Главная » Книги

Фурманов Дмитрий Андреевич - Из дневников, Страница 3

Фурманов Дмитрий Андреевич - Из дневников


1 2 3 4

деятельность (часто фальшиво-ненужную), когда вместо работы была суета, когда единственной целью было самоутверждение. Не скажу, чтобы и теперь чуждо было стремленье дать знать о себе, зарекомендовать, покрасоваться, взять почет, - но это делается как-то по-другому, без фальшивой суетни, сосредоточенной, серьезной, широкой работой. Нет больше погони за грошовым, мимолетным успехом. Он стал мал. Он не удовлетворяет. Он смешон. Его стыжусь. А против большой славы - ничего не имею, хочу.
        Вот почему, между прочим, не разменивался на статьи, а написал большую книгу. Сразу большую книгу. И в дальнейшем план - создать их целую серию. Но именно больших книг, которые сразу обращали бы внимание, заставляли бы серьезно считаться, жили бы долго, не были бы подобны статьям-однодневкам... Знаю, что в статьях - живая жизнь момента, что по ним, по статьям, живут, ими руководствуются, их качество общественнополезное - несомненно и именно для практической, повседневной жизни. Полезны и книги. Но не так, не злободневно, не такому огромному количеству читателей и не по вопросам злободневной борьбы (это куда как редко!).
        Большая книга - выраженная вовне самоудовлетворенность. Поэтому писание только больших книг - признак отрыва от живой жизни. Знаю. И все-таки пишу. Когда напишу 3 - 4, тогда приостановлюсь, лишь тогда, когда себя зарекомендую, когда будет фундамент... На "Чапаева" смотрю как на первый кирпич для фундамента. Из камней он - первый. А песчинки были - это тоже необходимо, утрамбовать надо было ими, чтобы кирпич положить, "Чапаева". Из песчинок - и "Красный десант". Роль этих маленьких, предварительных работ (очерки, заметки, воспоминания) была подготовительная: заявить кому надо, что я умею писать, пусть это знают и пусть не откажутся взять "Чапаева", настоящую работу, когда она будет готова.
        И вот пришло время, когда можно спокойно класть кирпич за кирпичом, - к чему же мне эта мелочная, розничная камарилья, с разною рыбешкой? Не нужна. И я ее - в сторону. Когда кто-нибудь просит... (а уже и просят!) дать очерк, заметку, статью - отказываюсь: некогда!
        И в самом деле - готовлюсь ко второй работе, это, верно, будут "Таманцы"*, про которых говорил с Ковтюхом*. Засяду. Буду поглощен...


18  м а р т а

        Позвонил в Истпарт: что слышно?
        - У нас уже на руках, торопитесь.
        Я сорвался, помчался. Вхожу с замираньем. Увидел, поражен не был, даже охладился, ибо обложка бледна показалась. Тут же скоро случился Лепешинский, улыбается доброй старческой улыбкой, жмет руку:
        - Хорошо. Очень хорошо. Это одно из лучших наших изданий... Особенно в таком роде - в таком роде еще не бывало. Это ново. Читать нельзя иных мест без волнения. Очень, очень хорошо... Успех будет большой, распространяется быстро... Хорошо. Очень хорошо.
        Меня эти речи старейшего большевика-литератора взволновали и обрадовали.
        - Пантелеймон Николаевич, я хотел бы вам книжку на память и надпись на ней.
        - Очень, очень рад буду. Ну-ка, сейчас же давайте-ка, сразу.
        И он искренне, радостно засуетился. Книга скоро была у меня в руках. Написал: "Уважаемому Пантелеймону Николаевичу Лепешинскому, чья рука по-дружески, бережно, любовно прошлась по "Чапаеву" и устранила добрую половину его недостатков. Этой помощи никогда не забуду".
        Он с влажными глазами, торопясь, когда уже прочитал и снова вышел ко мне:
        - Это напрасно... Слишком... Очень уж вы...
        А я ему так благодарен, так благодарен, ведь это он посоветовал создать "Чапаева"; все первые мысли, первые разговоры были только с ним одним. Спасибо. Очень спасибо. Взял я книгу, бегом до дому. Торжествовали с Наей вместе. Рад я, конечно, высокоторжественно. Надежд много.
        Теперь - теперь за "Мятеж". Лепешинский, который, видимо, намерен теперь держаться за меня как сотрудника (так показалось по его отношению), обещал выписать из Турктрибунала все "мятежные" материалы. Отлично. А я с своей стороны напишу в Турккомиссию - там Любимов. Займусь этим делом солидно. На год, на полтора. А в промежутках думаю рассыпаться очерками: ведь так много и материала, и мыслей, и чувств. Взволнован. Хочу писать, писать, писать.


7  а п р е л я

"ТАМАНЦЫ"

        Сел за новую книгу. Видимо, назову ее "Таманцы" - это поход Таманской армии в 1918 - 1919 годах. Я хочу в этой книжке захватить только поход с полуострова до момента овладения Армавиром, а на Ставрополь и на Астрахань или оставить совсем, или оставить до будущих работ (продолжение?), а может быть, впрочем, и к этой работе как-нибудь пришью, смотря по тому, как пойдет работа, как это легко произойдет, насколько будет необходимо по самой работе...
        Насколько овладею материалом - того еще не представляю. Особенно трудно будет мне справляться с бытом и станиц, и полчищ армии, и населения по пути следования, и всего-всего, что так жадно ищу теперь по словарям, путеводителям, "Живописным Россиям"*, разным книжкам и статьям. Природу надо понять. А для этого, кроме воспоминаний да картин, под руками нет ничего, точного знания нет. Писать будет неизмеримо трудней, чем "Чапаева", - того отмахал все больше по своим запискам, а для "Таманцев" записок ведь нет никаких - тут или сжирай с того, что уже где-нибудь напечатано, или "твори", то есть измышляй, выдумывай.
        Носится мысль - дать роман, настоящий роман на линии похода Таманской армии, где главными действующими лицами взять не Ковтюха, Матвеева, Батурина, а вымышленных лиц, из которых одни были бы типичны для командиров-таманцев, другие для таманцев-красноармейцев. Не знаю.
        Пока ни на чем определенном не встал. И не знаю еще, не представляю себе - от чего будет зависеть выбор той или иной формы. С материалом больше чем наполовину ознакомился; Ковтюх даст лишь одни детали и ровно ничего нового по существу (то есть разговоры с ним), Полуян о самой Там(анской) армии - тоже Африк не откроет - он только о Кавказе вообще говорить станет. Значит - конец! А в то же время формы себе не представляю. Что натолкнет? Вероятно, как всегда, какая-нибудь на первый взгляд совершенно малозначительная причина: фактик внешний, собственная, "вдруг" налетевшая мысль, чье-нибудь слово, чья-нибудь мысль, которую он обронит, сам не зная, не предвидя ее для меня значения - прочту ли что-нибудь, увижу ли - обычно это всегда так случается. В голове стая мыслей, планов, предположений, они мнутся, перекручиваются беспорядочно и хаотично, ни одного из-под и из-за другого не видно отчетливо, а вот какая-нибудь так называемая "случайность", подобно острому-острому крючку, пронзает эту хаотическую груду, выхватывает оттуда одну составную частичку, живо-живо отряхивает с нее все приставшее, все наносное и случайное и в совершенно чистом виде эту частичку кладет перед твоими смятенными мыслями и чувствами. И она, очищенная, убеждает тебя неотразимо. Так вот берешься всегда за форму: "сама приходит". Ну, раз так - должна будет прийти и на этот раз. А я подожду.


16  а п р е л я

ПЕРВЫЙ ОТЗЫВ О "ЧАПАЕВЕ"

        Я их долго ждал. Напряженно ждал. Нервно, с захватывающим интересом, то с радостью, то с робостью, я ждал их, этих отзывов. Сегодня читаю в "Известиях ВЦИК" (15 апреля 1925 г.) за подписью Г. В. отличный, великолепный отзыв. Он радует. Он ободряет. Он гордо вздымает мою голову, подталкивает быстро, энергично, еще с большей любовью и внимательностью работать над новой книгой, над "Таманцами". Отзыв меня не обескуражит. Вреда от него никакого не будет. Отнесся я к нему очень здраво. Преувеличений не чувствую. А особенно дорого то обстоятельство, что даже и прикинуть не могу - кто написал, что за милый незнакомец. Видимо, в ближайших номерах разных журналов появятся еще отзывы, об этом слышал от близких литераторов. Особенно занятно встретить отзыв строго-критический...


6  м а я

        ...Есть мысль: при следующем издании раздвинуть "Чапаева" - дать и новые картинки, и новые, может быть, лица ввести, и, особенно, расширить, усерьезнить изложение чисто военной стороны походов и сражений, а равно и очерк социальной жизни городов и деревень, ухватив экономику и политику. Выбрасывать едва ли что буду - откровенно скажу, жалко как-то, не люблю уничтожать. Это себе в достоинство не ставлю, но пока что дорожу каждою строчкой.
        "Чапаев" уже весь разошелся, успех большой. Надо думать о близком повторном издании.


14  м а я

        Кузьма* как-то сказал: твоего "Красного десанта" хватило бы на огромный томище или на сотню рассказов - дурак ты, бросаешься материалом, не хранишь такую ценность!.. Материал надо всегда хранить, каждую чуточку себе замечать и оставлять, а ты роскошествуешь спозаранку... Смотри, останешься на старости с пустым сундуком. Посмотри-ка, Чехов, например, на сущей ерунде рассказишки строил, на шише, из пальца сосал - возьмет только одну фамилию "Овсов"*, и пошел...
        С тех пор я осторожнее отношусь к своему материалу, я его берегу... И небольшой частный факт (расстрел 60 человек) не беру как эпизодик в рассказе, а как самую фабулу этого рассказа, стержень, вокруг которого упражняю фантазию... Так и второй случай - выпороли на Кубани учительницу, и это мне теперь уже не эпизод, а целая тема для рассказа...
        "Не проговаривайся, - пугал еще меня Кузьма, - а то наши литературные крысы ухватят, урвут - и пропал твой материал"...
        Вот я пишу мелкие рассказы, а потом я их сведу во что-нибудь крупное, все пути использую!..


15  м а я

ШЕСТЬДЕСЯТ И ЦВЕТЫ

        Не всегда автор владеет материалом, а может быть, и никогда им не владеет, сам материал захватывает мощною стихией и увлекает автора, как щепку, в неизвестную даль.
        Было предложение дать картину рубки шестидесяти красноармейцев (рассказ "Шестьдесят"), рубили - и только. А когда заскрипело перо на бумаге, сами собой всплывали новые, бог весть откуда взявшиеся картинки: тут и описание лазарета, и разговоры раненых, и этот санитар, и девушка-сестра, и комиссар, погибший такою ужасною смертью.
        Или вот пример еще более разительный: сообщили, что в станице, на Кубани, выпороли учительницу.
        Об этом и хотел я записать - только об этом: в центре учительница, она героиня очерка. И всего на десять - пятнадцать тысяч знаков. А что получилось? Учительница уже давным-давно отошла на задний план, она давно не героиня; больше того, она, может быть, в конце концов совершенно будет вычеркнута за ненадобностью - отпадет...
        Очерк развернулся в настоящую обширную повесть на сто - сто пятьдесят тысяч знаков, два-три печатных листа*. И как это вышло - не знаю, не пойму сам: учительница должна была прийти в семью Кудрявцевых. Это требовалось ходом развития очерка по первоначальному моему замыслу. А в семье Кудрявцевых есть Надя, дочка, девушка... И вдруг она превращается, эта Надя, в героиню повести, а около нее группируется молодежь: тут и гимназисты, тут и подпольный работник, а от этого подпольного работника... пришлось перейти к самой подпольной работе на Кубани. Пришлось целую главу посвятить тому, чтобы изобразить подпольщиков, их работу... И повесть развернулась совершенно неожиданно, захватив такие области, о которых первоначально и помыслов не было никаких.
        На переломы в композиции толкали меня и какие-нибудь случайно встретившиеся на улице факты, случайные разговоры, которые вдруг, неожиданно развертывали передо мною новые возможности, показывали, что в прежнем замысле чего-то не хватает, что его непременно следует изменить.
        Так трансформировалось и вырастало произведение. Пишу сейчас (по-моему, написано), а точно ведь не знаю, когда, на чем и как закончу: куда поведет художественное чувство. Определенно знаю только основные факты: должна быть любовь у Нади с Виктором. Надя должна переродиться, осветиться, уйти с красными по осени в восемнадцатом году.


18  м а я

КАК ПОСТРОЕНО "ШЕСТЬДЕСЯТ"

        В одной из вечерних "чаевых" бесед Ник(олай) Васильевич Матвеев сообщил, что в Майкопе году в 18 - 19 (всего вероятное, что осенью 18-го года, когда Красная Армия отступала через Белореченскую) белые наскочили на какую-то станицу, а может быть и на самый Майкоп, и, захватив там лазарет, всех раненых перерубили. Это и послужило темой. Работал недолго - за ночь, часам к 7 утра, кончил. Потом только исправлял стилистически да вставил кой-что о Кумаре и дал вторую, более симпатичную фигуру офицера - не годится их представлять круглым зверьем, без одного порядочного человека, это было бы и ошибочно и непростительно скверно в художественном отношении. Отнес в "Кр(асную) ниву". Оттуда Касаткин сообщил, что справиться можно через 2 недели. Долговато. Но надо мириться - имя Дм(итрия) Андр(еевича) еще не так-то известно. "Еще"... А потом? А потом, может быть, оно будет несколько и поторапливать ленивых редакторов - тогда легче пойдет и вся работа. Загрызла нужда в деньгах - большие сроки неудобны и в этом отношении. Десять червонцев ждут своего назначения неприкосновенно на летний отдых - это особая статья.


28  м а я

ЛИТЕРАТУРНЫЕ УСПЕХИ

        1. Неделю назад приглашали принять на себя редактирование журнала "Кр(асный) перец" - отказался: я не сатируха и не юморуха. Условились на том, что стану туда писать.
        2. "Рабочая Москва" просила давать фельетоны для подвалов.
        3. "Военный вестник" обязал давать небольшие рассказы - два-три раза в месяц.
        4. По заказу "Огонька" дал очерк "Чапаев", часть материала изъял из книги! Заказали "Ковтюха" и что смогу еще...


6  и ю н я

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НЕУДАЧИ

        Не все с успехом - сегодня вот и неудача. Месяц или полтора назад отнес я в "Красную ниву" рассказ "Шестьдесят". Водили. Долго водили: "Через недельку придите... Через десять дней загляните..."
        И ходил и спрашивал - надоело. Даже злую штучку дал одну в "Красный перец", смеюсь над "Нивой".
        Порою звоню. Касаткин отвечает:
        - Не пойдет.
        - В чем дело? - любопытствую.
        - Знаете ли, физиологии очень много: про мокриц там есть: "брюхатые, скользкие гадины..." и в этом роде... Так не годится.
        - Представьте, - отвечаю, - а я именно это место считал особенно удачным.
        - Да так нельзя, мягче надо, чтобы красота какая-нибудь...
        - Что вы, что вы говорите, - ужаснулся я, - да разве тут может быть красота: в гнилом сарае валяются на соломе гниющие, раненые красноармейцы... Потом им под удар рубят головы...
        - Ну, все-таки, знаете ли... Потом длинно немного, - как бы оправдывается он.
        - Это другое дело.
        - Затем - работали мало над вещью...
        ("Вот уж тут, кум, ты прав, - думаю я про себя, - за ночь написал, а к вечеру другого дня переписали всей семейкой: обработки никакой. Голодно, тороплюсь деньги скорее добыть - тут ты, кум, прав!..")
        - Да, обрабатывал мало, - соглашаюсь.
        Съездил и взял. На сердце нехорошо.
        Зато в "Огонек" пошел "Чапаев".


26  и ю н я

        ...Отдал ПУРу "Чапаева" сокращенного. Пролеткино хочет "Чапаева" на экран, просили дать сценарий. В Госиздате Мещеряков* просил написать несколько книжек из гражданской войны. "Вы, говорит, совершенно новый тип литературы создаете. У нас этого еще никогда не было. Пишите - у вас большое дарование". Это же говорил и Иорданский*, там же. Я обещал.
        А Мещеряков даже: "Вы, говорит, с нами работайте, с большим издательством вам и большой смысл связаться - и шире, и дороже, и имя себе создадите". Вот как! Превосходно. Говорил еще, чтобы я "Чапаева" в роман переделал...


10  с е н т я б р я

"МЯТЕЖ" КАК НАЧАЛ РАБОТУ

        Я уж совсем надумал приступать писать большую работу - "Таманцы". И материал собрал достаточный, и поговорил с кем следует - записал все необходимое; заметки разные, наброски сделал; книжки сгруппировал, статьи, картины, картинки достал, альбомы... Словом - раз или два еще пересмотреть бы материал и можно было подумать. А подумать 10 дней - так вот походить, посидеть, полежать и подумать. И идучи на работу, и идучи с работы, и на сон, и ото сна - целые десяток дней. Основное придумал бы, а остальное само собою будет в работе. И голова уже кое-что сырьем приняла, начала перерабатывать. Помогло ей и сердце - в нем тоже кой-что зарисовывалось. И вдруг... Прихожу как-то в Истпарт:
        - Материал прибыл из Туркестана...
        Смотрю, и в самом деле крепко-накрепко завернуты в синюю бумагу десять объемистых томов: это "дело о Верненском мятеже в июне 1920 года...". Целый тюк - фунтов на 20 весом. Ничего себе! Содрогнулся: тяжело! А тут еще торопят:
        - Задерживать не приказано, говорили, чтобы выслать как можно скорей, потому что дело в производстве...
        Вот так раз. А потом новый удар:
        - Работайте здесь... На дом брать нельзя - Истпарт на дом ничего не дает...
        - Так вы же, говорю, до 4 - 5-ти работаете?
        - Ну и что же?
        - А то же, что я в 5 только стану с работы в учреждении освобождаться...
        - Ну и что же?
        - Так вы ведь после 5-ти весь Истпарт сургучными печатями запечатываете?
        - Да... Ну и что же?
        - Работать-то когда я стану, спрашиваю вас: до 5-ти я занят ежедневно, а с 5-ти у вас запечатано - и на дом взять нельзя.
        - А это уж как хотите...
        - Уверяю же вас, что материал выписывался специально для меня: Лепешинский 2 - 3 раза в Туркестан запрос посылал.
        - Посылал, ну и что же?
        - И вот, говорю, материал пришел. Я вам могу дать подписку и расписку, что возвращу целехоньким. Кроме того - опись составим подробную на каждый документ и во всем я вам распишусь...
        - Нет, нельзя.
        - Отсылайте тогда обратно, - говорю в злости. - Не стану я работать... Да и не могу - не даете.
        Этак говорил с Р. и Ш.*. И ушел, в сердцах хватив дверьми. А потом раздумал, взвесил, переменил.
        У меня, до приезда из Ессентуков Мещерякамбы*, то есть до поступления моего на работу, осталось 15 дней*. Эти дни могу работать и по утрам. Надо ловить, не потерять ни часа. И кроме того, кто помешает из 10-ти томов один брать на дом? Кончу первый - возьму третий (второй читаю там), кончу третий - возьму пятый; стану день заниматься в Истпарте, а вечером - ночью дома.
        Так и работаю все время: великолепно! Законы воистину на то и созданы, чтобы их обходили. Разбираюсь с уймой документов. Делаю пометки в тетради. Кончу через 5 - 7 дней первую читку. Потом вторая - только отмеченного, наиважнейшего материала, что отметил за первую читку. А мимо чего прошел молча - того уже не коснусь.
        Как писать? Этот вопрос стал передо мною, как и тогда, когда зарождался "Чапаев". Не знаю. Право, не знаю. Повестью? Но там будет немало подлинников-документов. А ежели сухим языком ученого исследования - и не гожусь я для таких работ, да и неловко малость давать "историческое исследование" того события, в котором играл весьма видную роль. Очень опасаюсь, как бы не вышло бахвальства. А с другой стороны, не хочу и совсем замалчивать наши заслуги и затемнять правду наших дел. Полагаю, что чуть-чуть поможет здесь предисловие - в нем будет оговорка: "не хвалюсь, мол, а правду говорю - попробуйте доказать, что все это, рассказываемое мною, было не так..."
        А поведу рассказ от первого лица, от себя... Занят только "Мятежом". Второпях окончил кое-как "Молодежь"* - не знаю даже, так ли назову.
        Только "Мятеж", он один.


14  с е н т я б р я

ИДУ В "ОКТЯБРЬ"*

        Давно ощущал потребность прикоснуться к организованной литературной братии. Вернее работа. И строже. Критически станешь подходить к себе - скорей выдрессируют, как надо и как не надо писать. И - круг близко знакомых литераторов. А то, по существу, нет никого.
        Приходишь, бывало, в иную редакцию - чужак чужаком.
        След(овательно), и в отношении быстроты помещения материала - удобно. А удобство этого рода - большое дело... Итак - в "Октябрь". Почему сюда? Платформа ближе, чем где-либо. Воспрещается сотрудничество в "Кр(асной) нови", "Ниве", "Огоньке"... Это крепко суживает поле литературной деятельности. Но с этим надо помириться. Думаю - правда, не разбираясь в вопросе серьезно, - думаю, что следовало бы не убегать от этих журналов, не предоставлять их чужой лаборатории, а, наоборот, завоевывать, в чем они еще не завоеваны, - и сделать своими.
        Убежать от чего-либо - дело самое наилегчайшее. Для победы нужно не бегство, а завоевание. Полагаю, что этот вопрос в дальнейшем каким-то образом должен будет подняться во весь рост.
        Иду в "Октябрь" с радостью и надеждами. И с опасением: не оказаться бы там малым из малых, одним из самых жалких пасынков литературного кружка. Эх, работать бы побольше над своими повестями и книжками - ей-ей, раз в 18 они были бы лучше. Некогда. И еще денег нет. Нужда грызет. А на хозяйственную работу идти неохота - с литературного пути не уйду, пока не сгонят обстоятельства.


21  с е н т я б р я

КАК ДЕЛАЕТСЯ "МЯТЕЖ"

        1. Все присланные 10 томов "дела" были просмотрены один за другим и из каждого выписывалось (отмечалось в книжку, нумерую том и страницу) самое важное.
        2. Вторично читал, уже имея в виду не просто ознакомление с материалом, а определенную систему подготовки самого материала к обработке. И потому - положил перед собою 10 пустых листов с заголовками: 11-е июня, 12-е и т. д., до 20-го включительно. Каждая страница данного тома повествовала о деяниях которого-либо из этих дней - я эту страницу (и этот том) и заносил на соответствующий лист. Теперь закончил и эту работу. Получилось, что весь материал разбит по дням - хронологически. Писать буду день за днем - основное, в смысле подготовки, пожалуй что и сделал.
        3. Материал есть, и дома, свой. Каждый из этих документов - в папку, за очередным ? и, кроме того, за этим же ? выписываю на отдельный лист, вкратце указывая, что это за бумага.
        4. Теперь все выписки просмотрю, взвешу, обдумаю, скомпоную мысленно в одно целое; прикину примерную последовательность изложения и - айда! Писать!
        Опять, как перед "Чапаевым", занимает дух. Опять растерялся; не знаю, в каком лице, в какой форме повествовать, как быть с историческими документами и проч.
        В процессе работы многое прояснится. Совладаю бесспорно, и не думаю, и мысли нет, что не удастся!


14  н о я б р я

ИМЕНИНЫ

        На этот раз, вопреки моим привычкам, об именинах своих пишу спустя целых 8 дней. Не вышло как-то записать вовремя. А день этот всегда люблю отметить: колокол жизни ударяет внятно очередной годовой удар. И напоминает, ох напоминает, что жить - годом меньше. Этих мыслей прежде не было - так примерно годов до 30-ти. А теперь они до боли, до тоски, до скуки смертной ощутительны.
        - Годом меньше, - грустно повторяю себе в этот день. И станет нехорошо.
        А потом - практическое решение - значит, надо торопиться работать: писать! Моя работа - это ведь только писать. И я тороплюсь, высчитываю: в 24-м "Мятеж", в 25-м "Таманцы"... и т. д. и т. д. - каждый год по книге, а то и две. Это план жизни. Запишу все, что знаю о гражданской войне, - там романы и повести, а на старости - дневники свои буду обрабатывать: тут материалу на сто лет!


19  н о я б р я

БЕЗЫМЕНСКИЙ

        Вчера состоялся диспут о совр(еменной) литературе: Лелевич, Полонский, Волин, Вардин* etc. Что оставило след - это Безыменский со своими изумительными по насыщенности стихами. Словно электроэнергия, закупоренная в его сердце и мозгах, - буйно прорывалась огненными стрелами и ранила нас, заставляла дрожать от мучительных переживаний. Образы. Ну что это за прелесть, что за простота и в построении и в изображении! Именно в этом его сила: образ и слово сразу доступны, понятны, не надо над ними останавливаться и раскапывать - где тут красота, в чем она спрятана, соответствует ли она новейшим достижениям в области рифмы, ритма, конструкции произведения вообще. Этого не надо. Образ Безыменского сам схватит и станет трясти. Я был в восторге. Я, прошедший фронты гражданской войны, видевший и узнавший слишком много человеческих страданий и вследствие этого отупевший - я вчера три раза ощутил под ресницами слезы. И тихо, незаметно для других, склонившись - смахнул их, мои слезы. Я был взволнован чрезвычайно. Тысячеголовая 1-я аудитория университета - неистовствовала. Он, Безыменский, был вчера первым, любимым среди нас...


1924 ГОД


23  я н в а р я

ЛЕНИН В ГРОБУ

        Я шел по красным коврам Дома союзов - тихо, в очереди, затаив дыханье, думал:
        "Сейчас увижу лицо твое, Учитель, - и прощай. Навеки. Больше ни этого знакомого лба, ни сощуренных глаз, ни голой, круглой головы - ничего не увижу".
        Мы все ближе, ближе...
        Все ярче огни - электричеством залит зал, заставленный цветами. Посреди зала, на красном - в красном - лежит Ленин: лицо бело как бумага, спокойно, на нем ни морщин, ни страданья - оно далеко от тревог, оно напоминает спокойствием своим лицо спящего младенца. Он, говорят, перед смертью не страдал - умер тихо, без корч, без судорог, без мук. Эта тихая смерть положила печать спокойствия и на дорогое лицо. Как оно прекрасно, это лицо! Я знаю, что еще прекрасней оно потому, что - любимое, самое любимое, самое дорогое. Я видел Ильича последний раз года два-три назад. Теперь, в гробу, он бледней, худей - осунулся вдвое, только череп - крутой и гладкий, - как тогда, одинаков. Вот вижу со ступенек все лицо, с закрытыми глазами, потом ближе и ближе - вот одна впалая щека и ниже ее чуточная бородка. Брови, словно приклеенные, четко отделяются на бледном лице - так при жизни они не выступали - теперь кажутся они гуще и черней...
        Движется, движется человеческая цепочка, слева направо, вокруг изголовья, за гроб. Виден только череп... Блестит голой, широкой покатостью... И дальше идем - снова щека - другая, левая... Идем и оглядываемся - каждому еще и еще хоть один раз надо взглянуть на лицо, запечатлеть его в памяти, до конца дней запомнить. И снова по красным коврам идем, проходами, коридорами Дома союзов - выходом на Дмитровку. А у крыльца - толпа: тысячная, стотысячная, до Тверской, по Дмитровке - везде она волнуется, ждет очереди отдать последний поклон покойному вождю, любимому Ильичу.


21  и ю н я

МОИ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЕЛА

        Прежде всего: закончил две части "Мятежа" - первую отдал Раскольникову* в "Мол(одую) гв(ардию)", 2-ю в "Пр(олетарскую) рев(олюцию)".
        Затем, с месяц назад, Госкино принят для фильма "Чапаев" - сценарий станут делать сами.
        Мой сценарий прочли, говорят:
        - Книга куда богаче. Вы и половины всего ее богатства не использовали.
        - Ну что ж, - говорю, - делайте сами, мне все равно.
        В конце лета, кажется, поставят.
        Затем в Межрабпом* прихожу. Мне некоторые частные лица предлагают "Чапаева" переводить на нем(ецкий), фр(анцузский), англ(ийский), но я отказываюсь - черт их знает как переведут, да и заграничных изд(ательст)в я не знаю. Опасно.
        - А книжка у вас с собой?
        - Нет. Я занесу потом.
        И тут же, на машине, в первом попавшемся магазине купил "Чапаева", отвез им.
        Через день по телефону сращиваю:
        - Ну как?
        - Согласны. На немецкий пока будем переводить. Приезжайте договор заключать, да карточку свою захватите - так, чтобы орден Красного Знамени был...
        - Ладно.
        Через два дня пойду. Закончу.
        Заказывали было они и книжку написать листа на 3 из гражд(анской) войны. Некогда. "Смена" просила - некогда. Отдел массовой литературы в ГИЗ на рец(ензию) присылает книжки - некогда. На "Прол(етарской) рев(олюции)" - тоже отказался.
        Вот, вспоминаю: когда то все искал, а теперь только работай, только пиши, берут везде охотно каждый клочок, только подавай, да уж вдребезги писать-то некогда - очень крепко занялся "Мятежом". Хотелось бы кончить ранней осенью. Тогда пропущу 3-ю часть, а зимой, смотришь, выйдет и книга. Идут дела, идут неплохо.
        Вошел во вкус! Ознакомился со всем и со всеми, всюду теперь знают и по редакциям - легко, свой человек. Это в нашем деле - немаловажная штука: верят тому, что чепуху не дашь. Отлично идет работа. Скорей бы уж кончить историч(еские) вещи да взяться за роман. Эх, охота!


18  д е к а б р я

О ПРЕДИСЛОВИИ К "ЧАПАЕВУ"*

        Недели три назад сверкнула мысль: взять предисловия к "Чапаеву" и "Мятежу". Для "Мятежа" пишет Серафимович. Сегодня звонил Луначарскому.
        - К третьему изданию "Чапаева" - дайте предисловие. Вы знаете книгу?
        - Как же, знаю, знаю. Я бы с удовольствием... Да времени нет. Мне потребуется не меньше недели...
        - Неделю можно, - говорю ему, - даже десять дней можно...
        - Хорошо. Напишу.
        - Прощайте.
        - Прощайте.
        Вот я ему и даю этот материал - прилагаю, чтоб быстрей, скорей написал.


(Д о  20  д е к а б р я)

БАБЕЛЬ

        Он был дважды, и дважды не заставал меня. 5 часов. Все ушли. Сижу один, работаю. Входит в купеческой основательной шубе, собачьей шапке, распахнут, а там: серая толстовка, навыпуск брюки... Чистое, нежное с морозцу лицо, чистый лоб, волоски назад черные, глаза острые, спокойные, как две капли растопленной смолы, посверкивают из-под очков. Мне вспомнилось: очкастый! Широкие круглые стекла-американки. Поздоровались. Смотрим пристально в глаза. Он сел и сразу к делу:
        - Вы здесь заведуете современной литературой... Я знаю... Но хотелось бы вам еще сейчас кое-что сказать, просто как товарищу... Вне должностей.
        - Конечно, так и надо.
        - Я вам опоздал все сроки с "Конармией", уже десять раз надувал. Теперь просил бы только об одном: продлить мне снова срок.
        - Продлить-то что не продлить, - говорю, - можно. Только все-таки давайте конкретно, поставим перед собой число, и баста.
        - Пятнадцатое января!
        - Идет.
        Порешили, что до 15 января он даст мне всю книгу*. А дело с ней так: глав до 20-ти в общем написано, напечатано; 20 - написано, но не напечатано, это просто будут звенья, цементом для других. 10 пишутся - это главы большие, серьезные, в них будет положительное о коннице, они должны восполнить будут пробел... Всего 50 глав.
        Живет Б(абель) в Троице-Сергиевском посаде*. Условия для творчества - наилучшие. Тишь. Живет вдвоем с матерью.
        - Почуяли вот только разные ходоки и посредники, что я ходкий товар, - отбою нет от разных предложений. Я мог бы, буквально, десятки червонцев зарабатывать ежедневно. Но креплюсь. Несмотря на то что сижу без денег. Я много мучаюсь. Очень, очень трудно пишу. Думаю-думаю, напишу, перепишу, а потом, почти готовое, - рву: недоволен. Изумляются мне и товарищи - так из них никто не пишет. Я туго пишу. И верно, я человек всего двух-трех книжек! Больше едва ли сумею и успею. А писать я начал ведь - эва когда: в 1916-м. И, помню, баловался, так себе, а потом пришел в "Летопись", как сейчас помню, во вторник, выходит Горький, даю ему материал: когда зайти?
        "В пятницу", говорит. Это в "Летопись"-то!
        Ну, захожу в пятницу - хорошо говорил он со мной часа 1 1/2. Эти полтора часа незабываемы. Они решили мою писательскую судьбу.
        "Пишите", говорит.
        Я и давай, да столько насшибал. Он мне снова:
        "Иди-ка, говорит, в люди", то есть жизнь узнавать.
        Я и пошел. С тех пор многое узнал. А особенно в годы революции: тут я 1600 постов и должностей переменил, кем только не был: и переплетчиком, наборщиком, чернорабочим, редактором фактическим, бойцом рядовым у Буденного в эскадроне... Что я видел у Буденного - то и дал... Вижу, что не дал я там вовсе политработника, не дал вообще много о Красной Армии - дам, если сумею, дальше. Но уж не так оно у меня выходит солоно, как то, что дал. Каждому, видно, свое.
        А я ведь как вырос: в условиях тончайшей культуры, у француза-учителя так научился французскому языку, что еще в отрочестве знал превосходно классическую французскую литературу. Дед мой раввин-расстрига, умнейший, честнейший человек, атеист серьезный и глубокий. Кой-что он и нам передал, внучатам. Мой характер - неудержим, особо раньше, годов в 18 - 20, хуже Артема* был. А теперь - мыслью, волей его скручиваю. Работа - главное теперь мне - литературная работа. Воронский, кажется, себе шею уж свернул?
        - Да, - говорю, - как будто так выходит.
        - Это по всему видно... И за что он любит Пильняка*, - изумился он для меня неожиданно, - за что и что любит - вот не понимаю?!
        Мы условились увидеться другой раз. Может, проедем ко мне.


20  д е к а б р я

        Вчера пришел ко мне Бабель. Сидели мы с ним часа четыре, до глубокой ночи. И перво-наперво об Ионове*. Он только-только был где-то с ним вместе - тот пушил на чем и свет не стоит разнесчастный Госиздат, попавший ему в хищные когти: растерзает, ни пера не оставит, ни пуху! Вулканическая личность, один сплошной порыв, - восторгался Б(абель) экспансией Ионова... Отговорили.
        ...О журналах. Утомляется читать худож(ественную) литературу, журналов почти не читает, особенно скучнейшие, вроде "Раб(очего) ж(урнала)" - особую симпатию питает... к "Пролетарской революции", где... "так неисчерпаемо много ценного материала"... Отговорили.
        Книг хранить не умеет, не любит - дома почти нет ничего. Удивился обилию книг у меня - особо жадно посматривал на сборники из гражданской войны.
        ...Потом говорил, что хочет писать большую вещь о ЧК.
        - Только не знаю, справлюсь ли - очень уж я однобоко думаю о ЧК. И это оттого, что чекисты, которых знаю, ну... ну, просто святые люди, даже те, что собственноручно расстреливали... И я опасаюсь, не получилось бы приторно. А другой стороны не знаю. Да и не знаю вовсе настроений тех, которые населяли камеры - это меня как-то даже и не интересует. Все-таки возьмусь! Отговорили.
        Главный разговор - о "Чапаеве".
        - Это - золотые россыпи, - заявил он мне. - "Чапаев" у меня - настольная книга. Я искренне считаю, что из гражданской войны ничего подобного еще не было. И нет. Но мало как-то книгу эту заметили. Мало о ней говорили. Я сознаюсь откровенно - выхватываю, черпаю из вашего "Чапаева" самым безжалостным образом. Вы сделали, можно сказать, литературную глупость: открыли свою сокровищницу всем, кому охота, сказали щедро: бери! Это роскошество. Так нельзя. Вы не бережете драгоценное. Вся разница между моей "Конармией" и вашим "Чапаевым" та, что "Ч(апаев)" - первая корректура, а "Конармия" вторая или третья. У вас не хватило терпенья поработать, и это заметно на книге - многие места вовсе сырые, необработанные. И зло берет, когда их видишь наряду с блестящими страницами, написанными неподражаемо (мне стало даже чуть неловко слушать!).
        Вам надо медленней работать! И потом, Д(митрий) Андр(еевич), еще одно запомните: не объясняйте. Пожалуйста, не надо никаких объяснений - покажите, а там читатель сам разберется! Но книга ваша - исключительная. Я по ней учусь непрестанно.
        Потом я пояснил ему условия, в которых "Чапаева" писал, урывками от работы, укрываясь от партработы частично и т. д. и т. д. - все это опять-таки наложило печать. Потом - материальная нужда тех дней, неугомонное авторское самолюбие, жажда скорее "выйти в свет".
        Теперь вижу сам, что, начав в 1922-м, надо было выпускать "Чапаева" не в 23-м, а может быть, только теперь, в 24 - 25-м году!
        Это было бы солоно. И хорошо. А то в самом деле - надо еще многое сделать! И я надумал "Чапаева" обработать - переработать, а кроме того, дать ряд новых глав.
        Простились с Б(абелем) радушно. Видимо, установятся хорошие отношения. Он пока что очень мне по сердцу.


1925 ГОД


13  а п р е л я

ХУДОЖНИК К СЕБЕ - ЧЕМ ДАЛЬШЕ, ТЕМ СТРОЖЕ

        Набросил вот план рассказа - весь материал, казалось бы, известен, лица-типы стоят перед глазами, есть заряд - словом, садись, пиши.
        И разом вопросы:
        А это знаешь хорошо?
        А это изучил достаточно?
        А это понял точно?
        А вот тут, вот тут, - тут не отделаешься тарабарщиной, измышлениями, плохонькой "беллетристикой".
        Встали эти вопросы поперек пути и диктуют: прежде чем не овладеешь материалом, не берись. Легкая болтовня твоя никому не нужна (да и тебя роняет она), лучше обожди, подкуй себя и тогда - вдарь.
        Эти сомненья, требованья - серьезный признак роста. Два года назад было не так: темка подвернулась, распалила нутро, сел - и за ночь готов рассказ. А теперь строго.


7  м а я

СЕРАФИМОВИЧ

        Все гладит, гладит светлую, розовую лысину головы и приговаривает отечески:
        - Да, вам вот, молодежи, вольно думать о всяких планах, а мне куда уж - год вот ничего нет, сил не хватает...
        - Скажу я вам, Александр Серафимович, материалу у меня, материалу, - вдруг заторопился излить ему радость свою Виктор*, - эх и материалу: кажется, так вот сел бы - полвека прописал. Да! И хватило бы. Я все записываю - все, что случится по пути интересного. И материалу скопилось: ба! Теперь только вот и распределяю: это туда, это сюда, это тому в зубы дать, это этому... Наше писательское дело - вижу я вообще - это по большей части дело организационное: умей все оформить, организовать.
        - Правильно! Это вот, брат, так ловко сказал, - вдруг воодушевился Серафимович, хлопнул Виктора по плечу и с горестью добавил: - А я вот, старый дурак, ничего не записывал - все наново приходится теперь собирать. Все некогда, казалось, - да лень эта одна, какое - некогда...
        И когда Виктор рассказал ему - что в дневниках, Серафимович жадно-жадно вслушивался, будто все, до строчки, до слова хотел запечатлеть в дряхлой голове своей.
        А потом охал, жаловался:
        - Кабы не поясница моя, кабы не сердце... Уж этот мне артериосклероз... Надо будет этим летом легкие направить...
        Выходило: места нет у него здорового. А все вот шумит, все вот волнуется, все в заботах: толчется в очередях у станционных касс, нюхает по вагонам, на постоялых дворах, у фабричных ворот, на окраинах, - бывает, и к себе зазывает рабочего, за бутылку пива усаживает, слушает, что тот ему говорит, а потом записывает.


26  а в г у с т а

МОЕ ЗНАКОМСТВО С ЛЕОНИДОМ ЛЕОНОВЫМ

        Накоряков Ник(олай) Ник(андрович)* говорит:
        - Сегодня придет Леонов, поговорим... Может, книжку возьмем у него... Большой он будет писатель... Вот познакомлю - поговорим...
        Я с глубочайшим волнением ждал этой встречи - не знаю, отчего я волновался. Но - да!
        Вышел через час, положим, в соседнюю комнату - гляжу, сидит Васька Лаптев. Вы знаете, кто такой Васька Лаптев? Нет? Так я поясню: четыре года назад в редакции газеты МВО "Красный воин" работала вся зеленая молодежь - работал там тогда и В. Лапоть. Писал он, кажется, очерки-стихи. Не знаю, что-то, словом, вроде того. Парнишка приятный и всеми нами любимый: мы там жили стенка в стенку. Наша стенка - это журнал "ВМиР", ихняя - газета. И вот прошло то время! Потом, года два назад или три, пришел я по делу к художнику Фалилееву на квартиру. Глядь - за ширмой у него Васька Лапоть.
        - Ты что, говорю, тут делаешь?
        - А я, говорит, пишу вот... Живу тут, в этом углу... Пишу...
        Что он писал - я мало тем поинтересовался, думал, что по-старому, из агиток этих. Я ему тоже пояснил, что пишу-де, но мало интересовались оба, кто что пишет. Были мы в общем тогда с ним вместе часа три, поминали добром старую нашу жизнь за стенками - через стену. Ну, ладно. С тех пор Ваську я не видел ни разу. Но это все лишь присказка - сказка впереди. Сидим мы с Никандрычем, работаем, позабыл уж я вовсе про то, что Ваську видел в комнате рядом, - на ходу мы поздоровались, улыбнулись один другому. Только Васька-то и входит вдруг, входит, а Никандрыч встал, да и говорит мне:
        - Дмитрий Андреевич, позвольте вас познакомить: это Леонид Леонов... писатель...
        Я вытаращил глаза на Ваську, но спохватился враз, подобрался, молчу, как будто и неожиданности тут нет никакой, как будто все это само собой известно мне давно. Даже рассмеялся, в живот ткнул Ваську:
        - Да мы ж, боже мой, - мы четыре года знакомы!
        А сам гляжу ему в грустные зеленые глаза и думаю:
        "Да что ж за диво такое! Вот не гадал!"
        И потом я все заново приглядывался к лицу его и видел, что на лице у него есть будущее, а особенно в этих глубоких, налитых электричеством большого мастера зеленых глазах его, Васьки. И чувствовал я, как растет во мне интерес к нему, растет уважение, чуткое вниманье к слову, к движению его. Я сразу преобразил Ваську Лаптева в Леонова, отличного, большого в будущем писателя.
        И теперь, не встречусь - нет больше для меня Васьки Лаптева, не вижу я его в Леониде Леонове - вижу только этого нового человека, по-новому чувствую, понимаю его - вот как!
        Подарил он мне книжки.
        А я ему свою - "Мятеж" и написал там: "Четыре года я видел тебя - и не знал, что это ты!"...


5  с е н т я б р я

Я ПОЛУЧИЛ ПИСЬМО ОТ М. ГОРЬКОГО

        Какая же это непередаваемая радость: Максим Горький прислал письмо. Пишет там о "Чапаеве", о "Мятеже", о моей литературной работе. Так хорошо бранит, так умело подбадривает...
        Настя* вошла ко мне в кабинет:
        - Тебе два письма.
        Смотрю, на одном: Луганск - это товарищ. На другом: Сорренто...
        Занялся дух.
        - Настя, говорю, ты никого ко мне не впускай минут десять... Очень буду занят.
        Разорвав письмо, читаю.
        Грудь распирало от радости за каждое слово, за каждый совет. Я ему умышленно сдержанно написал от себя, когда посылал книжки:
        во-первых, есть, верно, перлюстрация;
        во-вторых - что же буду нежность свою передавать: а может, он подумает, что я гоститься к нему, заигрывать лезу?
        И потому написал сухо, хоть хотелось много-много сказать ему, как любимому.
        Письмо не хвалебное это, его письмо - он, наоборот, больше бранит, указывает. Но какую же я почувствовал силу после этих бодрящих строк.
        Он, такой большой и чуткий, советует писать мне дальше и говорит, что будет хороший толк.
        Он мне советует больше рвать, жечь, переписывать многократно то, что пишу, - да, в этом я уже убедился до тысячи раз, что надо именно... не жалеть того, что написал: жги, рви его, пока не сделаешь отлично.
        В последних словах он дает понять, что не прочь поддержать переписку.
        Я ему напишу. Теперь уж напишу что-то по-настоящему, от сердца: он ответил хорошо, он ждет письма! Значит, я имею право сказать ему про самое дорогое.


20  о к т я б р я

КАК ЗАЧАЛИСЬ "ПИСАТЕЛИ"

        Как я задумал их писать, почему - не знаю. По всей видимости, увлекла на эту тему наша весенняя мапповская борьба: очень уж колоритно она промчалась. А как только явилась мысль: хорошо бы очеркнуть! - тут же и всякое подспорье в подмогу:
        я-де знаю хорошо работу издательскую, я знаю низовую писательскую среду и т. д. и т. д.
        Забрала охота - решил писать.
        И когда решил - совсем не знал, о чем именно будет идти письмо мое:
        опишу ли только весеннюю борьбу;
        дам ли состояние литфронта наших дней или захвачу глубокие пласты в десятки лет назад;
        что это будет: мемуары, записки мои или роман, - роман во всем объеме понятия;
        что это будет - небольшая книжечка или целый огромный томище!
        Только ли взять писат(ельскую) среду наших дней или рыться по газетам, журналам и развернуть всю сложную эпоху дней нэпа, конца войны, дискуссии и т. д.
        Словом - массовая масса вопросов.
        Я совершенно не знал ничего, когда приступал.
        А приступил так - задал себе вопрос: будут беллетристы участвовать в книге? Будут.
        И наметил каждого на отдельный лист, 15 - 20 типов, то есть проставил только имена, имея перед духовным взором живого человека, хорошо мне знакомого, - он будет стержнем, а вокруг навью. Его, может быть, солью с другим - третьим, пятым, это потом виднее будет, а пока вот поставить его как веху, чтоб не сбиваться на трудном извилистом творческом пути. То же проделал с поэтами и критиками: поставил стержневые фигуры, наиболее характерные: сложившийся, начинающий, даровитый, бездарный, страстный, вялый, рабочий, старая труха интеллигент и т. д.
        Три основные категории писательские наметил. Листочки разложил в три груды: бел(летристы), поэты, критики.
        Затем под особым листом-списком образовалась новая груда листов: на одном "Литкружок", на другом "Партком", на третьем "Наш съезд" и т. д. и т. д.
        Набралось листов 20 - под ними будет группироваться и в них вписываться разный материал по этим именно категориям. Это первая стадия работы.
        Дальше - на стол все мои записки о писателях, по МАППу, все мои дневники, газеты и т. д. и т. д. и каждую бумажку - к определенному типу или вопросу (литкружок, партком и т. д.).
        Все это разбирается, подшивается, все это зачем-то надо мне - пока не знаю точно - зачем и в какой степени. Многое-многое, разумеется, подшито зря, не туда, куда надо, многое следует перегруппировать или вовсе выкинуть, - пусть, это потом, а пока так надо. И я делаю.
        А сюжета - нет. Сюжета все нет. Скелета книги не имею - имею в голове и сердце только разорванные отдельные картинки: вот сценка в МКК, вот заседание литкружка, наше ночное бдение и т. д., но целого нет: с чего начну, чем кончу, как - этого не знаю.
        Говорил как-то с Федей Гладковым, дней 5 - 6 назад, он мне и посоветовал: "Ты три-четыре типа коренных возьми, их продумай от начала до конца - а остальные все пришьются сами". Я подумывал над его словами.
        Вчера с Наей потолковали - не в мемуарной ли форме все писать? И над этим подумал. Все думаю-думаю, а решать гожу. Дочту вот дневники - так писать надо. И как возьму ручку в руки, как напишу первые строки - не удержишь. Знаю.


(1925)

НЕ ПИШЕТСЯ

        Когда не пишется - я злой хожу взад-вперед, с угла на угол - как в клетке зверь.
        И(ван) Вас(ильевич) по-иному:
        На столе стоит деревянная деревенская баба - знаете это: кустарка, раскрашенная.
        Он ей отвинчивает голову - вынимает бабу поменьше, потом отвинчивает голову этой - и до тех пор, пока в ряд не выстроится баб с дюжину, одна пониже ростом другой. Тогда начинается обратный процесс:


Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 361 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа