" - еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся в Петербурге.
   Стр. 523. ...крестился в водах Днепра... - Имеется в виду принятие христианства в России.
   Стр. 524. ...тронулись... "в народ"... - Движение "в народ" особенно массовый характер приняло летом 1874 года; оно было обречено на полное поражение и закончилось рядом политических процессов над революционерами-народниками. В. И. Ленин об этом движении писал: "Вера в коммунистические инстинкты мужика, естественно, требовала от социалистов, чтобы они отодвинули политику и "шли в народ". За осуществление этой программы взялась масса энергичнейших и талантливых работников, которым на практике пришлось убедиться в наивности представления о коммунистических инстинктах мужика" (В. И. Ленин. Сочинения, т. 1, стр. 259).
   - "гонимы вешними лучами" - строка из "Евгения Онегина" А. С. Пушкина.
  

Другие авторы
  • Развлечение-Издательство
  • По Эдгар Аллан
  • Вейсе Христиан Феликс
  • Новорусский Михаил Васильевич
  • Радзиевский А.
  • Куницын Александр Петрович
  • Мальтбрюн
  • Салтыков-Щедрин М. Е.
  • Кованько Иван Афанасьевич
  • Гиппиус Василий Васильевич
  • Другие произведения
  • Горький Максим - Материалы по царской цензуре о заграничных изданиях сочинений М. Горького и иностранной литературе о нем
  • Гоголь Николай Васильевич - Несколько слов о Пушкине
  • Михайлов Михаил Ларионович - Юмор и поэзия в Англии. Томас Гуд
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич - Стихотворения
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - В Москве - у Толстого
  • Короленко Владимир Галактионович - (О переводе)
  • Парнок София Яковлевна - Там родина моя, где восходил мой дух...
  • Пушкин Александр Сергеевич - С. А. Фомичев. Десятая глава "Евгения Онегина"
  • Мицкевич Адам - О поэзии романтической
  • Лонгинов Михаил Николаевич - Лонгинов М. Н.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 278 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа