Главная » Книги

Северцов Николай Алексеевич - Месяц плена у коканцов

Северцов Николай Алексеевич - Месяц плена у коканцов


1 2 3 4 5


НИКОЛАЙ СЕВЕРЦОВ

Месяц плена у коканцов

(Посвящяется моим двум освободителям, генералу Данзасу и О. Я. Осмоловскому)

  
   Коканцы - должно быть жители Кокана. Где же Кокан? что это такое? Вот вопросы, которые я часто слышал от будущих читателей этой статьи; начинаю следующим ответом на них, и скажу, что такое Кокан.
   Это средне-азиатское ханство 1, занимающее область верховьев Сыр-Дарьи, и названное по имени своего главного города; его северная граница, вдоль реки Чу, прилегает к Голодной Степи, бесплоднейшей пустыне, безводной, неудобной для кочевья, отделяющей Кокан от киргизской степи сибирского ведомства.
   Таким образом, коканцы наши соседи; это обстоятельство должно возбудить участье читателя, тем более, что они с нами по-соседски и в ссоре, из за участка земли, что объясню в свое время, а теперь прошу взглянуть на карту, и осмотреть остальные границы Кокана. С востока, китайский Туркестан отделяемый от Кокана хребтом Болор-таг, с юга, хребет Ак-Тау, отделяющий Кокан от Бухары, с западу песчаная пустыня Кызыл-Кум, до Сыр-Дарьи, а на север от Сыр-Дарьи положительной границы нет между коканскими и русскими владениями, а есть нейтральное пространство верст во 180-ть между крайними коканскими и русскими поселениями. Коканцы западную половину этого пространства признают нашей, восточную своей.
   Ограниченное таким образом пространство, с древних времен весьма мало известно в истории. Тут колыбель индо-европейского племени, предел завоеваний Кира и Александра, и коканские сарты, или коренные жители, происходят от покоренных ими туземцев. И часто еще и после были покорены эти бедные сарты: арабами, тюрками, монголами, наконец господствующими теперь узбеками 2, изгнавшими потомка Тамерлана, малолетнего хана Бабера, впоследствии завоевателя Индии, в начале XVI века.
   С тех пор, юго-восточная половина ханства, с городом Кокан, принадлежала узбекам; северо-западная половина, с торговым центром сыр-дарьинского бассейна, Ташкентом, составляла ташкентское ханство, принадлежавшее то узбекам, то киргиз-казакам; последние и теперь составляют большинство населения этой области. Туркестаном и окрестными степями они владели во все продолжение XVIII века; не редко занимали и Ташкент. В 1778 году Туркестаном владел Аблай-Хан киргизский, принявший, задолго до того времени, русское подданство. После его смерти Туркестаном завладели бухарцы; в 1799 году занял этот город ташкентский хан, узбек Юнус-Ходжа, покоривший все племена нынешних коканских киргизов. Но в то же время и коканский хан Норбутаеий распространял свои владения; напавши на Ташкент, он был побежден, захвачен и казнен. В 1805 году, сын казненного хана покорил Ташкент, чем коканское ханство получило свои нынешние пределы.
   Сношения этого ханства с Poccиeй довольно долго были мирные; еще в 1829 году было в Петербурге коканское посольство, и до 1853 года ходили в Ташкент русские прикащики. Но в тоже время коканские киргизы грабили наших, т. е., грабили более беглецы из русских же киргизов, укрывшиеся в Кокане, нападали и на наших сибирских казаков. Сами коканцы настроили крепостей (из которых главная была Ак-Мечеть) в зимовках наших киргизов на Сыр-Дарье; гарнизоны этих крепостей, вообще малочисленные (самый сильный, в Ак-Мечети, не более трехсот человек) назначались почти единственно для незаконных поборов с зимующих на Дарье русских киргизов, и для поборов же с бухарских караванов, торгующих с Россией, а продовольствовались на счет сыр-дарьинских киргизов - исенчей, или земледельцев. Сверх того, эти крепости, как и все пограничные крепости средне-азиатских владений, служили убежищами и складочными местами разбойничьим шайкам нз киргизов, подвластных Кокану.
   После взятия Ак-Мечети, переименованной в Форт Перовский, и двукратного поражения коканских войск, посыланных обратно завладеть ею, в 1853 году, были покинуты коканцами все укрепления на западе от Ак-Мечети, а на востоке от нее Мама-Сент-Курган и Джулeк. Этим, разумеется, кончились поборы, производившиеся из коканских крепостей, набеги ограничились окрестностями Форта Перовский, а вражда коканцов к русским усилилась. Впрочем, набеги производились малыми шайками, и не было примера, чтобы такая шайка потревожила русский отряд, или даже приблизилась к нему. Коканские наездники ограничивались нападениями на беззащитные аулы, и угоном скота; наши киргизы платили им тем же.
   После взятия Ак-Мечети, ташкентские караваны еще ходили в Троицк и Петропавловск, а русские купцы, прежде торговавшие в ханстве, перестали туда ездить.
   Таковы были наши отношения к Кокану, когда я, по поручению императорской академии наук, прибыл на Сыр-Дарью, для зоологических исследований.

I.

Местоположение Форта Перовский. - Дорога в Кокан. - Экскурсия к Джулеку. - Весна на Сыр-Дарье.

   Особенно богатую зоологическую добычу обещали мнe лесистые места и разливы Сыр-Дарьи, от Форта Перовский вверх, по направлению к Джулеку; оттуда я думал пробраться, если только возможно, на почти совершенно неизвестный хребет Кара-Тау, которого западная оконечность всего в восьмидесяти верстах от Форта Перовский. Эти места считались опасными от коканцов; но именно в то время, в половине апреля, были в Форте Перовском получены известия, что опасность миновалась: подвластные Кокану киргизы возмутились в восточной части ханства, и осаждали крепость Аульё-та; туда сосредоточивались коканские войска, а в западной части ханства оставались только слабые гарнизоны, не выходящие из городов и укреплений. В этой западной части киргизы были покойны, но более расположенные к русским, нежели к коканцам. Только их, киргизов, можно было встретить на Кара-Тау, а близ Дарьи, между Фортом Перовским и коканской крепостью Яны-Курган (на востоке от Джулека, в двухстах верстах от Форта Перовский) - никого, кроме мирного киргизского отшельника у могил Охчу, близ Джулека, почитаемых святыми.
   Такие обстоятельства должны были казаться весьма благоприятными для предполагаемой экскурсии; но сверх того шел еще вверх по Дарье отряд, посланный рубить мелкий строевой лес для Форта: рота пехоты, пятьдесят казаков 3.
   Наконец, бухарский эмир угрожал Кокану. Стесненные таким образом, коканцы должны были избегать русского вмешательства в их дела, следовательно, и неприязненных действий против нас.
   Но, так как только что объясненная безопасность экскурсии была только вероятна, а не совершенно верна, я решился быть при посланном вверх по Дарье отряде, следовать его переходам, а во время дневок для рубки леса охотиться около его лагеря. Поездка же на Кара-Тау должна была зависать от дальнейших известий, какие могли быть получены уже в отряде, на местах рубки, от наших киргизов, имевших сношения с каратаускими, - так как мнoгиe тамошние перекочевали в русские пределы, но продолжали видеться с родичами, оставшимися на прежних кочевьях, в коканском подданстве.
   Такое решение было скорее осторожно, чем беззаботно-дерзко, да и в исполнении, как читатель увидит, я не полагался на авось.
   Я знал положительно, и все после плена собранные сведения это подтвердили, что до тех пор, до апреля 1858 года, коканцы весьма избегали встречи с русскими отрядами, даже и на двадцать верст к ним не подходили. Это было замечено еще в марте 1858, когда (что ежегодно бывает) русский отряд, выставленный в восьмидесяти верстах от Форта, прикрывал перекочевку наших киргизов, с их дарьинских зимовок на север.
   Поражения, нанесенные русскими коканцам в 1853 г., когда наши сотни разбивали их тысячи, сильно устрашили их, и они еще ничем не показывали, чтобы безуспешные погони наших отрядов за их хищниками, рассеяли этот страх.
   Мне первому довелось узнать горьким опытом, что коканцы уже успели ободриться, относительно наших отрядов.
   Для пояснения дальнейшего рассказа, нужны никоторые топографические подробности.
   Форт Перовский построен на правом, или северном берегу Сыр-Дарьи, которая и выше и ниже Форта представляет разливы, образующее акмечетский остров: Форт находится в одинаковом почти расстоянии от верхних и от нижних разливов.
   Верхние разливы называются Бир-Казан, и направляются от Дарьи к северо-западу. Начало их - довольно глубокий проток, с одним только бродом, извивающийся в лесистых болотах; далее вода уже стоячая - озера и камышевые болота, верст на двадцать пять, дугой, по низинам между песчаными барханами. Из Бир-Казана вода пробирается по соленым низинам между барханами, к следующему низшему разливу: но течет медленно, протоки часто засоряются илом и превращаются в ряды солоноватых озер, которых промежутки высыхают. Половодье размывает русло до нижних разливов то тому, то другому из них, через пяти-верстный низкий перешеек между обоими главными разливами, а в малую воду эти русла засыхают, заносятся пылью, и акмечетский остров становится полуостровом.
   Ниже Форта, верстах в пятнадцати, выходит из Дарьи Караузяк, с самого начала образующий разливы и текущий в затопленных камышистых берегах. Правый берег этих разливов, постоянно расширяющихся, по мере удаления от Дарьи, направляется к северо-востоку и приближается к Бир-Казану, с которым, как мы видели, иногда и соединяется; оттуда этот берег поворачивает к северу, и, наконец, верстах в семидесяти от Форта, к северо-западу, параллельно реке. Разливы Караузяка называются Бабастын-Куль.
   Таким образом, акмечетский остров образует треугольник, которому основанием служит Дарья. У вершины, на перешейке между Бир-Казаном и Бабастын-Кулем, построено наше, весьма незначительное укрепление, бишарнинский пост; в восточном угле - такое же, бирюбаевский пост, на Дарье, у выхода Бир-Казана.
   Эти укрепления прикрывают выходы на остров дорог из крайнего коканского укрепления, Яны-Курган, через перешеек и через брод на Бир-Казане. Бирюбая коканская шайка, если пойдет по дороге через Бир-Казан, миновать не может: почему они и обходят разливы Бир-Казан по дороге, за это названной разбойничьей, и пробираются на остров мимо Бишарны.
   На восток от Бир-Казана нет уже для коканского набега никаких естественных преград, до самого Ташкента. Поэтому и земледельческое население правого берега Сыр-Дарьи, между Яны-Курганом и окрестностями Форта N 1, уже недалекими от устья, на пространстве слишком пяти сот верст, ограничивается акмечетским островом, хотя и есть на этом пространстве много мест не менее, или даже более удобных для заселения. Чтобы заселить эти места киргизскими исенчами и обирать их, коканцы запрудили выход Яны-Дарьи, рукава Сыра, выходящего верст восемь ниже Форта Перовский, и текущего к юго-западу; таким образом они лишили пашни по Яны-Дарье необходимого в таком сухом климате орошения и заставили тамошних земледельцев перейти на Сыр-Дарью, между Яны-Кургапом и Ак-Мечетью. По взятии же Ак-Мечети русскими, киргизы прорвали плотину на Яны-Дарье, течение этого протока возобновилось, и киргизы перешли на Джаны-Дарью, покидая берега Сыра, подверженные коканским набегам. И вот почему пространство между Бирюбаем и Яны-Курганом, теперь населено одним, уже упомянутым отшельником у могил Охчу.
   А на этом пространстве сто тысяч оседлых жителей, могли бы поместиться гораздо просторнее, нежели оседлое население бухарских и хивинских владений!
   Перед отъездом в степь, я встретил в Петербурге офицера, возвратившегося с Сыр-Дарьи, и распрашивал его об том крае. Он говорил с восторгом о могучей, полноводной, быстрой реке, об ее зеркальных разливах, отражающих безоблачное, темно-голубое и все-таки ярко светящееся небо и ослепительное солнце юга. Сильная, свежая растительность окружает эти разливы, тихо шепчутся над ними громадные камыши, с гибкими лозами тальника, с темной зеленью тополя, с мелкой, серебристой листвой джиды, изящною сеткой рисующейся на прозрачной, хотя и густой синеве неба. А как чист и легок весенний воздух и звучнее, чем у нас, раздается уже в начале апреля голос соловья в покрытых молодой зеленью, усеянных нежно розовыми, крупными цветами чащах колючки. А причудливые формы саксаула, у которого вместо листьев пучки тонких, жолто-зеленых, сочных веток, или гребенщика, тоже с зеленеющими, мелкими ветвями, но уже не прямыми, как у саксаула, а бесконечно разветвленными, чешуйчатыми, как у кипариса и до того частыми, что весь куст - сплошная масса темной зелени, с огромными пушистыми кистями пурпурных цветов. А животная жизнь так и кипит на этих цветущих берегах. Что за разнообразие, что за множество птиц! на каждом шагу с шумом вылетает фазан из колючки, и блещет на солнце радужными, металлическими отливами, резвятся в теплом, живительном воздухе стада изумрудных персидских щурок, величаво парят над Дарьей орлы-рыболовы, в пышном наряде юга, густо-каштановые, с палевой головой, бархатно-черными крыльями и хвостом, на котором так и светится широкая, белоснежная полоса ... да не перечтешь всех сыр-дарьинских птиц, даже и тех, на которых невольно остановится и глаз непосвященного в тайны зоологии, каков был этот офицер.
   Да и не одни птицы! Тут и звери не нашим чета. Прекрасен и грозен, могуч и неуловимо-проворен, как восточный удалец - наездник, кроется в чащах сыр-дарьинской долины тигр, сторожа неуклюжего кабана, статного оленя, или черноглазую красавицу, стройную, воздушно- легкую дикую козу, родную сестру воспетой арабскими поэтами газели.
   Так он описывал, а я слушал и заранее радовался тому, что еду в этот рай земной для натуралиста вообще и для зоолога, специально занятого позвоночными, в особенности. Конечно, я видел, что этот офицер отчасти восторженного характера; но правдив, и в его описании не было ничего выдуманного, а все оправдалось на деле, когда я приехал на Дарью.
   А между тем возбужденные им ожидания были отчасти обмануты, тем, что земной рай натуралиста показался мне некрасивым.
   Тому были причины, отчасти случайные. Офицер особенно живо помнил весну 1855 года, про которую и я слышал единогласный отзыв сыр - дарьиских жителей, что она следовала за необыкновенно теплой для того края, почти итальянской зимой, и сама была замечательно хороша, умеренно-теплая, ясная, с перепадавшими дождями, что заставило дружно расцвести всю растительность.
   А зима с 1857 на 1858 г. была буранная, и такая холодная, что киргизские старожилы подобной и не запомнят.
   Морозы с октября превышали десять градусов, с ноября 15®, а в январе доходили и до 25®, так что средняя температура этого января была одиннадцать с половиною градусов, как в Архангельске, следовательно несравненно холоднее Петербурга ( - 7,3), даже Вологды ( - 8,5) и Казани ( - 10,9).
   Весна началась рано, в феврале, но шла вяло, и как-то скупо и нерешительно рассыпала цветы: это была сухая, холодная весна. Снег сошел в феврале, а ночные морозы до апреля сохраняли зимний, мертвенный вид растительности, а потом, как уже сказано, и листья и цветы являлись на каждом дереве исподволь, очень медленно, и по мере появления увядали от засухи.
   Везде проглядывала весьма некрасивая почва: сыпучий песок, или грязного цвета ил, сухой и истресканный; пыль слишком часто стояла в воздухе, и пачкала все: и распускающуюся зелень, и цветы, и даже безоблачную синеву неба.
   Но и при самых благоприятных обстоятельствах, местность такова, что особенности сыр-дарьинской природы только в памяти группируются в полную изящную картину, поразительную своим разнообразием. Этого-то целого глаз и не окинет; глазу, на месте, представляются только отдельные черты - почему сыр-дарьинская природа кажется однообразной. В окрестностях форта Перовский, коли попадешь в колючку, так уж больше ничего и не видно; в саксаульнике - один саксаул, да грязно-серый, солоноватый ил между деревьями; также однообразны и заросли гребенщика, и песчаные барханы, и камышовые разливы. Всего лучше, по разнообразно растительности, прибрежные джидовые рощи.
   Также и на счет животных. Каждого рода местность, однообразная уже сама по себе, вследствие того отличается еще однообразием, бедностью форм своего животного населения, что досаждало на охоте и меня и моих спутников. Только осматривая коллекцию мы могли видеть, что берега Дарьи, в общем итоге, необыкновенно богаты различными породами животных: хотя каждый род местности и беден ими, да родов местности много.
   На счет животных замечу еще, что на виду держатся только весьма немногие породы птиц; а огромное большинство их, и все звери, от тигра и оленя до мыши, превосходно прячутся, что еще усиливает обманчивое впечатление зоологической бедности на берегах Дарьи.
   Зима 1858 г. погубила, наконец, большинство фазанов своими морозами. Осенью 1857 г. я их видел еще пропасть, а на следующую весну весьма мало. За то много нашлось замерзших.
   А со всем тем, я здесь повторяю и помню только слова, которыми на месте выражал свои впечатления от сыр-дарьинской природы, - а самые впечатления исчезли.
   За то часто передо мной возникает согласный с описанием упомянутого офицера общий, прекрасный образ Сыр-дарьинской долины, и не по одиночке, как на месте, a все вместе, ясно и отчетливо представляются мне оригинальные подробности этого, в высшей степени замечательного края.
   А на чем-то я остановился в своем рассказе? или еще не начал?
   Да, был послан отряд вверх по Дарье, нарубить джиды и тополей на постройки.
   Некоторые занятия удержали меня в форте, так что я не успел отправиться с отрядом, а отправился дня три спустя, 20-го апреля, обойти акмечетский остров, и догнать отряд за протоком Бир-Казан.
   Эта экскурсия была рядом мелких неудач. Нужны были два верблюда, но зимующие под Акмечетью Киргизы откочевали; нашелся один только верблюд, и то плохой. Мои десять конвойных казаков нагрузили лошадей, и вожак-киргиз повел нас отыскать и нанять еще верблюда.
   Оставались только похудевшие зимой, или верблюдицы с маленькими верблюжатами; и тех и других киргизы откармливали и заправляли на сыр-дарьинских пастбищах, пока еще не выросли летние травы, вредные для верблюдов. Но они собирались скоро откочевать на лето в степь, и, избегая задержки, прятали верблюдов между барханами, и уклонялись от обязанности отдавать их в наймы по казенной надобности.
   Мы выступили уже пополудни, и проискали верблюда до вечера, а нашли уже после захождения солнца. Солнце зашло в тучи, который быстро набегали на небо; скоро темнота сделалось так густа, что не видно было ни на шаг вперед. Полил проливной дождь; промокши до костей, мы остановились ночевать в первом попавшемся киргизском ауле, где, по киргизскому обычаю, нас всех беспрекословно разместили по кибиткам, и не потому, чтобы они боялись казаков, а именно по обычаю гостеприимства. Точно также они, как я видал и прежде, и после, принимали и всяких путников, что я, может быть, подробнее опишу, вместе с другими обычаями киргизов, в другой статье.
   На другой день мы пошли на бишарнинский пост, весь день охотились, и ночевали в барханах, между Бишарной и Бирюбаем, у болот, которые многими рядами идут от Бир-Казана к Бабастын-Кулю, как уже сказано. Речь о способах степного похода, о походной жизни, о том, как и почему она принимаешь сильный отпечаток туземного кочевого быта, я тоже отлагаю до другого раза.
   На третий день, пришедши в Бирюбай, около полудня, я почувствовал лихорадку, и довольно жестокий припадок, что заставило меня ночевать там. Действие весеннего дождя уже было видно в этот день, и еще яснее оказалось в следующие. Быстро одевались молодой, кратковременной зеленью песчаные барханы; живее и обильнее распускались листья и цветы.
   Но редки дожди в окрестностях форта Перовский. После этого, бывшего 20-го апреля, был один в мае, как мне сказывали; один 2-го июля, а за тем два самых незначительных, не прибивших и пыли, 13-го августа ночью и 1-го сентября утром. А я слышал от жителей, что обыкновенно летних дождей бывает и того меньше.
   Выехавши из Бирюбая, мы ехали по болотистой низине, заливаемой при каждом повышении воды в Дарье. Не весело смотрело это болото, грязное, голое, безтравное, с редкими, корявыми кустиками гребенщика и саксаула. Между кустами виднелись частые солонцы: запачканные накипи разных солей магнезии. А птиц было не мало в этом гадком кустарнике: обстоятельство, украшавшее его в моих глазах, хотя, по причине нездоровья, я лучше видел недостатки, нежели красоты пейзажа.
   У протока Бир-Казан прекращаются солоноватые болота, и он вьется между джидовыми рощами, перемежающимися с колючкой. За протоком, саженях во ста, построена коканская крепостца Мамасеит - Курган, теперь пустая.
   По взятии Акмечети, коканцы без боя покинули Мамасеит; руссие не обратили на нее внимания, и крепостца до сих пор уцелела в первоначальном виде. Это, как и все коканские укрепления, четыреугольник, каждая сторона которого сажен в пятнадцать, двадцать, обнесенный глиняной стеной, сложенной не из воздушных кирпичей, а из комков глины, смятой в руках. Выступы этих комков снаружи сглажены ладонью, пока глина была мягка. Для постройки всей крепости глина берется тут же, снаружи стен, что образует ров; а строили бесплатно соседние исенчи, теперь откочевавшие на Яны-Дарью.
   Вышина стен Мамасеита до пяти аршин; к ним изнутри прислонены все постройки, именно конюшни, из хвороста и камыша, с джидовыми кривыми столбами и стропилами. По плоско-покатым крышам, засыпанным землей по камышу и хворосту, удобно всходить до верху стены, и из-за нее стрелять. Гарнизон крепости вероятно жил в кибитках.
   Невдалеке от Мамасеита я присоединился к отряду, посланному рубить лес, а вскоре мы подвинулись верст на двадцать вверх по Дарьи, за Кумсуат, и остановились близь озера Джарты-Куль.
   Под Кумсуатом было сражение русских с коканцами, в 1853 г.; проезжая, я осматривал поле битвы, заросшее колючкой, пересеченное канавами, и простирающееся между двумя рядами барханов, перпендикулярно к реке. Тут русский отряд в 300 человек (казаков и пехоты) несколько часов сражался с несколькими тысячами коканцов (неизвестно в точности сколько, слышанный мной показания колебались между шестью и восемью тысячами), победил их, перебил более своей численности и завладел их пушками.
   Не помню всех подробностей этого дела, помню только, что русские неподвижно выдерживали и отражали частые нападения коканцев, которые были все конные. Потом, когда коканские лошади отчасти поустали, их натиски сделались менее дружны, наши казаки, на свежих лошадях, отбивши нападение, сами налетели на нестройно-отступавшие толпы неприятелей, смутили, смяли и погнали их как стадо баранов.
   Не могу сказать наверное, но полагаю вероятным, что в смятых толпах неприятеля, коканские киргизы тут же обратились против природных коканцов, по своей против них ненависти; потому что я слыхал, что когда коканцы собирают большое войско, то вербуют туда и мирно кочующих, обираемых ими киргизов, которые идут в надежде добычи от побежденных, кто бы они ни были, неприятели Кокана или сами коканцы.
   Довольно о кумсуатском деле и отряде. Возвратимся к настоящему отряду, посланному за лесом, где и я находился.
   Начальствовал этим отрядом офицер, служивший на Сыр-Дарье со времени взятия Ак-Мечети, известный своей опытностью, храбростью и вместе с тем осторожностью. Я с ним советовался на счет дальнейших экскурсий и могущих встретиться опасностей, и он меня отклонял от всяких замыслов на счет Кара-Тау; но окрестности лагеря, верст на десять, считал безопасными.
   Это он подтверждал и примером: сам ходил, и другие офицеры ходили, сам-друг с вестовым, выбирать лес для рубки, или на охоту, даже и после того, как мы получили из форта Перовский известие, что из Яны-Кургана делаются разъезды к Кара-Тау, чтобы задерживать киргизов, начавших перекочевывать из коканских владений в русские, оренбургского ведомства.
   Разъезды коканцов в этом направлении заставили меня отказаться от поездки на Кара-Тау, тем более, что я не имел права брать туда конвой, а должен был ограничиться людьми, непосредственно принадлежащими к экспедиции, в числе трех, и двумя киргизами вожаками.
   Но с другой стороны, малочисленный яны-курганский гарнизон, занятый еще разъездами к северу, к Кара-Тау, в 150-х верстах от нашего лагеря, и содержанием постоянного сторожевого пикета (как нас извещали) в горах, очевидно, не мог никого отделить, ничего предпринять на запад, против гораздо сильнейшего русского отряда: следовательно если только известие было верно, опасность со стороны коканцов, для окрестностей лагеря, из мало вероятной становилась прямо невозможной. А верности этого известия поверил и человек, пославший нам с ним киргиза, человек, замечательно, точно и подробно знающий наших средне-азиатских соседей, и впоследствии превосходно употребивший это знание для моего избавления из плена, - О. Я Осмоловский, чиновник министерства иностранных дел, заведывающий сыр-дарьинскими киргизами. Прибавлю еще, что я, после, в плену, узнал, что это известие было верно, только не полно: к Кара-Тау коканцы сделали простую демонстрацию.
   Таким образом, я, по примеру офицеров отряда, продолжал охотиться в окрестностях лагеря без опасения. Коллекции нарастали по немногу, но эти охоты были досадны тем, что самые редкие, самые завидные для коллекции субъекты из животных встречались, но в руки не попадались.
   Так, 24 апреля, я заметил высоко летающего по воздуху орла, который мне показался совсем особенным. Я его легко определил, признаки были несомненны: длинный, широкий, остроконечный хвост, огромные острые крылья, и вместе с тем плавный, парящий по орлиному полет, только быстрее, светлое брюхо, больше никому не могли принадлежать, как бородачу (Gypaetos barbatus): но нигде не было прежде замечено, чтобы эта альпийская птица летала на степь, к низменной речной долине.
   А я уже раньше, 22 числа, слышал от нанятых мной для экспедиции охотников, что они видели огромных орлов, по их описанию борадачей, в прогалине саксаулового леса. Их было несколько, клевавших сайгака. И киргизы мне сказывали про огромных долгохвостых орлов, т. е., бородачей, живущих на Кара-Тау; вероятно недостаточность корма в горах заставляла их посещать и окрестные равнины, за сайгаками и дикими козами.
   Но и Кара-Тау хребет невысокий, и их пребывание там составляет замечательное исключение из их обыкновенного образа жизни.... только здесь не место увлекаться зоологическими исследованиями.
   Нездоровье мое продолжалось, и, на охоте, я каждый день скоро уставал, сходил с лошади и ложился, чувствуя озноб и жар. Наконец, утром 26 апреля, я чувствовал себя еще слабее прежних дней, и все утро лежал, за полдень. Вместо обычного влечения на охоту, меня одолевала какая-то вялость; не хотелось ехать. Совестно почти припоминать такие, чисто-личные мелочи, но если бы я поддался своей безотчетной болезненной лени, расположился бы на весь день отдыхать в лагере, я не попался бы в руки коканцов: болезнь была мне словно предостережением, и это врезалось в мою память.
   Я его не понял, я был послан в степь не для отдыха, а для исследований, надеялся пересилить болезнь, и считал нарушением долга не выехать для наблюдений, когда мог держаться на лошади. Почувствовавши в час пополудни облегчение, я поехал, с препаратором экспедиции, тремя казаками, чтобы держать лошадей, и двумя вожаками-киргизами. Мы направились к Джарты-кулю, так как два охотника были уже посланы на Дарью, в джидовые рощи, - да и воздух лесистых болот мне казался нездоров для человека в лихорадке.
   Местность между Бир-Казаном и Джулеком имеет несколько иную физиономию, нежели на акмечетском острове, где барханы и низины довольно беспорядочно перепутаны.
   Здесь, напротив, можно ясно различить четыре полосы, идущие вдоль реки.
   Первая - джидовые прибрежные леса с камышистыми озерами, самый красивый, как уже сказано, род местности в сыр-дарьинской долине; ширина этой полосы от нескольких сажен до версты.
   За тем - низины, уже менее сырые, но все еще отчасти заливаемые в половодье, заросшие колючкой. Тут - бывшие пашни, легко узнаваемые по оросительным канавам, есть и озера, между прочим Джарты-Куль. Не близко друг от друга пересекают эту полосу высокие гряды песчаных барханов, как валы, направляющееся к реке от следующей полосы.
   Та состоит из частых песчаных барханов, по расположению похожих на морские волны. В западинах между ними бывает весной местами вода, да и в летнее половодье заходит; эти озерки в песках расположены группами, далекими друг от друга. Растет более колючка, есть еще гребенщик и джузгун, характеристические для южно-киргизских степей кустарники из семейства Calligoneae. Вместо листьев зеленые коленчатые ветки, как у саксаула, но не короткие и торчащие, а длинные и гибкие, и не пучками, а одинокие. На восточном берегу Аральского моря есть виды джузгуна, растущие уже не кустами, а деревьями сажени в две-три, которых вид, в уменьшенном размере мне показался похож на вид новоголландских казуарин. В низинах тут есть и туранго, которой иные листья на одном дереве, в роде ветловых, а другие как осиновые.
   Четвертая полоса, солоноватая равнина, поросшая саксаулом, переходит в Голодную Степь, отличающуюся здесь необъятными такырами, т. е., местами, совершенно ровными, без малейшего следа растительности, где весной стоит мелкая, на вершок снеговая вода, а потом лоснится глиняная, истресканная кора.
   И в саксаульную полосу переходят гряды барханов из предыдущей.
   Наш лагерь был на границе первой и второй полосы, близ Дарьи.
   Мы переехали гряды две барханов, во второй полосе, проехали и мимо Джарты-Куля, и ничего не нашли. Переваливши через третью, высокую гряду песков, мы спугнули дикую козу, а на лужайке, между чащами колючки, нашлись и ее два козленка, еще едва стоящие на ногах.
   Тут мне в голову пришла жестокая затея, достойная охотника, или зоолога, у которого стремление обогатить коллекцию отнимает всякую жалость, - привязать козлят, и, спрятавшись, караулить возвращение к ним матери, чтобы ее застрелить; козлят я думал взять и воспитать, выпоивши молоком, как телят.
   Мы попрятались в колючку. Киргизы-вожаки между тем поехали вперед, т. е., к востоку, и въехали на бархан осмотреться.
   Вскоре они вернулись с известием, что заметили вооруженных коканцов.
   Кабы они не ездили на бархан! там коканцы нас не искали, а ждали спокойно ночи для цели, которую читатель впоследствии узнает. Лишь бы им остаться незамеченными, а наши выстрелы на охоте не вызвали бы от них нападения, как я впоследствии узнал. Еще тут, в полуверсте от неприятеля, я мог бы безопасно добыть дикую козу, и вернуться домой, в лагерь, с ценной добычей - если бы не обще-киргизская привычка выглядывать, нет ли чего особенного.
   Увидя себя замеченными, некоторые коканцы тоже выехали посмотреть, увидели нашу малочисленность, и вернулись к своей шайке.
   Наши киргизы поскакали в лагерь за помощью.
   После того, как показались коканцы, мы ожидали нападения. Из объясненных уже выше соображений, что подобная встреча невозможна, читатель уже может понять, как неожиданно было это нападение: и неожиданность смутила нас. Моя первая мысль была однако защищаться; ружье у меня было заряжено дробью; сверх дроби, я стал заряжать оба ствола пулями. В правый ствол пуля вошла легко; в левый шла туго.
   Вместе с тем, я сказал своим спутникам собрать лошадей, и самим засесть в колючку, чтобы дождаться коканцов, подпустить и стрелять их в упор, на верное.
   Будь со мной мой бывший спутник по степи, офицер топографов А. Е. Алексеев, опытный, храбрый, хладнокровный офицер, исходивший всю степь, подравшийся и с хивинцами и с коканцами, сильно содействовавший кумсуатской победе!
   Мое распоряжение было внушено памятью наших с ним разговоров об обороне от азиатцев, и будь он тут, это распоряжение было бы исполнено, он бы воодушевил казаков, смущенных неожиданностью, как он раз и сделал, во время моей экспедиции близь Эмбы; распоряжение было бы исполнено, мы бы отбились.
   Но я не привык командовать; прежде, в степи, я поручал это офицерам, начальствовавшим конвоем экспедиции. И тут, вместо решительной команды, не допускающей возражений и заставляющей наших солдат и казаков побеждать или умирать, я высказал только свое мнениe. Ожидая битву, я надеялся на себя, как на рядового, что не хуже другого подерусь, и хладнокровно заряжал ружье, но не так-то надеялся на себя, как на боевого начальника, и искал опоры в самих казаках; пусть каждый решится за себя, а не мне, мирному зоологу, от роду не бывшему в деле, распоряжаться чужой жизнью.
   Эта неуверенность начальника еще пуще смутила казаков, внушила им робость.
   Они умоляли меня спасаться, подвесть к отряду коканцов, если будут преследовать: говорили, что их сила несметная, - да, как я уже объяснил, можно ли было и подумать, чтобы коканцы решились подойти близко к русскому сотенному отряду, иначе, как с громадным превосходством сил? Ведь они уже испытали, что и это превосходство не помогает; ведь они пять лет тщательно избегали встречи с нашими отрядами.....
   Ни препаратор, ниже один казак не отходили от меня, пока я заряжал ружье, они не хотели бежать, спастись без меня; но они меня торопили, представляли бесполезность сопротивления пяти человек сотням.
   Я видел их смущение, борьбу между страхом и преданностью мне; они могли, от этой преданности, даром погибнуть, но для боя была на них надежда плохая, а один в поле, не воин. Они уже были верхом, и ждали: скрепя сердце, сел на лошадь и я - мы поскакали.
   Скоро показались и коканцы - не толпа несметная, а всего человек пятнадцать. Мне представился несбыточный план успешной обороны, вскочить на близкий бархан, и с верху отстреливаться и отбить неприятелей, занявши выгодную позицию.
   Да некогда было ее занимать: коканцы уже были близко, и шагах в двадцати пяти дали залп на скаку - никого не убили и не ранили. Мы повернулись к ним - казаки выстрелили, без команды и без действия, потом опять поскакали.
   Вихрем, точно тени, мелькнули мимо нас, так что я и не разглядел, несколько неприятелей; остальные были еще назади: не помню, какими судьбами я отстал от своих и ехал один, разве потому, что и на езде старался еще забить недосланную в ружье пулю. Я еще не стрелял, и оба ствола были заряжены.
   С обеих сторон узкой, извилистой дороги, по которой мы ехали, была колючка в рост верхового, почему я и не мог видеть всех эпизодов стычки.
   Но еще не доехавши до этой колючки, услышал я выстрел и увидал серую лошадь моего препаратора, без седока, а скоро нашел и седока, лежащего на дороге, без оружия. Он просил защиты, я кликнул казаков, которые не слыхали, а ему сказал залезть к колючку, что он и исполнил, и я поскакал дальше.
   Он скакал сперва рядом со мной, но нас разлучили первые, обогнавшие нас коканцы, кольнувши его пикой. Он стрелял - вместе с казаками и после; его ружье было двуствольное. Результата своего выстрела он не видал; еще дым не рассеялся, как он уже получил, как я после узнал, еще три раны пикой, к счастью легких, и был сбит с лошади, не убивши и не ранивши никого. Едва успел я от него отъехать, как меня догнал коканец, и кольнул пикой. Коканцы скакали впереди меня - другие еще оставались сзади - мною овладела злоба пойманного волка, кусающего своих ловцов с яростью безнадеянного отчаяния. Я не надеялся спастись, и, решившись не достаться им даром, метко, расчетливо прицелился в ранившего меня коканца, пустил в него правильно досланную пулю - и его лошадь поскакала без седока, а он лег мертвый поперек дороги, с простреленной на вылет головой. Тут опять мелькнула пропавшая было надежда догнать, своих, пробиться - да лошадь запнулась перед мертвым телом; меня настигли еще три неприятеля. Я обернулся к ним, готовый еще раз стрелять, и выстрелил, но уже пеший; сперва меня сняли с лошади на пике, воткнутой мне в грудную кость. Остававшаяся в одном стволе, недосланная пуля, так и не вылетела; выстрел разорвал ружье. Тогда один из неприятелей, коканец, ударил меня шашкой по носу, и рассек только кожу; второй удар по виску, расколовший скуловую кость, сбил меня с ног - и он стал отсекать мне голову, нанес еще нисколько ударов, глубоко разрубил шею, расколол череп... я чувствовал каждый удар, но, странно, без особенной боли. Двое других, киргизы, между тем ловили мою лошадь; поймавши ее, они подошли и остановили своего товарища, почему я и остался жив.
   Bсе трое меня проворно обобрали, связали руки и повели, пешего, а сами верхом. Я прежде всего поднял и надел упавшую с головы шляпу, походную, мягкую шляпу с широкими полями; потом объяснил им, по киргизски, (теперь право не сумею найти этих слов, не зная языка), что пеший конному не товарищ, и я за ними не поспею. Они меня посадили на лошадь - но не на мою, и привязали ноги к стременам; мы поехали рысью. Большинство захвативших меня неприятелей были не коканцы, а коканские киргизы; настоящий коканец был только один, тот самый, что меня рубил.
   К моим первым трем провожатым мало-помалу присоединялись еще и другие; но ехали не кучей, а то обгоняли меня, то отставали. Были и заводные лошади; еще я заметил двух захваченных казачьих лошадей, казачье ружье, ружье моего препаратора и мою винтовку, которую я, выезжая на охоту, поручил везти казаку. Пленных, кроме меня, не было.
   Заметил я тоже, что один киргиз постоянно ехал со мной, не обгонял и не отставал, а ехал так, переговорившись с остальными. Чтобы задобрить своего сторожа, я отдал ему свои деньги, которых обиравшие меня сначала не нашли, всего рублей десять, звонкой монетой.
   Этот сторож вел на поводу лошадь, на которой я ехал. Руки мои были развязаны, но меня не допускали самому править, боясь побега, почему я ехал довольно беспокойно.
   Между тем, со мной поступили еще человеколюбиво. В 1852 году, коканские киргизы захватили трех сибирских казаков, изранивши их не хуже меня, и прежде чем посадить на лошадей, три версты тащили на арканах 4, а меня всего шагов десять.
   Кровь обильно лилась из моих ран, ни чем не перевязанных, и капала на дорогу: но боли я все не чувствовал, а только слабость. Все время я был в полной памяти, и не слишком мучился своим грустным положением: я, от ударов что ли по голове, отупел и впал в какую-то апатию, мешавшую мне раздумывать о своем бедствии. Всего сильнее я чувствовал жажду, от потери крови. Между тем, я придумывал, как бы выманить от этих киргизов свое освобождение, да поскорее. Нужно их было уговорить - я не знал их языка. Немедленное бегство я считал бесполезным: слишком слаб, как раз догонят, и еще хуже будет. "Биз семдер кирэк эмисс; биз кеттэ кирэк; урус-га кеттэмс; синдер джуз, бишь-дшуз, мын тэнька булад урус тэнька, - говорил я (и верно неправильно, да не умею правильно), подбирая не многия знакомые киргизские слова, значившие по русски: я вам не нужен, мне надо уйти, поедем к русским, вам достанется 100, 500, 1000 рублей. - Русскиe киргизы называли наш рубль тэнька или деньга, но азиатская, бухарская и коканская монета этого имени не дороже двадцати копеек, почему я и говорил про русские тэнька.
   Смотрел я тоже и примечал дорогу, не будет ли вода; но дорога шла по безводным барханам, где я замечал, и именно в этот раз (из Кокана назад проехал тут ночью), описанную выше растительность песков. Птиц не оказывалось; только позднее, в сумерки, я заметил небольшую сову, но не разглядел какую, утративши очки в сражении.

II.

Приезд дащанова брата. - Жажда. - Допрос. - Объяснения нападения. - Дащан.

   Между тем приехал еще киргиз и стал распоряжаться остальными: лет тридцати пяти, с довольно правильными чертами, с узким продолговатым лицом, в котором только и было монгольского, что выдающиеся скулы и редкая борода. Глаза его лукаво подмигивали, и вообще в выражении лица было что-то неприятно-фальшивое. Он заговорил со мной по-русски; первые вопросы были о том, кто я и о возможности погони; я отвечал, что не успеют догнать, почему мне и можно напиться, когда подъедем к воде.
   - Но напиться при таких ранах, это смерть.
   - То дело мое, да мне нечего умирать, проживу; а так ехать не могу.
   - По крайней мере, нужно пить очень мало.
   - Не вдруг и напьюсь, а понемногу у каждой воды; до Джулека их довольно.
   - Пропасть.
   - Так задержки нам не будет; отряд в лагере, лошади пасутся; пока соберутся, поедут - у нас сборы долги. Где казакам вас догнать, когда мы уже двадцать верст отъехали.
   Я знал, что был им нужен, и живой; от меня желали пояснений на счет ожидаемого приезда в степь генерала Катенина - не для войны ли с Коканом, почему и сказал между прочим, что состою при генерале, но сказал уже напившись: мы между тем нашли не много воды во впадине дороги. Это меня подкрепило. Мой допрос продолжался. Киргиз, знающий по-русски, по временам подъезжал ко мне, мы разговаривали не много, потом он опять отъезжал.
   Я забыл имя этого киргиза; он был брат Дащана, атамана захватившей меня шайки.
   Узнавши, что я состою при генерале Катенине, он, как я ожидал и желал, стал расспрашивать меня о намерении генерала относительно Кокана, идет ли он с войском, и какой дорогой. На счет дороги я отозвался неведением; на счет цели степной поездки генерала отвечал, что цель мирная: генерал хочет сам, на месте увидать положение и потребности края, чтобы еще улучшить его управление, хоть оно и теперь таково, что киргизы перекочевывают из Кокана к нам, а не обратно.
   На счет же Кокана, говорил я, враждебных намерений у генерала нет, почему он и идет с одним только почетным конвоем, вместо войска.
   Но если он узнает о недавних враждебных действиях коканцов, хоть бы об моем плене, между тем как я мирно занимался разведыванием дарьинских зверей и птиц, то он непременно накажет подобные действия.
   Войска для этого из России водить не нужно: и на Дарье его довольно, чтобы разорить все коканское ханство.
   Тут пошли вопросы о войске в Ак-Мечети - не считал, говорю, мое поручение не военное, а тысяч пять-шесть будет, по крайней мере, а пожалуй и больше, что было весьма значительное преувеличение, но я полагал его полезным.
   Зашла речь и об убитом коканце; не я ли лишил его жизни. Я отвечал, что я только встречен у мертвого тела, испугавшего мою лошадь, за что и изрублен, мнимый виновник его смерти, а между тем сему делу не причастен.
   - А кто-то убил Худайбергена ?
   - Казак.
   - Куда делся?
   - Ускакал.
   - Видел ли ты, как он его убил?
   - Видел. Он кольнул пикой сперва меня, потом казака; тот обернулся и выстрелил почти в упор, а сам ускакал. Я видел, как Худайберген упал мертвый, видел и скачущего казака: вот, он и ускакал, его лошади у вас нет.
   - Он так и скрылся!
   - Не мне же его ловить, а вам; за чем не схватили, или не убили.
   - Да, мы видели, как он скакал, только не погнались; а кабы знали, что он Худайбергена убил!
   - Смотрели ли бы лучше, кто ваших бьет. А остальные два казака, чьи лошади у вас?
   - Были сбиты, и ушли в колючку.
   - А сколько вас было? стал распрашивать уже я.
   - Двенадцать.
   - Откуда?
   - Из Яны-Кургана, с

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 182 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа