Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Из цикла "Очерки переходного времени"

Успенский Глеб Иванович - Из цикла "Очерки переходного времени"


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13


Г. И. Успенский

  

Из цикла "Очерки переходного времени"

  
   Том 8. Из цикла "Очерки переходного времени". Поездки к переселенцам. Невидимки. Из цикла "Мельком". Рассказы
   М., ГИХЛ, 1957
   Издание осуществляется под общей редакцией В. П. Друзина
   Подготовка текста и примечания А. В. Западова
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
   I. Отцы и дети
   II. Семейные несчастия
   III. Остановка в дороге
   IV. Старый бурмистр
   V. Заячья совесть
   VI. "Расцеловали!"
   VII. На Кавказе
   VIII. В Царьграде
   IX. Верный холоп
   X. Как рукой сняло!
  
   Под общим названием "Очерки переходного времени" помещаются в настоящем издании очерки и рассказы, написанные в разное время, с <18>64 года до <18>90 года, но не вошедшие ни в первое, ни во второе, полное, издания вследствие того, что на те же темы были написаны впоследствии очерки и рассказы, имеющие между собою некоторую связь и последовательность. "Нравы Растеряевой улицы", "Разоренье", без всяких дополнений и разъяснений, весьма достаточно омрачают воспоминания читателей о темных временах русской жизни, и увеличивать этих омрачительных впечатлений количеством жизненных мрачных фактов не было никакой надобности.
   Если же эти омрачительные очерки я решился поместить в настоящем издании, то основанием этому была та несомненная особенность русской жизни, вследствие которой "переходное время" стало в последние тридцать лет как бы обычным "образом жизни" русского человека. Ощущалось оно до Севастопольской войны, до освобождения крестьян, до судебной, земской и городской реформ. Ощущалось и во время войны и после войны, во время и после каждой реформы; ощущается и в настоящее время. Вот причина, послужившая основанием собрать те очерки, рассказы и заметки, которые касались неопределенных условий жизни и колебаний мысли русского человека, под влиянием новых течений, постепенно осложнявших русскую жизнь.
  

I. ОТЦЫ И ДЕТИ

Время до и после Севастопольской войны

1

  
   Иван Матвеевич Руднев, служащий в губернском правлении, был "чиновник" в полном смысле этого слова, то есть был уже титулярный советник, в скором времени ждал пряжку за усердную и беспорочную службу, имел многочисленное семейство, упоминая о котором, он не пропускал случая вставить словцо "обременен!", давая тем знать, что в многочисленности семьи он не виноват и терпит эту беду неизвестно из-за чего. Впрочем, подобные оправдания Рудневу приходилось предъявлять уже тогда, когда обстоятельства скрутили его не на шутку и когда ему пришлось разнообразить жизнь исключительно нюхательным табаком да попойками и слушать ежеминутные упреки жены, постоянно повторявшей ему: "Полно тебе цедить-то!.. Что это такое? Как ни бьется, - а к вечеру все пьян напьется!.." Жена смутно предчувствует, что конца этому не будет никогда, потому что никогда не кончится печальное положение ее мужа. Муж ее дошел до этого положения не вдруг, а шаг за шагом: и у него тоже был свой золотой век, который, конечно, не повторится; все изменялось самым постепенным образом. Неизменным оставалось только ежегодное рождение детей, которые в настоящую минуту составляют огромную массу ртов, требующих пищи. Раеношерстные эпохи, в которые родились и росли дети, развили их совершенно различным образом и разделили их на детей, росших с призором, и на детей, росших без призору, причем главную роль играли учителя и воспитатели, под влиянием которых росли дети.
   Золотой век выпал на долю первенца сына, Павла. В это время Руднев быстро шел в гору; в каких-нибудь два или три года из оборванного, смирного, но в высочайшей степени прилежного писца он превратился в секретаря; почти с невероятной скоростью явились у него свой домик со службами и с баней, хоть и плохенькая, но своя лошадь и, наконец, дородная жена, которая пришлась как раз по мыслям молодого секретаря: была молчалива с мужем, величая его по имени и отчеству, и в видах хозяйских интересов воевала с кухарками и горничными. Картина семейного счастья была скоро окончательно пополнена рождением сына: стало быть, Руднев обладал полным довольством: свой дом, лошадь, супруга, детки, - все как следует. Павлуша, таким образом, родился при самых счастливых обстоятельствах; это глубоко сознавал его родитель и не сомневался в счастье сына, хотя тот родился и не в сорочке. Толпы баб, нахлынувшие в дом Руднева неизвестно откуда и неизвестно как пронюхав про родины, сумели привести тысячи примеров, по которым родившиеся в сорочках оказались самыми несчастнейшими людьми, негодяями, а, напротив того, родившиеся без сорочек были головы над многими головами. Стало быть, и тут хорошо. Влюбленный отец, задолго еще до рождения сына, дал искреннейший обет не щадить живота своего для того, чтобы сын вышел человеком как следует, то есть мог бы выйти в люди и прославить род свой.
   Хлопоты и жертвы по этому поводу начались со дня рождения. Сообразно блестящей будущности сына, Руднев, во-первых, устроил великолепнейшие крестины: купель добыли новую, люлька была сделана на заказ: две в городе только и было таких люльки: у губернатора да у Руднева. Пиршество крестин совершалось шумно и торжественно. Пьянство затеялось невыносимое, так что некоторые из сослуживцев Руднева долго потом вспоминали, как проснулись они после крестин в какой-то чужой бане и проч. и проч. Отец в приливе радости как сумасшедший совался с бутылками, угощая гостей, и в это время выслушивал разные пожелания и советы опытных людей.
   - Дай бог растить - себе на утешенье!.. Вырастет - вельможей будет! не забудьте нас тогда! - говорили одни.
   - Дитя есть мягкий воск! - вставлял приходский батюшка.
   - Ты вот что, Иван Матвеевич, - советовал Рудневу один из сослуживцев, опытный в битвах семейной жизни. - Как ты думаешь детей растить?
   - Как-нибудь... Как бог укажет... Выкушайте!..
   - Ты постой... я выкушаю... А ты, я тебе откровенно скажу, даже не знаешь, как и пороть ребят... Знаешь ли?..
   - Кушайте, Семен Прокофьич! Истинным богом говорю вам - знаю!
   - Врешь!.. Ничего ты не знаешь и должен слушать меня!..
   Но первенец был так счастлив, что положительно не мог рассчитывать на воспитание такого рода. Отец стыдился мысли учить таким образом будущего замечательного человека и, поддакивая советам товарищей, вовсе не хотел им следовать. Он не хотел дать сыну своему печального детства, потому что уже заранее полагал его вполне счастливым; при этом он не думал о развитии его, ибо никогда не слыхал такого слова, не думал подмечать те или другие его наклонности, потому что никогда бы не подметил их; вместо этого он только твердо верил в счастье сына, не думая о том, как оно случится и чем возьмет при этом его сын. С своей стороны, отец, по понятиям множества таких же отцов, делал все: одни крестины чего стоят! сколько шуму и грому, сколько высыпано денег и проч. и проч. Давши сыну хорошую кормилицу, отец, таким образом, сделал все для детства любимого первенца и - не могу утаить - с приятностью ждал в будущем процентов на затраченный капитал в виде беспредельной преданности и беспредельной сыновней благодарности.
   Павлуша был выкормлен и сложен хорошо; все, что ни делалось вокруг него, все, что ни говорилось кругом, он сохранил навсегда в своей памяти. Делалось все для Павлуши, говорилось только о нем и о желании ему всяких благ, - а между тем в настоящую пору, когда он имеет время сознательно припомнить свое пряничное детство, ему видится несчастье, корень всяких бед именно в этой безграничной и крайне беспутной любви, которая окружала его. Хороша награда за родительские ласки! Отец, целые дни занятый на службе, принужден был ограничивать изъявления своей любви покупкою игрушек; игрушки эти были всегда дорогие и самые лучшие, - лучше их уже не было; но они почему-то скоро бросались Пашей. Какой-нибудь покачивающийся на крутых полозьях конь или изящный домик с окнами и дверями, как у настоящих домов, скоро валялись заброшенными где-нибудь под кроватью и вовсе не занимали Павлушу. Раз только отец купил ему коня, который сам бегал на колесах по комнате, - этот конь был скоро тоже заброшен, но не потому, чтобы не занимал Павлушу, а потому, что весь был разобран, до последней ниточки, и все колесики, составляющие скрытый механизм игрушки, были тщательно пересмотрены. Эту игрушку Паша долго помнил и все просил купить еще такую же; но любящий отец покупал ему другую игрушку, втрое дороже: какой-нибудь раззолоченный кивер или саблю и верил, что он делает для сына втрое больше, нежели тот хочет.
   Целые дни, по уходе отца в должность, Павлуша оставался на руках матери, которая тоже каждую минуту готова была положить за него жизнь и, как будто в силу этой безграничной любви, старалась очистить голову сына от всякой работы. При этом она руководствовалась тем же правилом, как и другие; у других главным достоинством в детях считалось, - чтобы они не мешали и не шумели; настоящей хозяйке куда как неприятно, если резвый ребяческий смех и говор мешает ей думать над шитьем мужниной манишки или заглушит бой часов в зале; чего доброго, пропустишь, когда пробьет два, время прихода мужа и время обеда. За этим, конечно, следуют неприятности. Мать Павлуши принимала все меры, чтобы сделать из сына тихого ребенка, который бы не нарушал гармонии семейного быта, был вполне прилажен к ровному, тихому житью; в видах достижения своих целей она словно маком опаивала, нагружая его разными наставлениями о кротости и смиренстве. Мать была крайне счастлива, видя, что из Павлуши выходил не сорванец, а "дите", имеющее терпение почти молча высиживать целые дни около матери, смотреть на кухарок, являющихся за приказанием: "класть ли корицы или нет?", слушать, как где-то вдали, в кухне, едва внятно стучат ножами. Такие доблести сына поощрялись лакомствами, развивавшими самые назойливые из всех прихотей, - прихоти приятных, чувственных ощущений, что сделало Павлуше много вреда впоследствии. А в ту пору отец, мать и толпы родни не нарадовались на такое послушное дитя, которое мало-помалу делалось вялее, апатичнее.
   Под мертвящим влиянием такого воспитания, - в сознании Павлуши ослаблялись даже такие, хватающие за сердце впечатления, которыми изобиловали последние годы Севастопольской войны, последние годы крепостничества и взяточничества. Такие впечатления Павлуше приходилось испытывать довольно часто, слушая вопли и видя слезы "просителей", и в особенности тогда, когда этих просителей приводила к его отцу некая весьма замечательная женщина, известная под прозвищем "Семениха", всегда приносившая детям Руднева лакомства.
  

2

  
   "Семениха", со всеми ее особенностями, сформировалась из условий всепоглощающего в те времена значения "чиновничества", царившего надо всем городским, сельским и землевладельческим населением России; чиновническое царство, насквозь проевшее кляузой и взяточничеством, допускавшим всякую неправду, и население того города, о котором идет речь, - зародило в неглупой голове вдовы мещанки Гребенкиной весьма практическую и несомненно гуманную мысль - стать посредницей между простым, измученным народом и взяточником-чиновником.
   В то время, к которому относится этот рассказ (то есть в <18>55-56 г<оду>", ей было уже лет 40, стало быть, по пословице, бабий век оканчивался, но, несмотря на это, в иную пору мороз мог-таки поживиться на счет ее пухлых щек, всегда подвязанных и поэтому слегка сжатых беленьким платочком. В эту пору она уже давно работала на адвокатском поприще; слава ее росла с годами, и имя Семенихи процветало вместе с усовершенствованием искусства по части знакомства мужичьих кошелей со всеми кошелями всякого размера, вплоть до дырявого кармана в жилете самой мелкой канцелярской сошки. В силу этого процветания год от году больше и больше съезжалось на ее двор деревенских мужиков с просьбами, так что она должна была отворить наглухо заколоченную половину отцовского дома, а у ворот, в видах барышей от приезжего народа, бойкий мещанин распахнул лавчонку и скоро нашел удобным к дегтю и сену присоединить гербовую бумагу, чернила, перья, сургуч; вместе с этим посреди Семенихина двора воздвигнулся навес, какие бывают на постоялых дворах.
   Так как грамоте Семениха училась на медные деньги, а приезжим мужикам нужны были разные прошения, то шлялся к ней для этого дела некто, известный под именем Борисыча. Когда-то он служил в одном из судов, но оттуда выгнан; нищенствуя, он нанимался в разные канцелярии дежурить за других, получал за это четвертак и за такую сумму отдавал себя вполне на общую жертву. Многие шутники из неоперившихся писцов употребляли его на свою потеху, заставляли петь петухом, поили пьяным до исступления, сажали на шкаф, надевали на голову бумажный колпак и зажигали его... А Борисыч и не чувствовал, как у него на средине головы выгорала просторная плешь. Пение петухом обратилось у него впоследствии в привычку, и он с особенною ловкостью и тонкостью мог изобразить разницу в пении аглицкого петуха и курского или орловского. С этою забавою он по праздникам шлялся между чиновниками, старался попадать после обедни, когда обыкновенно везде едят пироги, и получал тут рюмку или две водки. Если ему, наконец, претило пить, он не возвращал рюмку назад, а выливал ее в полштоф, который был повешен у него на пуговице. У Семенихи он обитал в кухне в сборной комнате, где и строчил просьбы, и за двугривенный мог настрочить какую угодно кляузу.
   Тут же в кухне прислуживала взятая Семенихой из милости старушка Митревна; ее считали полупомешанной от потери сына, которого "угнали" в солдаты. Она ходила просить за него, но оказалось, что все дела она вела и просьбы подавала швейцару в казенной палате, который изумил ее своим видом и золотой палкой, перебрал с нее множество денег и, наконец, уговорил идти в Питер, откуда ее, конечно, препроводили по этапу, и с тех пор она тронулась в уме.
   Борисыч и Митревна были обитатели кухни. Сама Семениха помещалась в чистой комнатке, приветливо смотревшей на улицу чистыми стеклами и чистыми занавесками. Здесь принимала она голов, старост и водила с ними чаи. Такая необычная деятельность Семенихи непременно должна была злить соседей и соседок; злить именно в силу единственного обстоятельства, что "не нашего поля ягода". И поэтому, вместе с вступлением Семенихи на ее служебное поприще, начались против нее всевозможные козни и ухищрения, как бы ей отомстить, ущипнуть при случае. Все это Семениха называла "злыднями", продолжала без внимания оставлять разные слухи о том, будто бы она, Семениха, хлыстовской веры, и делала свои дела. Дела эти ей удавались, потому что она умела "понадобиться" тому, в ком нуждалась сама. От этого в быту нужного ей чиновничества она была "своя". Дети ее любили и с особенною радостью ждали ее появления, ибо знали, что вместе с ней явится полфунта каких-нибудь сластей: пряников, грецких орехов. Чиновные жены души в ней не чаяли, ибо не было другой такой душевной женщины, как Семениха. Случись заболеть ребенку, они не задумывались посылать за нею, и та мигом распознавала, откуда взялась лихая болесть. Для этого она клала в самоварную крышку несколько угольков, посыпала их гвоздикой, становилась около больного, приговаривала и дула на уголья.
   - От девичьего глазу...
   Не щелкает.
   - От мужского...
   Тоже.
   - От бабьего...
   Щелкнуло!..
   Корень зла отчасти найден, и стоит только пустить в оборот бабьи умы и соображения, как тотчас отыскивается и сам виновник зла.
   Или вдруг нападет на чиновницу этакой необыкновенный стих: захочется ей и платье вытащить на солнце просушить, захочется ей пережечь всех насекомых в своих кроватях, перемыть всех ребят, и стоит только Семенихе снять свою шаль, засучить рукава, как все это закипит и зашумит мигом.
   Такими подвигами Семениха умела обставить так свою особу, что впоследствии даже одно появление ее производило самое приятное впечатление.
   Заручившись, таким образом, где нужно, Семениха смело принималась за свои ходатайства, но при этом далеко хоронила свою смелость от начальственного взгляда, твердо зная, что повиновение и почтение, кому нужно, - вещи не бесполезные.
   Подступает рекрутский набор. Пронесся слух, что кто-то вывел мелом на воротах одного дома стишок: "радуйся, вор, близко набор". Некто насажал на воротах двухтесные гвозди и распустил слух, что это от бескорыстия: мужики все к нему ходят; пускать не приказал, - через забор полезли, так это все от этого. А на двор Семенихи валятся мужичьи дровни: полна народом горница, полна кухня, на полатях, на печи - везде народ. Семениха ласково принимает всех, горюет общим горем и, благословясь, принимается хлопотать по начальству. Собирает она горемычных отцов, надевает свою заячью шубку, и плетутся они раненько куда нужно. Семениха идет впереди мужиков коноводом и все размышляет, как бы лучше этому делу пособить? С этой целью она часто оборачивается к мужичкам, останавливает и дает им разные советы:
   - Тут скоро, милые мои, - говорит она, - советник живет... У него теперича кучеру приказ, бытто не пущать... Ну, это только для виду... авось неровно кто к самому сходит, обжалится, дескать, у советника не пущают, избили... это им лестно... Ну а вы, детушки, сложитесь по семитке, да кучеру ихнему Петру Петровичу и дадим... Авось бог даст!..
   Просители вынимают гривны, и шествие продолжается.
   У ворот Семениха погремела кольцом, и скоро явился взбешенный кучер и тотчас был усмирен.
   В сенях битком набито народу; словно на святой неделе, ждут, скоро ли отворятся двери, только жданье это, без сомненья, не с такими светлыми чувствами. Кучер, пока не звонят у ворот, толкается в сенях. Старички робко пытаются завесть с ним разговор.
   - Я чай, жутко по перву-то началу?.. - спрашивает один.
   - Нет, наш барин добрый.
   - Ну, все, чай... должность большая у него?
   - Это точно. С перву началу - точно... бытто оторопь... с непривычки.
   - Так-так!
   - Бывало, дрожишь... Трясь такой тебя хватает - стрась.
   - Так-так!
   - Ну, теперь привыкли.
   В это время Семениха шепчет своим клиентам:
   - Как перед него... сейчас в ноги!..
   Семениха первая пробралась в переднюю. Мужики рухнули на колени.
   - Рано, рано, никого нету... Эко грохнулись! - шепчет им Семениха.
   - Что там за шум? Затворите дверь!.. - послышался из соседней комнаты советницкий голос.
   Скоро, однако, советник вышел в халате, сел на стул и стакан чаю на коленке держит. Семениха первая опускается на колени, подстилая на землю полу своей шубки.
   - Федор! Кузьма! - шепчет она мужикам и кланяется советнику в ноги.
   - Явите божескую милость!
   - Как бог, так и вы!
   - Батюшка заступник!.. - шепчут мужики, а советник молча смотрел на них, как должное принимая божеские почести, и прихлебывал с блюдечка чай.
   Вслед за Федором и Кузьмою Семениха подводила и других клиентов и с тонкостью излагала, в чем дело, не забывая стоять постоянно на коленях.
   За ней вползали новые посетители, вводили "охотников", несколько баб выло и причитало.
   И с своими горемычными Семениха мытарилась в эту пору дни и ночи. К ней адресовались "охотники", шли рукобитья; она сама зорким глазом следила, чтобы охотник, взявший последние мужицкие деньжонки, как-нибудь не улизнул. Тут же передавались "квитанции", шли магарычи.
   Такая беготня и возня шла вплоть до самого приема, и, очевидно, она была небезвыгодна для Семенихи. Но среди неизбежного горя теплое слово бывает дорого. Благодарность Семенихе иные посылают хоть за то, что, лишившись детей, что было неизбежно, они благодаря ей не лишились своих стариковских зубов.
   Сидит Семениха у чиновницы Рудневой, и пьют они чай.
   - Шла я из рядов, - говорит чиновница, - что народу-то там, около приему-то...
   - Ох, не говори!.. - искренно соболезнует Семениха.
   - Такое вытье!.. Что ж ты чаю-то?
   - Не пьется что-то!..
   Семениха вспомнила, что в форточку от Рудневых слышно, как "около приема" воют бабы, потому что губернское правление было недалеко. Она встала на стул, открыла форточку, и действительно сначала стон чуть-чуть слышался, но ветер дунул в лицо, и ухо ясно различило в принесенном вопле тысячи воющих человеческих существ, словно посаженных в печь огненную.
   - Ох, мать!.. Я пойду потолкаюсь! - шепчет Семениха с смертельною болью в сердце.
   - Что ж... и Пашу прихвати... Фекла! одень Пашу-то!.. - Пашу ловили где-нибудь в саду с салазками и, отчистив от снегу, вели к приему. На пути попадались рекруты с истощенными, испуганными лицами, к которым так не шли черные наушники и мелкие, плоские фуражки; через улицу переехали мужичьи сани, в которых сидели пьяные мужики, один (охотник) без чувств лежал в санях, а ноги его волочились и подскакивали по снегу.
   Семениха вела Пашу через рекрутский двор, запруженный крестьянскими санями, и сажала его на окно, в которое было видно, как в широкую и светлую комнату, наполненную разными господами в мундирах, вводили голых мужиков и ставили под станком. У одного мужика были на груди от загара черное пятно; лицо было бледно, и на глаза свесилась прядь белокурых волос, которых мужик поправлять в эту минуту не думал, потому что дрожал всем телом. Особенно дрожали руки и пальцы, мозолистые и острые колена подгибались. И в это время какой-то человек, приподнявшись на цыпочки, провел между теменем мужика и верхней доской стенки белый лист бумаги,- с такой точностью измерялись мужики, не давшие взятки! И должно быть, эта операция страшно испугала мужика, потому что он почему-то вдруг рухнул на колени.
   - Лоб! - прошептала Семениха, объясняя это Павлуше, так как именно это слово, произнесенное комиссией, и рухнуло мужика об землю.
{"Забрить лоб" значило взять в солдаты.}
   - Боюсь! - закричал Павлуша и бросился к Семенихе, которая стояла вся в слезах.
   Когда произошел "всемирный потоп", о чем будет сказано ниже, и когда вместе со взяточничеством кончилось и заступничество Семенихи, все-таки она не утратила уважения и почтения, и ее, даже и после ее смерти, вспоминая, называли "матушкой".
  

3

  
   Но и эти потрясающие впечатления изглаживались пустопорожним существованием семьи, и Павлуша даже сам стал привыкать не давать воли своему сердцу. Случалось ли ему в окошко глядеть на улицу, причем его хорошенькая головка приходилась между двух бутылей с наливкою, говоривших о полном довольстве в доме, - его иногда подзадоривало желание покататься на ледянке, но это было невозможно, иначе пришлось бы сделаться мужицким мальчишкой, а Павлуша уже хорошо понимал, что это весьма незавидное положение, старался тушить это желание и, не удовлетворив требованиям искренности, разражался продолжительными капризами. Все поощряло такое замирание молодой жизни. Даже отцов начальник, упоминая о котором Руднев несколько бледнел и произносил слова с каким-то страхом, что, конечно, видел Павлуша и невольно заражался отцовским благоговением, - и этот начальник назвал Павлушу "умное дитя" и хотел поставить его в пример своим "сорванцам" за то именно, что на елке, куда был приглашен Павлуша и его отец, они оба имели столько уважения к старшим, что целый вечер недвижимо проторчали в углу, робко посматривая на гостей и не решаясь завязать с ними разговора. Павлуша с завистью смотрел на генеральских детей, обиравших елку, но таил это в душе и забыл горе совсем, когда его сам погладил по головке. Поощрения были и другого рода.
   Приходит вечером к отцу гость: сидит в гостиной на диване и курит трубку; Павлуша крадется по стульям, не спуская глаз с гостя, и хватается за ручку отцовского кресла.
   - Ваш сынок-то?..
   - Мой!..
   Он гладит Пашу по голове.
   - Буян?
   - Нет, благодаря бога, тих... Я им доволен... "Я, говорит, папаша, шуметь не буду... нечто я мальчишка?.."
   - Умница!.. право умница! - хвалит гость.
   - И целый день его не слыхать...
   Отец опять гладит по голове.
   Гость слишком умильно и масляно смотрит на Пашу и потом говорит:
   - А рисовать любишь?
   Паша молчит.
   - Ну, скажи же: любишь или нет? - допрашивал отец. - Коли спрашивают, отвечай...
   - Люблю...
   - И краски есть?
   Паша молчит опять.
   - Ну, скажи же, будь учтив... Есть у тебя краски? Нету? Ну, так скажи, мол, нету!
   - Нету!..
   - Ну, вот!.. - одобрительно произносит отец.
   - Ну, поди же сюда...
   - Поди, - говорит отец, - не бойсь!
   Паша подходит. Гость запускает руку, украшенную кольцами, в карман и, погремев в нем деньгами, вынимает золотой.
   - На-ка вот.
   - Напрасно вы, Иван Федорович, - вяло сопротивляется отец.
   - Бери-ка, бери, молодец! У нас с ним свои счеты...
   - Право, напрасно!
   Паша не знает: брать или не брать?..
   - Ну, возьми, - говорит отец. - Когда дают, бери. Сам не напрашивайся, а это ничего...
   Паша берет золотой.
   - Неси к матери, - говорит отец...
   Скоро Паша и золотой производят великий восторг в детской в присутствии матери и множества старух нянек.
   - Ах, милое дитя! Вот ангельская душенька! Все его любят, все-то его жалуют, - слышится со всех сторон, и несколько костлявых рук поощрительно ползают по голове Павлуши.
   - Будешь слушаться - больше дадут! Только слушайся.
   - Я слушаюсь.
   - И слушайся! И все будут довольны. Все скажут "умница!".
   В таком-то роде шло воспитание со стороны родителей.
   Наряду с этим ученьем шло ученье и по книжкам; но все как-то урывками. Голова у Павлуши была свежа, а поэтому в короткое время, начиная с довольно глубокомысленных складов вроде фрю, хрю и пр., он достиг возможности рассказать св<ященную> историю вплоть до столпотворения вавилонского и во всех подробностях излагал, как жена Лота превратилась в соляной столб. Из арифметики знал, что счисление происходит от правой руки к левой, и с прописи выводил "Мудрость у разумного пред лицом, а глаза глупца ищут ее на конце света", или что-то в этом роде. Иногда, среди таких рьяных занятий, учитель Паши, большею частью семинарист, отбывал из города за посещением невесты, по случаю открывшегося дьяконского места, и Паша оставался без учителя, имея счастливую возможность забыть всю недавнюю науку. И действительно, с появлением нового учителя Паше большого труда стоило отыскать линейку, грамматику; чернильница делалась обиталищем мух, а перо гусиное похищала нянька, находя очень удобным обметать им клопов, населявших малейшие трещины в стене около ее логовища. Каждый новый учитель приносил с собою и новые порядки; все, что ни делал его предшественник, все было не так: линейку необходимо было сделать длиннее и толще, учебники должны быть другие. Прежде под именем горизонта было "пространство, на которое спирается свод небес"; новый же учитель говорил, что горизонт есть "как бы пространство, на которое как бы опирается хрустальный свод небес".
   Много переменилось учителей у Паши, а толку все не было. Наконец родители порешили все учение сынка начать снова, с самого начала, и притом благословясь; для этой цели решено было подыскать хорошего богослова и отслужить молебен пророку Науму. Но случай такой долго не представлялся. Наконец перед рождеством, когда ходят с разрешительной молитвой, дождались-таки молебна.
   После молебна батюшка пожелал с ним сам почитать азбуку, утверждая, что это будет много способствовать к преуспеянию его. Явилась азбука московского издания, где на обертке изображены были какие-то долговязые фигуры, весьма напоминавшие сидельцев в мучных лабазах, только одетых в женские платьица и калоши; по всей вероятности, художник здесь изобразил особенно прилежных детей, ибо все они ходили с книжками, держа их или перед самым лицом, или даже выше головы, - это уж самые прилежные.
   Пропустив азы, батюшка остановился на прописных буквах и читал их по-нонешнему, причем выходило: пе, ре, се. Очевидно, что батюшка плохо знал, как по-нонешнему, да притом его развлекали приготовления к закуске; в соседней комнате раздавался стук тарелок, ножей.
   Попросили закусить; за столом пошли разговоры.
   - Ох, дети, дети! - говорила задумчиво мать.
   - Дитя есть мягкий воск! - присовокуплял батюшка.
   В передней, чавкая, закусывал дьячок, помещаясь на оконнике, около батюшкиной палки, шапки с ушами и длинной, как колбаса, муфты.
   - Благодаря богу, Олухов купец лошадку прислал,- говорил священник от нечего делать по окончании закуски, - все не так по морозу-то... А то уж очень сиверко!
   - С вечера началось, - тоже от нечего делать прибавила мать.
   - Да!..
   В передней кашлянул дьячок.
   - Ну, нам пора!
   И священник поднялся с своего места.
   Уходя, он снова благословил всех и обещал прислать знакомого учителя, семинариста, утверждая, что человек он тихий и притом богослов не из последних.
  

4

  
   Богослов явился только великим постом, потому что от рождества до масленицы никто об деле помышлять не мог, точно так же, как не мог опохмелиться. Великим постом как-то так случается, что опохмеляются разом и сразу принимаются за дело. В один день после обеда по залу у Рудневых кто-то делал довольно медленные, но звучные шаги. Это и был присланный батюшкой богослов.
   Ожидая выхода хозяина, он по временам сморкался, причем исходил весьма приятный и гармонический звук, и если случалось ему плюнуть, то выходил в переднюю, выбирал самый темный угол и, харкнув туда, растирал непременно ногою, желая таким образом изгладить самые ничтожные следы своего посещения. Наконец хозяин вышел. Начались переговоры, причем учитель между прочим сообщил, что он кончил курс в первом пятке и особенной похвалы заслужил своим сочинением на какую-то мудреную тему.
   - Да, мудрена, - сказал хозяин, когда учитель произнес и саму тему.
   Настало небольшое молчание; подвели Павлушу, который застал беседу между отцом и учителем на следующей фразе:
   - Вот его... - говорил отец, указывая на Павлушу.
   - В какое заведение?..
   - Куда же?.. В гимназию хотелось бы.
   - В гимназию? - спросил учитель и, очищая нос платком, смотрел на Павлушу таким взглядом, каким смотрит портной на кусок сукна, соображая: можно ли выкроить из него жилет?
   - В гимназию? можно! - заключил он.
   - Вы его поэкзаменуйте, - добавил отец.
   Учитель запихнул платок в боковой карман, сложил на животе руки, спрятав их в рукава, и произнес:
   - Ну, скажите молитву ангелу хранителю.
   Павлуша закричал:
   - "Ангелу мой святый, покровителю..."
   - Не та! - холодно остановил учитель. - Тут есть молитва иная... Мы выучим ее... ну... - Учитель задумался и потом произнес: - Что такое экватор?.. не знаете ли?."
   - Круг... - робко отвечал Павлуша.
   - А эклиптика?
   - Круг...
   - Все круги?..
   - Круги!..
   Учитель ухмыльнулся и произнес снисходительно:
   - Ну, это мы еще пройдем.
   Во время экзамена отец бегал глазами с Павлуши на учителя и под конец заключил, когда дело шло о кругах:
   - Как же это, брат, ты так? все круги.., а? Видно, ты плохо учил?.. Уж вы, Петр Иваныч, хорошенько его поучите... Комнату вам дадим особую... Что хотите делайте с ним... Только не бить!
   - Будьте покойны-с.
   - Пожалуйста!.. Так, стало быть, когда же вы переезжаете?
   - Да я и теперь могу остаться...
   И учитель остался.
  

5

  
   С появлением учителя житье пошло несколько разнообразнее. День проходил таким образом: просыпаясь, учитель торопился умыться, одеться и отправлялся кушать чай.
   - С добрым утром! - говорил он. - Павел Иваныч, целуйте ручки у папеньки и у маменьки...
   Паша почтительно исполнял это, и затем не спеша тянулся утренний разговор.
   - Вот, Петр Иваныч, мы с женой все думаем, что бы это значило видеть, например, лошадь во сне? - говорил отец Паши.
   - Лошадь-с?
   - Да... Мы вот вместе один сон видели...
   Учитель откусывает сахар, отряхает кусок в блюдечко, делает несколько глотков и говорит, держа стакан с чаем на колене:
   - Да ведь как вам это сказать? Разное имеют значение... Один раз то, другой - другое... Весьма это трудно постигнуть.
   - Трудно, - говорит жена. - Иной раз ничего не поймешь... а глядишь, к прибыли отзовется.
   - Вот и это! - подтверждает учитель, снова поднося полное блюдечко. - В последнее время снам даже никакой веры давать не стали...
   - Поживешь - поверишь, - опять говорит жена.
   - Это точно... Как не верить? По снам и живешь... Стало быть, нужны они, когда бог посылает?
   - Против бога не возьмешь, - вставляет отец.
   - Куда! Куда!- учитель машет рукой, ставит опорожненный стакан на стол и, садясь на прежнее место, говорит:- А что вот лошадь изволили видеть, то это означает ложь.... Облыжно обзовут или что...
   - Ну вот, Иван Матвеич, примечай, как кто!- советовала жена.
   После чаю начинались обыкновенные скучные будни. Муж уходил в палату, жена хлопотала по хозяйству, а в зале начиналось ученье.
   Перед началом урока учитель всегда соблюдал такого рода формальность: Павлушу посылал с книгами и тетрадями в залу, а сам надевал шинель, шапку и калоши, обходил двором на парадный ход и являлся, таким образом, как совершенно чужой человек; делалось это для того, чтобы ученик, видя не просто Петра Иваныча, который спал с ним в одной комнате и про которого ученик не мог иметь особенного загадочного понятия, а чужого человека, чувствовал к нему некоторый страх и, таким образом, был бы особенно покорен во время урока.
   Ученье Петр Иваныч начал снова, то есть чуть не с азбуки, и живая голова Павлуши, которая в эти минуты могла бы переварить здоровое развивающее сведение, оставив его в своей памяти навсегда,- принуждена была довольствоваться снова бессмысленными двусложными и многосложными словами, вроде: епархиальный, высокопревосходительство, и хотя и в шутку, а учитель довольно долго добивался, чтобы Павлуша мог выговаривать такое слово: данепреблагорассмотрительствующемуся. Слова эти ломали только язык, но ничего не трогали в голове.
   Далее, как на главный предмет, внимание было особенно обращено на закон божий.
   После закона с особенною ревностию занимались чистописанием. Учитель целые часы, стоя за стулом Паши, с непритворным страхом следил за пером ученика, боясь, чтобы тот толще не вывел там, где нужно тоньше: "Косей, косей! - замирающим голосом шептал он, - налегайте! налегайте тут, ради самого господа!.. Тоньше, тоньше!.. Как можно слабее, так, так, так, сссспрр!.. Что вы сделали? Боже мой! Что это такое?" - и проч. Учитель в этих случаях совершенно уходил всем своим существом в разные почерки, раскепы, очинки, росчерки и проч. и проч. Он замирал над пером Павлуши, словно им совершалась какая-нибудь труднейшая операция, где от малейшей неосторожности могла произойти смерть. Паша, невольно поддаваясь влиянию учителя, сам начинал впиваться в интересы правильности букв и чувствовал великую провинность, где выходила буква брюхатая. Кроме учителя, необходимость чистоты почерка подтверждал и сам отец.
   - Как же можно! Письмо - это первое дело, - говорил он... - Вот у нас Щукин... самый заскорузлый писчишко, как поналег на чистописание - сразу в Петербург потребовали! Это, брат, никогда за плечами не виснет.
   Нагруженный такими знаниями, Паша к концу урока просто-напросто застывал всем своим существом; поднятые кверху брови, при напряженном внимании над бессмыслицами, делали всю его физиономию совершенно глупою; члены ходили вяло; на губах бродила какая-то короткая, но беспрестанно повторявшаяся неопределенная и почти глупая улыбка. Павлуша начинал оттаивать только тогда, когда снова видел мать, няньку, кошку. По окончании урока учитель снова надевал шинель, опять через двор и задние сени возвращался в свою комнату, раздевался и говорил:
   - Ффу! устал... Пашенька! сходите к мамаше, скажите, мол, Петр Иванович очень уставши.
   Паша через несколько времени возвращался с рюмкой водки в одной руке, а в другой с тарелкой, на которой лежали куски икры и булки. Петр Иванович пил и, водя рукой по груди и животу, говорил:
   - Как чудесно!.. По всем жилкам прошло! Так и расплылось!
   - Петр Иваныч! - говорил Паша. - мамаша зовет вас в чайную, монашенки пришли, чай пьют.
   Петр Иванович охотно принимал приглашение, потому что, как и другие, рад был убить не нужное никуда время. А за самоваром оно исчезает куда как скоро: в эту пору как-то особенно клейко бежит разговор, поддерживаемый рассказами монашенок об их трудном, но и невыразимо радостном житии.
   Так тянется время до обеда. К обеду обыкновенно является брат Руднева, Семен, живущий здесь из бедности и поэтому помещающийся в общей с Петром Ивановичем комнате, на длинном устойчивом сундуке. Господин этот, о котором я подробнее скажу несколько ниже, всегда приходил из палаты прежде брата и, таким образом, торопил и хозяйку и кухарок к приготовлению трапезы. После него приходил и сам Руднев.
   Раздевшись, он подходит к графину и говорит Петру Ивановичу:
   - Нуте-ка, перед обедом...
   Учитель пьет.
   - Ну, как учились?
   - Ничего... прилежно.
   - Не ленился Павел?
   - Слава богу, не пожалуюсь.
   Обед начинается молчаливо. Разговоры слышатся только под конец, при последнем блюде.
   После обеда в доме настает спящее царство. Везде раздается носовой свист и храп, только кухарка звонко икает в кухне, прибирая посуду. Паша, закутанный в теплую шубенку, гулял на дворе, и в это время, даже среди детских забав, все-таки вспоминались ему сами собою отвратительные книжки и отвратительное ученье, и он даже сердился на себя за то, что он один только так не любит этих книжек и что их любят все другие. Желая быть как другие, он против воли старался полюбить то, что учил, и поэтому мучился больше, чем следует. Только к чаю возвращался он в комнату, где уже встречал проснувшихся отца, учителя, Семена Матвеича и мать. Учитель сидел на прежнем своем месте, держа стакан на коленях. Семен Матвеич стоял у притолоки, держась рукою за дверь, так как росту он был гигантского. Отец, оставив без внимания любимую чашку с чаем, рассказывал учителю, как он видел во сне покойника шурина.
   - Подходит будто ко мне... желтый такой... в руке безмен, и говорит: "Иван! Что же ты, говорит, споручнице обещал отслужить молебен". Тут я и проснулся... Что бы это значило?
   - Разное предвещает, - тем же тоном, как и утром, решал учитель, наливая на блюдечко чай.
   - Отслужить надо, вот и все! - решает жена.
   - Надо! Сам знаю... Что будешь делать? за хлопотами пообещаешься и забудешь.
   Слышалось всхлебывание с блюдечек.

Другие авторы
  • Белинский Виссарион Григорьевич
  • Морозова Ксения Алексеевна
  • Сандунова Елизавета Семеновна
  • Миллер Орест Федорович
  • Северин Н.
  • Стахович Михаил Александрович
  • Линден Вильгельм Михайлович
  • Харрис Джоэль Чандлер
  • Алкок Дебора
  • Шпажинский Ипполит Васильевич
  • Другие произведения
  • Некрасов Николай Алексеевич - Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Домовой, или Любовь старого подьячего. Сочинение Александра П-л-ва
  • Маурин Евгений Иванович - Шах королеве
  • Ровинский Павел Аполлонович - Письмо А. А. Краевскому
  • Баратынский Евгений Абрамович - Цыганка
  • Сенковский Осип Иванович - Ученое путешествие на Медвежий Остров
  • Муравьев-Апостол Сергей Иванович - Je passerai sur cette terre...
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Микулич (Веселитская Л. И.)
  • Замятин Евгений Иванович - Бич Божий
  • Бутягина Варвара Александровна - Бутягина В. А.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 431 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа