Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Бог грехам терпит, Страница 5

Успенский Глеб Иванович - Бог грехам терпит


1 2 3 4 5 6

ый покупкою краденых липок (о чем я рассказал в предыдущей главе), всякий раз, когда продавцы этого леса обращались ко мне с предложением купить, я непременно задавал им вопрос: "А не краденый он?" - "Что вы, помилуйте! - обыкновенно отвечали мне. - Будьте спокойны". И прибавляли: "Да ежели, в случае что, так ведь я присягу приму, что брал "со двора"... Что мне? Хоть сейчас извольте съездить к Ивану Ермолаеву - у него полон двор навален лесу... А я почем знаю... Я беру со двора... Кабы я рубил в лесу - ну так... А то мне какое дело? Краденый он или нет, на мне ответу не будет..." Такого рода ответы, заставляя меня отказаться от дешевой покупки, уже тогда, зимой, зарождали тревожные мысли о том, что крестьяне как будто задумали собственными средствами исправить границы, неправильно нанесенные на планы... И с каждым днем я убеждался, что предположения мои имеют основание, и не маленькое.
   Однажды является продавец лесу и на обычный вопрос: "Не краденый ли?" - отвечает с полным изумлением: "Господи помилуй! Краденый... Как возможно!.. Вишь, как вы меня напугали... какими словами... Ах ты, боже мой, владыко, чудотворец!.." Несмотря на это изумление продавца, я указал ему, во-первых - на дешевизну - сравнительную, конечно; во-вторых - на то, что, как мне известно, в ихней стороне крестьянский лес повырублен и таких бревен нет; а в-третьих - на то, что и недавно мне привозили такие же бревна и тоже сомнительного происхождения. "Вот что,- сказал я в заключение: - ты говори мне по совести, откуда лес... Ведь не из вашего крестьянского отвода?" - "Да нешто в нашем лесу возможно такое дерево отыскать?" - отвечал продавец уж без всяких экивоков. "Ну,- сказал я,- так не возьму!" - "Позвольте,- сказал продавец,- позвольте, не огорчайтесь... Я вот только скажу два слова". Он отвел меня в сторону и самым убедительнейшим топотом сказал: "Не беспокойтесь... Сделайте ваше одолжение! Будьте так добры! Извольте меня выслушать. Лес точно что спорный, это говорить нечего. Но только не беспокойтесь, сделайте одолжение - я сам у этих господ лесным караульным служу... Чего же вы?.. Я... я,- он указывал себе на грудь,- сам караульщик... Господи помилуй! Чего же опасаетесь?" Этот в высшей степени веский, относительно безопасности покупки, аргумент вероятно как нельзя лучше подействовал на моего соседа, который охотно стал покупать у этого караульщика "спорный" лес; но что касается лично меня, то я решительно убедился, что "исправление" границ, в ожидании того момента, когда упомянутая комиссия найдет возможным приступить к этому же делу, уже начато обывателями, по собственному способу и ведется весьма энергически...
   И точно, всю почти зиму из того угла, откуда теперь идет дым, доходили вести, не обещавшие ничего хорошего... "Рубят!"... "Они было сначала по опушке хозяйничали, а потом вошли во вкус, вломились в самое нутро"... "Рубят"... "Уж будет им на орехи!"... Вслед за этими слухами, в конце зимы, вдруг прогремела весть: "открыли", "такой-то барину объяснил". "Барин приехал". "Теперь бу-у-удет!" Затем что ни час, то новости: "Нагрянули с судом... Мужики прослышали, всю ночь задами вывозили бревна, разбрасывали под мостами, в проруби, в снег... Барин их же нанял все это свезти в одно место и их же засудил... всех поголовно. Уж бу-у-у-удет!" Однако нет... Так как в этом деле замешаны не одни мужики, а и мужицкая аристократия - кулаки, то дело пошло по-иному. Пошла в ход водка. Сходы разных деревень составляют приговоры: "лес рублен у них", в ихних наделах!.. Если бы не кулаки - конечно, крестьяне попались бы. Кулаки, чтобы не попасться самим, заодно выручили и мужиков; мужики получили и лес и за доставку его из оврагов. Смеху было "предовольно". Мошенничества еще больше. Барин бросил тяжбу и продал весь лес за бесценок крупному лесопромышленнику на сруб. Это значило: "Пусть никому не достается. Не мне, так и не вам!" - изобретение чисто русское решать запутанные вопросы. "Пусть никому не достается!" - это совершенно наш способ, наш прием решать общественные дела. "Никому!" - лучше всего: никто не обижен, все остаются в дураках, в убытке и в нужде. "По крайности никому" - вот решение всех общественных вопросов, и решение, что всего замечательнее, успокоительное!.. Так порешил барин... А теперь вот дым и гарь несутся из той стороны... "Уж не порешили ли и мужики на том же?" - думается мне. Барин сказал: "Не мне, так и не вам", почему же мужики не могут сказать: "не нам, так и не вам"? И вот дым пошел... "Никому не доставайся!" - это тоже ведь "средствие" - средствие до тех пор, конечно, покуда "комиссия" не приступит, наконец, к чему-нибудь уже во имя не общего истребления, а общего удовлетворения нужд. Но, говорят, нет средств. Средств действительно нет, и вот тихо и бесшумно, "как свеча", горит лес, стог сена... Смотришь на это и боишься... Много есть "вопросов", уже возбужденных комиссиями,- таких, которые и народом возбуждены еще раньше,- а решения им нет покуда, кроме "своих средствий". Вот этих средствий-то и боишься, живя в деревне.
  

V. ОТРАДНЫЕ ЯВЛЕНИЯ

  
   Живя постоянно под гнетом неизвестности тех вопросов, которые соседи-мужички пожелают (быть может, сегодня, а быть может, и завтра) разрешить, не дожидаясь окончания трудов комиссии, разумеется, рад-радехонек, если откуда-нибудь нанесет на тебя хоть капельным, хоть с булавочную головку "отрадным" явлением. До какой степени иногда одолевает в деревне жажда каких-нибудь "отрадных" явлений, читатель может судить из нижеследующего радостного дня, который я сейчас опишу подробно и который, в ряду сумрачных и пустых дней деревенской жизни, я не могу вспоминать иначе, как с удовольствием. Дело началось с получения газет, которые принесли мне первую в этот день отрадную весть. Само собою разумеется, что, кроме этой отрадной вести, в газетах было все, что бывает в них ежедневно, вот уж десятки лет подряд: был тут и священник, отказывающийся крестить, и священник, отказывающийся погребать, и священник, отказывающийся венчать; был тут и урядник, который "просто" посадил кого-то в холодную, был урядник, который сначала избил, а потом уж посадил, был урядник, который сначала "придрался", а потом уж посадил,- и был, наконец, такой, который сначала посадил, потом избил, а потом уж придрался... Были тут, разумеется, известия о массе пойманных: один пойман потому, что шляпа на нем была белая с малыми полями; другой - потому, что шляпа была черная и с широкими полями; один - потому, что не пил водки, когда все пьянствовали; другой - потому, что, имея пальто с бобровым воротником, ел на вокзале обыкновенный пирог в три копейки; третий - потому, что шел с книгой в два часа ночи; четвертый - потому, что шел тоже ночью и громко разговаривал с дамами, и т. д. Все они, конечно, выпущены на свободу и оправданы. Затем были, разумеется, хищения от двухсот пятидесяти тысяч до двух рублей, и были доносы в политической неблагонадежности: один донос священника на учителя за то, что учитель тот понравился матушке; другой - за то, что не дал старшине ломаться в классе и ругаться скверными словами; третий донос учителя на священника за то, что тот отбил у него невесту для своего племянника; был и донос племянника на дядю, вследствие неправильной задержки невестиного приданого... Все доносы по обыкновению оказались ложными, а подсудимые выпущены на свободу. Были известия об утопившихся, застрелившихся и отравившихся; все они оставили записки: "никто не виноват", или "растратил", или "надоело"... Вся эта куча мелких подробностей обыденной жизни группировалась по обыкновению вокруг главного центра - "блага России", "отечества", о котором вопияли передовицы, хроники, извещающие о "благотворных слухах" - всё "из достоверных источников", в "непродолжительном времени" и т. д.
   Этот-то центр, вокруг которого группируется масса безобразных фактов и фигур, как-то особенно недоступен нам, деревенским жителям. Видим мы, что идет какое-то галдение, что Россия, точно гоголевская лошадь, стоит в этом центре - понурая, с раздвинутыми в разные стороны ногами, что сначала на эту лошадь лезет Митяй с дубиной, на которой написано: "в непродолжительном времени" и "из достоверных источников", и начинает дуть ее по голове; потом влезает дядя Миняй, тоже с дубиной с надписью: "за недостатком статистических данных",- и начинает лупить ее по хвосту. Потом видим, как на несчастной лошади восседают и дядя Митяй и дядя Миняй, оба колотят, понукают, кричат; что они говорят, мы не слышим: толпа, давка и галденье; но из всего этого гвалта явственно раздается голос дяди Михаилы, который хотя сам и не влезает на несчастную кобылу, но неумолкаемо подает советы: "Что ты ее по голове-то дуешь! Ишь наладил! Нешто так можно? Ты в хвост, в хвост ее!" А начнут бить в хвост, он кричит: "Под брюхо, под брюхо накаливай!.." Примутся накаливать под брюхо, а дядя Михайло советует: "С обех, с обех концов-то налегни!.." Налегнут, а он: "Кверху, кверху ее взбадривай, вздымай!.." Станут взбадривать кверху - сердится, кричит: "Принагни ее к земи-то!" Только что станут дуть по спине, к земи пригибать, а уж он вопит: "С заду-то, с заду-то заходи, навались на спину, навзничь ее, с боков-то нажми", и т. д. За этой толпой вопиющих, кричащих и ожесточающихся советчиков мы вовсе не видим того несчастного существа, во имя которого раздаются все эти вопли и крики. Знаем, что оно существует, потому что на него взбирается то дядя Митяй, то дядя Миняй, то оба вместе.
   Вот обыкновенные газетные впечатления. Впрочем, иногда к этому заурядному галдению присоединяется голос дяди Ивана и на некоторое время весьма изменяет надоевшую картину. "Что вы всё по морде да по морде! - громко и энергично провозглашает дядя Иван, появляясь около дяди Митяя, дяди Миияя и дяди Михаилы.- Что вы всё кнутовьем да дубьем!.. Вы бы догадались овсом либо сеном ее поманить - оно, пожалуй что, и посходнее бы было". Эти простые, подлинно справедливые, слова дяди Ивана, говорящего обыкновенно громким голосом, сопровождая речь простецкими, умиротворяющими жестами, производят на галдящую толпу Митяев и Миняев обыкновенно весьма отрезвляющее впечатление; попробовать дать сена, покормить, вместо того чтобы колотить то спереди, то сзади, то с боков,- все это в самом деле так просто, так действительно-справедливо и так легко разрешает вопросы, которых не могут разрешить ни дядя Митяй, ни дядя Миняй, ни дядя Михайло, несмотря на то, что охрипли от крика и "обколотили" руки "об отечество",- что обыкновенно вся галдевшая толпа, окружавшая безобразное зрелище и также дававшая только безобразные советы, как бы просыпается от кошмара и начинает вопить: "Верно! Так! Овса подавай! Что кнутовьем-то кормить! Овса ей! Давай овса! Сена!" Увлечение этими простыми и трезвыми словами бывает до того сильно, что даже дядя Михайло начинает кричать (он всегда кричит, а никогда не говорит по-человечески): "А я про что говорил? Не говорил я, не бей по голове? Разве я не говорил, как надо? Нетто сообразишься с эстими идолами!" Но дядя Иван (бог знает, что с ним делается!) обыкновенно тут же и разрушает то приятное впечатление, которое всегда производят его первые слова. Не то он пугается сам простоты решения, не то боится, что несчастное существо, давно уже жаждущее сена, увидя вместо кнутовья сено, уйдет и дяде Ивану не о чем будет разглагольствовать; не то он сам приобык к галдению о том, куда и как бить, не то боится рассердить приобыкшую к этому галдению публику, не то боится Михайлы - только немедленно же после своих понятных и справедливых слов начинает бормотать всякие нескладицы, как будто имеющие целью сделать так, чтобы все осталось, как было, да и свои-то "простые" слова пристроить где-нибудь в этой свалке. Выходили поэтому бог знает какие вещи: только что толпа оживилась, только что более впечатлительные и правдивые люди бросились за сеном и притащили его к самому рту того существа, за которое дядя Иван вступился, как этот самый дядя Иван, так же не спеша и так же якобы от всего сердца, начинает говорить такие речи: "Ты что ей сена-то к морде суешь? Тыщу лет по морде стегали-стегали, да сеном ей рот затыкать. Будет! Совались-совались - досовались до срамоты!.."
   В газетах, полученных в тот радостный день, о котором я рассказываю, по обыкновению было все, что придает им способность производить на читателя удручающее впечатление вестями. Впрочем, в последние годы общественные нервы до такой степени изорваны этими удручающими впечатлениями, что решительно отказываются воспринимать их, а в деревне, где ежедневный обиход жизни переполнен явлениями жестокой зоологической, неотвратимой, всеми признаваемой за неизбежную и действительно неизбежной правды (до поры до времени, конечно), нервная деятельность и вовсе оказывается несостоятельной: просто нельзя, нет физической возможности воспринимать все это, и надобно для собственного своего спасения на множество вещей не обращать внимания, будто их и нет и не было. Но зато всякая малость, говорящая, что где-то и в чем-то проявляется и может проявляться хоть капля какой-нибудь правды, не напоминающей зоологической правды дремучего леса,- иногда наполняет душу истинным блаженством. "Стало быть, есть же живые люди!- думается тогда. - Стало быть, не всё кнутовьем, не всё своим средствием"... До чего иногда надо мало современному российскому жителю, чтоб обрадоваться и, ощупав себя, с удовольствием сказать себе: "Слава богу, я жив!" - укажу на подлинный факт, который может быть удостоверен самым точным образом.
   На вокзале Николаевской дороги нам пришлось видеть мужика, который крестился и громко говорил: "Дай господи много лет здравствовать начальникам и первоначальникам... на многая лета!.. Пошли им царица небесная!" - "За что так?" - спросили его. "Да вот теперича, дай бог здоровья, хоть загородок нет. Ведь что такое? Ведь не железная дорога была, а тюрьма!" Так было и со мною: меня обрадовали и ободрили такие вести, которые для господ столичных жителей или вообще обывателей городов не имеют никакого значения. Во-первых, я был очень рад, когда прочитал, что солдат, судившийся военным судом за растрату казенного имущества, оправдан. Стоял солдат на часах и от нечего делать стал рассматривать патрон; патрон этот как-то нечаянно выскочил из его рук и упал в грязь, солдат поднял его и стал очищать от грязи, хлопая им по стволу ружья; хлопал-хлопал он так-то, и вдруг патрон от сотрясения разорвало; солдату оторвало палец, а начальство, узнав об этом, предало его военному суду за растрату казенного имущества, то есть за то, что он растратил непроизводительно патрон. Прокурор, подводя статьи закона, доказывал, что солдата надобно посадить в тюрьму на три года, но судьи сказали: "нет, невиновен!" И не поверите, как было это приятно: невиновный оказался невиновным - это так великолепно, что я и выразить вам не могу. На три года!.. За что? - За патрон, который сам растратил у солдата целый палец?.. Но сколько же лет должны сидеть интенданты? Сколько же лет должны бы сидеть те господа, которые растратили три миллиона десятин башкирских лесов и земель? Но правда не умерла. "Нет, невиновен!" - сказали судьи, и я рад, ужасно рад! Но еще больше я был рад другому случаю: в одной из провинциальных газет была напечатана телеграмма, помеченная какой-то станцией железной дороги. Какая станция и какая дорога, это все равно,- важна сама телеграмма, в которой сказано: "Начальник станции отказывается выдать книгу для записывания жалоб. Публика ропщет. Кузнецов". Последние слова телеграммы: "публика ропщет", напечатанные на первом месте подцензурной газеты, были для меня манной небесной. Стало быть, можно и роптать, если начальник станции, обязанный выдать жалобную книгу, не выдаст ее... Господи, да когда же было это видано, и притом когда под этой фразой можно было найти и подпись: "одобрено цензурою, 23 августа"! Да и в самом деле, что же это за мода - не исполнять законнейших требований публики? Просят жалобную книгу, которая должна по закону лежать всегда в пассажирской зале на столе,- и не дают! И это поминутно, на каждом шагу: где только в законе сказано: "не притесняй", там непременно "притеснят" - такая уж мода. Но вот телеграмма: "публика ропщет", "одобрено цензурою" - стало быть, можно роптать!.. Я весь дрожал от негодования на этих "начальников", которые только и знают, что "не дам" да "нельзя", "пошел вон". И посмотрите, какую жалобу хотели записать пассажиры в жалобную книгу. Шел поезд; один из пассажиров, купец, вышел на платформу, и так как был под хмельком, то, по неосторожности, свалился с платформы на полном ходу - свалился с насыпи в сажен шесть вышины. Публика заметила это и обратилась к кондуктору: "Пассажир сейчас свалился - остановите поезд". Кондуктор испугался, но, сообразив, что он "служит", "получает жалованье" и что он поэтому "начальник" вагона, отвечал: "Никак нельзя... по расписанию... с опозданием..." - "Но ведь там человек свалился с откоса на всем ходу!.." - "Нельзя... Надо доложить обер-кондуктору". Обер-кондуктор, видя, что дело серьезное и что на нем лежат обязанности, притом серьезные, так как и жалованье он получает за это, не нашел ничего более серьезного, как сказать: "Невозможно... с опозданием... по расписанию..." - "Человек расшибся, упал с платформы!.." - шумела публика. "Не извольте шуметь! Я вас высажу из вагона! Какое вы имеете полное право шуметь? Я здесь начальник!" Шум и крик усиливался, человек разбитый валялся в яме, поезд мчался, а обер-кондуктор был вне себя от дерзостей, которые ему делала публика. Однако вероятно кукуевская история несколько освежила этой публике представление о самосохранении, и она не унималась; ведь в самом деле с каждым может случиться такая история, а всё только "нельзя и нельзя" - что ж это за правило такое?.. Шум увеличивался, и все искали - "кому пожаловаться". "Кому бы пожаловаться" на публику - искал кондуктор, а публика искала - кому пожаловаться на обер-кондуктора. Наконец нашли. Сидит в первом классе инженер железной дороги, той самой, по которой шел поезд, и читает "Стрекозу". Обер-кондуктор и публика - к нему. Один говорит: "Произносят дерзкие слова - позвольте записать фамилии..." Другие вопиют: "Человек свалился в яму - остановите поезд!.." Инженер становится на нейтральную почву и говорит: "Это не мое дело... Я ничего не знаю!.." Это тоже современная мода: видеть, улыбаться, удивляться и говорить: я ничего не знаю, не имею понятия... Экспонента Зарубина буквально ни за что ни про что арестовали на московской выставке, где у него были выставлены изобретенные им машины, и сколько он ни спрашивал у распорядителей: "За что?" - все отвечали ему: "Я не имею никакого понятия, совершенно не понимаю!.. Какая нелепость!.." - "Так можно уйти?" - "Ничего не знаю! Уйти?.. Нет, нельзя!" - "Но за что ж меня держат?" - "Не знаю! Удивительно, а уйти нельзя"... Господин Зарубин, однако, просто ушел, взял и ушел. Вот и инженер также: "Я ничего не понимаю... Потрудитесь замма-л-чать, иначе я..." Но шум увеличивался, послышались угрозы, поезд остановили, воротили назад и нашли упавшего пассажира с переломленными руками, ногами, ребрами, в бесчувственном состоянии, всего в крови. Публика взволновалась и по приезде на следующую станцию потребовала жалобную книгу. "Нельзя!" - говорит начальник станции. "Как нельзя?" - "Нет ключа..." - "Где ключ?.." - "После, вот уйдет поезд, я вам дам..." - "Как уйдет поезд... Да с поездом ехать надо нам..." - "Когда уйдет поезд"... Наконец послали телеграмму, и тогда выдал книгу, но сказал: "Па-аслушти, стоит ли дря-азги?.." Да, конечно, стоит!.. Как хотите, а в этой истории видно, что "пробуждается" сознание и что пробуждению не препятствуют: публика ропщет - это напечатано, а внизу "одобрено цензурою". Стало быть, еще поживем на белом свете.
   Но венцом радости этого счастливого дня был третий отрадный факт, и подарила мне его не пресса, не газета, а самая жизнь. Пришел по какому-то делу тот самый мужик с деревянным мозгом, который приложил печать под удостоверение о неблагонадежности моего приятеля, а его жильца,- человека, от которого он "худа не видал". Разговаривая о том, о сем (кажется, о дровах или об камнях - с этим мужиком нет других разговоров), он вздохнул и сокрушенно произнес:
   - Вот и еще новый расход на шею себе намотали!
   - Кто и какой расход?
   - Да мы - обчество...
   - Какой же?
   - Да избу наняли для странних людей... Теперь сами, чай, видите, сколь много народу идет нищего. Всякий ночевать просится. А пусти - обокрадет... Вот и порешили нанять мирскую избу, чтобы все, кому ночевать требуется, шли бы туда... То есть, чтобы по дворам не пущать...
   - Что ж, это отлично!
   - Отлично-то отлично, а двадцать пять рубликов отдай за избу-то,
   - Кому же это пришло в голову?
   - Коли меня обокрадут, да тебя обокрадут, да сожгут раза три всю деревню, так и придет в голову... Спроси-кось, кто у нас не обокраден... Ну, все и порешили...
   Деревянный мужик долго рассказывал мне насчет воровства и всякого разбойства, но я и не слушал его - я был ужасно рад еще раз в этот счастливый день.
   "Это,- думал я,- тоже своим средствием. Это - новое; этого не было; это не хозяйственное, а общественное, хоть капельку, но доброе. Тут есть уж внимание к чужому горю, тоже капельное, но уж не только свое..."
   И я был необыкновенно этому рад. Сочтите теперь: солдат невиновен; публика имеет право роптать, и в конце концов мои односельчане тоже делают какое-то дело на том основании, что людей бросать зря нельзя... Все в этих фактах говорило о каком-то пробуждении сознания - и не к худу, а к добру.
  

VI. "С ЧЕЛОВЕКОМ ТИХО!"

  
   Конечно, в рассказанной мне деревянным мужиком истории об открытии ночлежного дома для "странних" и прохожих людей не последнюю роль играло простое чувство самосохранения, желание "отделаться" от случайного, бог знает откуда идущего и неведомо что думающего человека; но "отделаться" можно бы было и другим образом: просто не пускать, гнать от окна, в которое обыкновенно стучит палочкой прохожий человек, просясь на ночлег,- иди, мол, куда знаешь, ночуй, где хочешь... Однако не случилось этого: обыватель перестал пускать на ночлег в свой дом, но без ночлега не оставил, и это последнее обстоятельство глубоко радовало меня... В этом поступке виднелась уже капелька заботы о ближнем, капля сострадания к нему, капелька мысли о том, что у человека есть какие-то обязанности к человеку же,- обязанности, не входящие в круг забот и обязанностей моего дома, моего хозяйства, моего тяжкого труда. Ночлежный дом устроен не только для личного удобства обывателей, но и для удобства неизвестных, не имеющих пристанища, людей, а это ново, удивительно ново в наши серые, тяжелые, угрюмые дни... Ведь действительно мы все решительно забыли о том, что называется чужая беда; "общее благо" превратилось в самое пошлое выражение, не имеющее смысла, выражение окаменелое и не только не разрабатываемое общественным сознанием, не только не совершенствующее это сознание, не очищающее его от непропорционально владеющих им страха жизни и узкости жизненной задачи, но, напротив, с каждым днем приводящее понятие о "благе" до размеров макового зерна и твердости камня. Весь жизненный горизонт заставлен так называемыми вопросами, проектами и т. п., но холодом пустого погреба несет от них. Рубль и желание не потерять его видно в каждой из этих, загораживающих свет, "серьезных" общественных задач - человека не видать за ними: не видать его души, его мучений, страданий, недоумений, желаний... Весь горизонт заставлен и загорожен толпами людей, "исполняющих обязанности", но не знаешь, во имя какой цели все совершается... Скрипят перья, сабля звякает у бедра урядника, рысью едущего верхом, сторож тащит кучу пакетов на почту - все это дела, от всех веет только одним: "не твое дело", "пошел прочь", "здесь свои дела, посерьезнее твоих". И вот эти-то "свои" дела, как неприятный и неделикатный гость, поселившийся в вашей комнате и не стесняющийся в своих привычках, несмотря на то, что он в чужом доме, не дают возможности быть самим собой... Волей-неволей надо молчать и ждать, покуда неделикатность уедет. Иногда из нежелания самому поступить с этим гостем грубо и выпроводить его, иногда из невольного страха вызвать в неделикатном человеке еще более неделикатные черты характера вы молчите, говорите себе: после, когда уедет, я примусь опять за свое... И, право, если это неделикатное посещение продолжается долго, можно легко поддаться угнетенному душевному состоянию, потерять нить мыслей, прерванных появлением гостя, а иногда и забыть эти мысли, да так забыть, что и не вспомнишь... Гость уехал, а не знаешь, что делать, забыл, о чем думал... "Что это я хотел?" - припоминаешь, и не можешь припомнить... Вам говорят: пакеты, которые сторож тащит на почту, и урядник, который едет верхом, и вопросы, которыми загроможден горизонт,- все это делается во имя общего блага... Я нисколько не сомневаюсь в этом - иначе зачем вся эта суета и возня? - но я не могу утаить, что у меня нет совсем с этим связи, я по человечеству-то не задет этим за живое. Несмотря на то, что весь горизонт сплошь уставлен и загроможден "серьезнейшими" вопросами,- как человек, живое существо, я чувствую, что мне только холодно от них... Вся психологическая сторона, вся духовная и экономическая драма хотя бы такого явления русской жизни, как "кабак", на горизонте обозначена "питейным вопросом", но ничего общего с живым человеком, приведенным к кабаку множеством психологических и иных причин, не имеет. "Патент есть?" - "Есть". Только и всего. А человек, валяющийся в канаве, к делу не относится... Улучшение быта духовенства, стоящее на горизонте, опять-таки игнорирует всю психологическую сторону дела. Загроможден горизонт вопросами, но все они сужены до размеров рубля серебром; все они не освещены, не согреты и не соединены друг с другом мыслью о том существе, которое в зоологии называется "человеком", нигде об этом существе не сказано ни единого слова. Все вопросы поставлены в обрез, жестко и "без разговоров". На первом плане стоит прямо "дороговизна съестных припасов", а за припасами непосредственно следует "улучшение быта"; но зачем все это и какую такую мою, личную, человеческую сторону будет удовлетворять тот или другой начальник, поборов дороговизну съестных припасов,- неизвестно, и никто этого не знает. Да и вообще, говоря биржевым словом, "с человеком - тихо", и внимание к нему, к его божественному (эва!) происхождению превратилось в нуль, и во всем мире по этой части творится что-то недоброе... Возьмите хоть египетскую войну и скажите, было ли что-нибудь подобное с сотворения мира? Прежде воевали народы, но и владыки народов воевали одновременно - владыки даже вели бой... Теперь владыки с владыками находятся в самых лучших отношениях, только и пишут друг другу о дружественных чувствах, а подданные дерутся. И за что?.. Прежде всякая драка начиналась непременно во имя какого-нибудь высшего интереса, высшей цели... "Освободить гроб от ига... Освободить от ига вообще... За веру... За порядки и цивилизацию,.. За освобождение... Наконец просто - покорить, завоевать..." Ничего этого нет в данном случае: завоевывать никто ничего не хочет; ни о вере, ни о свободе или освобождении нет и речи, а просто только: "отдай деньги!" - и больше ничего. В Англии вздорожали "съестные припасы" (так и в манифесте об объявлении войны написано), нужны деньги, феллах не платит; и вот английские купцы посылают флот с пушками и начинают выбивать недоимку из мужиков Египетской губернии. Заряжают пушки, палят - палят день, два - и посылают парламентера, у которого на знамени написано: "Отдай апрельский купон в два с полтиной!" Навстречу этому парламентеру выезжает другой, у которого написано: "Повремените, покуда овес продадим, хотя до покрова". - "Мы уж временили,- отвечал Сеймур, судебный пристав английских купцов,- довольно! Вам доверяли, хотели как лучше, а вместо того - одна неблагодарность... Приноси купон, а не то опять начну выбивать пушкой. У меня разговор короток". А падишахи в это время сидят, пьют кофе, говорят друг другу любезности и ожидают, когда уйдет судебный пристав, чтобы опять взять в руки бразды правления. Сыновья солнца, братья луны, отцы вселенной не могут воспрепятствовать, при всем своем могуществе, истреблять собственных своих подданных купцу - истреблять тысячами за то, что у купца векселя неоплаченные в кармане. "Банки возроптали..." А возроптали, так можно и из пушки двинуть... Совершенно частные интересы - банковые, акционерные, интересы рубля - с пушками вторгаются в страну за получением недоимок, и сын солнца ничего не может сделать. Представитель английских мироедов с пушками и бомбами лезет через моря и океаны и кричит: "отдай купон!" Он знать ничего не хочет - ни трактатов, ни конвенций. "Это до нас не касающее. Отдай купон, больше ничего!.." Прет, преодолевая все преграды и пренебрегая всякими приличиями и обычаями, и если обнаруживает какое-нибудь и к чему-нибудь внимание, так единственно только в случае, когда натыкается на другого купца, у которого тоже векселя. Представитель совершенно частной компании, то есть кучки частных лиц, человек, не облеченный и каплею той власти, которою облечены падишахи, Лессепс приехал в Суэц и говорит: "Тут я не пущу. Я тут хозяин... Я не позволю". - "Да нам деньги надобно получить!" - возражает Сеймур и лезет с флотом, полагая, что раз он сказал: "мне деньги получить", так тут уж расступись всё и вся... Однако нет! - "Да и нам тоже нужно деньги получать,- возражает Лессепс: - что вы уж очень-то!" - "Да у меня векселя..." - уж робко возражает судебный пристав... "И у нас тоже векселя!" - гордо говорит Лессепс... "Да ведь по купонам мне надо с них получить... сами посудите, доверяли, а наместо того... Позвольте, пожалуйста, проехать, выпалить из пушки!" - "Мне тоже надо получать по купонам".
   Так и остановил один целый флот. Один человек, частное лицо, представитель десятка частных лиц - взял да и остановил целый флот, не дал ему ходу, не побоялся пушек и пуль и имел силу все это сделать только потому, что ему тоже надо деньги получать. Только потому его и понял и "уважил" другой представитель группы частных лиц и банков, что понимал огромное значение акта получения купонов. "И вам тоже по купонам?.." - "Да-с, и мне-с!" - "Ну, извините..." А падишах, сын солнца, брат луны, при всем могуществе, не может препятствовать ни флоту, ни разоренью подданных, ни войне, ни пожарам. Что же значит после этого тот человек, с которым расправляются,- феллах? Напрасно он кричит: "Дайте продать овес!" "Неурожай!" "Разорился!" "Позвольте вздохнуть!" "Извольте выслушать, отчего..." - никакого внимания!, "Отдай купон!.. Заряжай! Пли!"... Вот какие дела стали делаться на белом свете! "Отдай купон, не то убью"; а что касается там какого-то твоего "личного" счастия, какого-то национального достоинства, каких-то семейных и общественных обязанностей, каких-то умственных и нравственных недоумений, жизненных задач - наплевать! "Отдай, а сам хоть провались сквозь землю!" При таком "последнем слове", определяющем главную задачу современной жизни,- слове, произнесенном и освященном отборными представителями отборнейшей и могущественнейшей нации всего света,- мудрено роптать на то, что урядник также выдвигает на первый план "съестные припасы" и во имя их желает обеспечения.
   Но сказать о крайнем оскудении "духовной деятельности" русского человека, о крайней ничтожности проявлений этой деятельности все-таки необходимо. Оскудение духовной жизни до такой степени велико вообще, что иногда не только отказываешься дать объяснение существованию всевозможных лиц, прикосновенных ко всевозможным учреждениям, но не можешь объяснить и резона для собственного существования. Живешь, глядишь и не знаешь - зачем все это, надобно ли это, из-за чего, наконец, на человечество навалилась такая масса необузданной скуки и почему такое мертвое молчание? Что вообще все это значит: "Домового ли хоронят, ведьму ль замуж отдают?" Ведь необходимо же, чтобы для каждого амплуа было какое-нибудь объяснение. И притом, если это амплуа желает, чтоб я, обыватель, уважал его, то объяснение его существования непременно должно быть для меня приятное, вызывать во мне сочувствие, иначе я могу только переносить это амплуа, не имея с ним ни малейшей внутренней связи. Недавно мне, например, рассказали, что батюшка соседнего прихода, посетив умирающую женщину, обратил внимание на двенадцатилетнего мальчика-сироту и спросил его: "Ходишь в школу?" - "Не!" -отвечал мальчик. "Отчего?" - "Денег нет" (надо платить пять рублей в год). Батюшка подумал, поговорил с мальчишкой и сказал: "Ну, ходи в школу - я за тебя пять рублей заплачу!" И, точно, заплатил. Когда мне рассказали об этом случае, поверите ли, я целый час не мог прийти в себя от изумления, "Как, пять рублей?" - "Да так - жалко мальчишку стало". - "Да неужели только потому, что жалко стало?" - "Только!.." Удивительно, необыкновенно! Судите сами: просто, так (слова всё диковинные), батюшка сжалился и заплатил пять рублей за чужого мальчонку... Как хотите, а это удивительно. За это в самом деле следует уважать батюшку. В одном заграничном католическом городке в тяжкой болезни умирала русская женщина. Жила она в беднейшем квартале, в беднейшей комнате и последние дни ниоткуда не имела помощи. В это трудное время, в один из самых тяжких и мучительных часов, которые проводила умирающая на чужбине, в дверь ее комнаты послышался стук. Отворили. Патер просунул руку с конвертом, поклонился и ушел. В конверте было двадцать франков. Это, конечно, фокус - эти двадцать франков пущены в ход для завоевания всего бедного дома, в котором была умирающая; но зачем этот фокус и почему фокус такой, а не другой? - Потому, что его делает монах. Этот поступок вполне объясняет его звание. У нас не так. "Батюшка! сейчас повели в волость драть Ивана Тимофеева. Богом вам божусь, занапрасно. Старшина на него осерчал, что он на учете шумел, срамил его и повел драть за грубость якобы... Вступитесь!" - "На это, друг любезный, отвечу я тебе кратко: не мое дело! Я сунусь, а он на меня - кляузу, вот и возись с ним..." И точно, как сунулся с чем-нибудь хорошим, так и - кляуза. Кляузу примут во внимание, а насчет "хорошего" скажут: "не твое дело". Уж такое "заведение", такая привычка. И вот, повинуясь порядкам этого "заведения", батюшка садится на лавочку около своего дома и, слушая, как в волости кричит мужик, нюхает табак и говорит:
   - Ишь как запаливает!
   - Смородины нарезал! - объясняет церковный сторож.
   - Где же смородину-то брали?
   - Да тут, у Авдотьи.
   - А хороша смородина-то?
   - Смородина-то у ней буйная...
   - Буйная?.. Так хорошо бы у нее кустика два-три...
   - Что ж, можно... У-ух, как задувает!..
   - Да... Расходилась рука...
   Вот почему мы предпочитаем другой тип батюшки, который, говоря: "люби ближнего и помогай", в самом деле помогает - дает пять рублей бедняку. Этот поступок оправдывает место, занимаемое им, и даже просьбу о прибавке: она будет у такого батюшки формулирована не одною только дороговизной солонины, которая (как пишут в прошениях) "достигла даже до четырнадцати копеек!.." По этому же самому нам, обывателям, приятнее бы было, если б и начальник станции (о котором упомянуто в начале), вместо того чтобы не давать жалобной книги, напротив, сам бы прибежал с ней, сам бы сказал: "Боже, какое происшествие!" - а не ломался бы, не говорил бы глупых слов: "с опозданием" и т. д. в то время, когда живой человек разбился на наших глазах вдребезги. По этому же самому нам приятны и судьи, которые оправдали солдата, "растратившего патрон", и сказали: невиновен. По этому же самому приятны и мужики, которые наняли для нищих и для странных дом, купили дров, хотя и могли, на основании господствующей моды, вследствие которой "люби ближнего" значит: "чужая не приставай" или "не твое дело",- просто гнать нищих от своих ворот, говоря кротким голосом: "не прогневайся", "иди себе с богом прочь!" и т. д. Спрашивается: что же именно во всем этом приятного и в чем заключается эта приятность? Неужели только в том, чтобы понимать и знать, зачем существует то или другое амплуа на белом свете? - Нет, мне мало понимать все эти общественные амплуа, мне надо знать, что они хлопочут о том, чтобы мне было лучше. Зла, тьмы, тяготы, невежества и так довольно - все это мы воспроизведем без всяких поощрений и одобрений; для увеличения тягости и холода жизни не нужно никаких амплуа, и не стоит таким амплуа давать прибавки, хотя бы солонина достигла и семнадцати копеек за фунт. Нам надо добра, правды, облегчения жизни, ободрения того хорошего, что в нас есть; нам надо, чтобы все эти амплуа, хоть из пятого в десятое, знали и понимали, что такое значит слово "общее благо". Но ведь ужасно сказать: самое понятие, заключающееся в этом слове, исчезло совершенно изо всех амплуа, и мы, обыватели, не чувствуем смелости проявлять хорошие побуждения, убеждаемся, что они вышли из моды, что главное - не это, а "не твое дело" и "дороговизна съестных припасов". И стоит дьявольская тоска. Солонина "достигла" двадцати копеек - неизвестно отчего. Батюшка сидит дома и думает об улучшении быта - неизвестно с чего. В волости "наказывают" Ивана Родионова - неизвестно за что. Урядник едет рысью - "неизвестно куда и зачем..." Неизвестно, зачем прилетела птица под окно... Солнце светит... Солонина "достигает"... И становится, "неизвестно отчего", страшно...
  

VII. ДЕРЕВЕНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ

  
   "...Однако,- возразит мне читатель,- несмотря на все ваши причитанья о том, что вообще понятие об общем благе как бы вообще иссякло и исчезло, действительность народного духа вовсе не замерла. Ведь вот устроили же ночлежный дом для странных. И никаких тут ни указаний, ни поощрений, ни поддержек не было... Стало быть, и без всяких наемных или ненаемных деятелей народ сделает себе сам все, что ему нужно и что он найдет полезным. Лучше всего оставить его в покое, право..."
   Все это справедливо, и все это я понимаю и знаю. Знаю я, что дух народный не умер и не умрет; знаю, что рано или поздно, убедившись, что "люби ближнего" - не одно и то же, что "свои собаки грызутся - чужая не приставай",- народ "сам" примется за объяснение этих слов. Знаю, сколько бед и напастей, зла и трудностей произойти от этого может. Знаю я, что все это идет и сейчас на глазах у всех нас, но я утверждаю, что это идет с "ненужным" злом, с "ненужными" мучениями - идет безобразно, дико, нелепо. Ведь для того, например, чтоб устроить ночлежный приют для "странних" и сделать это "своими средствиями", необходимо было, чтобы каждая из деревень, принявших в этом участие, сгорела по крайней мере раза четыре от трубки, которую забыл прохожий в сене; надобно было, чтобы решительно все были много раз обокрадены, хотя и в разное время и в разных размерах. Крестный ход, учрежденный тоже по собственной инициативе крестьянами села Зайцева, учрежден потому, что весь скот переболел у всех; другой ход в той же деревне учрежден потому, что во всех дворах холера выела людей, и т. д. Надобно было, чтобы воровские наклонности прохожих всеми ощутились в таких неудобных размерах, чтобы все заговорили о необходимости ночлежного дома... Но вопрос о бесприютном человеке - такой огромный, общественный вопрос, что его можно и должно ставить пред общественным вниманием, не дожидаясь, покуда он поставит себя воровством, пожаром и т. д. Я очень хорошо знаю, что народ не может верить, будто бы "люби ближнего" есть то же самое, что "чужая не приставай",- знаю, что он будет искать подлинного объяснения этих слов, знаю всю ту огромную муку, которая ему предстоит; но почему я, зная это, должен молчать - этого я не понимаю и понять не могу. Так во всем. Нисколько не теряя веры ни в народную душу, ни в народный ум, мы, люди, принадлежащие к так называемой интеллигенции, но по несчастию забывшие, что обязанность наша - непременно помнить только о благе общем, чтобы деятельностью в этом смысле оправдывать свое положение,- присутствуем пред поразительно-безобразным зрелищем. Видим, как "своими средствиями" - всегда тяжелыми, грубыми, мучительными, исполненными страданий, ошибок и напрасных мучений - народ ставит и пытается разрешить такие вопросы, которые давным-давно поставлены; глядим на это и знаем, что "рано ли, поздно ли" (десятками лет) он придет именно к тому фазису вопроса, который давно у нас уж пред глазами... Народ, идя к разрешению того или другого занимающего его вопроса, бредет ощупью, не зная завтрашнего дня... Мы знаем этот день и - молчим.
   Опыт осчастливить Русскую Землю помощью людей, хотя и называющихся общественными деятелями, но не имеющих понятия о том, что общественная деятельность может выражаться только в заботах об общем благе,- опыт этот, как теперь всякому известно, был сделан в грандиознейших размерах и, как тоже известно, привел к весьма неблагоприятным результатам. Ведь не об общем же благе заботились люди, расхищая миллионы оренбургских земель, общественное народное достояние и богатство? Ведь не об общем благе хлопотали господа интенданты, расточая миллионы, десятки миллионов народных денег, каждая копейка которых добыта тяжким трудом? Разве имели в виду общее благо господа железнодорожники, кладя в карман себе миллионы, сотни миллионов народных денег и проводя дороги там, где захочется? Разве об общем благе думали массы хищников, опустошая банки, растрачивая общественные кассы, взламывая земские сундуки и т. д.? Разве об общем благе думает вся масса Псой Псоичей, Тит Титычей, больших и малых, вся свора мироедов и кабатчиков?.. А наше прошлое с Тарасами Скотиниными, Митрофанушками, Фамусовыми, Репетиловыми, Скалозубами и т. д. и т. д. - разве оно повинно в заботе об общем благе? А наше настоящее с Колупаевыми, Разуваевыми, с дельцами, с хищниками, со всей этою сворой всякого сорта жестоких людей - разве оно слышало когда-нибудь об общем благе?.. Но мы решительно не в силах даже приблизительно, даже в общих чертах изобразить все могущество, все обилие, все беспредельное пространство, которое наполнял и наполняет в прошлом, в настоящем и будет наполнять в будущем тип человека, не имеющего понятия об общем благе... "Будет", "довольно", ради бога довольно этого типа!- от глубины возмущенного чувства может только воскликнуть всякий русский человек. Довольно этого типа! Пора ему выходить из моды! Он ничего не может сделать, кроме зла; он все расшатает, расхитит, налжет, предаст и исчезнет, оставив одни развалины...
   Вот этой-то интеллигенции, для которой дороговизна съестных припасов есть единственное руководство в выборе той или другой общественной обязанности (сегодня - урядник, завтра - дьячок), воистину пора выходить из моды и дать дорогу - не скажу уже готовой, "настоящей" интеллигенции, а хотя тем вопросам общественного блага, которые могут образовать эту настоящую интеллигенцию. Да, еще "образовать" ее надобно - так она слаба, не уверена в себе, во всех тех видах, которые доступны ей в настоящем. Общественное благо, вопросы насущной жизни, из которых оно слагается,- вот единственно что может прекратить ту молчаливую, но жестокую борьбу так называемых партий, сосредоточивших свою ожесточенную мысль только на способах наилучшего выражения негодования,- сосредоточивших до такой степени, что за "способом" не видишь уж самой причины борьбы и только спрашиваешь, во имя чего же все это совершается?.. Только вопросы общего блага, поставленные широко, сами собой уничтожат эту наемную, из-за денег, из-за съестных припасов толкущуюся интеллигенцию и дадут смысл и частной и общественной жизни.
   Скоро ли и когда именно наше отечество разлюбит отверженные типы наемной интеллигенции - мироедство всевозможных размеров и форм,- скоро ли оно убедится, что искренняя забота об общественном благе только одна и может дать жизнь нашему постыдно бездействующему нравственному миру,- не знаем и решать не беремся; но о том, что в отдалении от малейшего знакомства с обязанностями человека к ближнему, к обществу воспитывается все миллионное молодое поколение, сказать необходимо.
   В "Наказе" Екатерины мы находим такие строки: "Законы должны быть книгою весьма употребительною и которую бы за малую цену достать можно наподобие букваря... и для того предписать надлежит, чтобы во всех школах учили детей непременно: из церковных книг и из тех, кои законодательство содержат". Книги, кои "законодательство содержат",- содержат кратко формулированный свод обязанностей отдельного человека к обществу. Автор "Наказа" желал, чтобы с гражданскими обязанностями народ во всех школах был ознакомлен наравне с религиозными. Следовательно, он считал нужным не скрывать от масс того, что во имя общего блага считается вредным и полезным, и т. д. И это было при крепостном праве, когда народ мог и не отвечать за свои общественные порядки, как бы дурны они ни были. Теперь, через сто лет, ни о чем подобном нет и в помине. Нельзя говорить именно о том, что нужно и о чем спрашивают,- везде ссылаются на крамолу, точно ее следует уни

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 255 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа