Главная » Книги

Сабанеева Екатерина Алексеевна - Воспоминание о былом. 1770 - 1828 гг.

Сабанеева Екатерина Алексеевна - Воспоминание о былом. 1770 - 1828 гг.


1 2 3 4 5 6

   Е.А. Сабанеева

Воспоминание о былом. 1770 - 1828 гг.

  

Вступление

   С раннего детства пришлось мне проезжать немалые пространства по двум губерниям моего дорогого отечества. Мои родители жили обыкновенно в своем калужском имении, но часто предпринимали всей семьей путешествия то по Калужской, то по Тульской губернии, где жили многочисленные наши родственники или добрые друзья. Бывали мы часто в Калуге. Я хорошо помню Тарусу, Козельск, Одоев, Лихвин, Белев, Алексин.
   Ненарядна наша северная природа: равнины, поля, рощи; очень обрадуешься хвойному лесу, если он встретится на пути, и это бывало, когда приходилось путешествовать по течению реки Жиздры в Козельском уезде, или же, как езжали в Москву, так под Серпуховом мы любили сосновый бор и заливные луга; очень любовались ими.
   Чем скупее природа на свои красоты, тем глубже впечатление, которое они оставляют; полученные же впечатления в детском возрасте положительно теряют способность изглаживаться из памяти: теперь, когда я вспоминаю для своих записок воспоминания детства, то слежу шаг за шагом за развитием моих чувств, мыслей, симпатий и антипатий, сложившихся у меня под влиянием этих впечатлений моего детства. Прошли годы, протекли события. Прошла юность с ее волнениями, зрелый возраст с его трудами; настала старость с ее недугами, тоскою и утратами, а мысль, стремясь в прошедшее, роется в нем, ищет и находит, как последовательно из этих детских впечатлений сложился весь строй и порядок моего нравственного бытия.
   Эти реки, эти рощи, эти проселочные пути, по которым мы езжали тогда с родителями, оставили во мне столь глубокие впечатления, что из них, как из нитей, соткалось полотно всей моей нравственной природы. Для меня ясно, что на этой почве родились и выросли в душе моей привязанность к родине, к народу, к церкви; эти нити и впечатления детства дали направление всему содержанию моей жизни.
   Позволю себе теперь дать читателю весьма краткий обзор Калужской губернии. Он его не утомит, но может быть кстати при чтении этих записок.
   Калужская губерния составляла долго часть Московской и занимала всегда видное место в нашей отечественной истории. В 1658 г. царь Алексей Михайлович приказал присоединить к Калужскому посаду село Спасское, принадлежавшее прежде Романовым, и с тех пор Калуга сделалась довольно значительным городом.
   Калуга лежит в 168 верстах от Москвы. Она сохраняла всегда тесную связь со столицей, и вследствие этого на ней отражались все исторические события, волновавшие Россию. В 1812 г., при отступлении из нашего отечества наполеоновских полчищ, Кутузов устраивал артиллерийские парки в пяти верстах от Калуги; знаменитая битва близ села Тарутина и сражение при Малом Ярославце происходили на калужской территории.
   Калужская губерния не может считаться в числе хлебородных местностей Российской империи; почва там глинистая; климат, хотя его называют умеренным, весьма неприятный; морозы и санный путь продолжаются около семи месяцев в году.
   Народ в Калужской губернии работящий, сметливый и способный. Калужские крестьяне являются и до сих пор повсюду лучшими ремесленниками: они ходят далеко на промыслы, ездят на Кавказ и в Персию, торгуют там канарейками, которых разводят и выращивают в селе Полотняный Завод в Медынском уезде. В Одессе в гостиницах часто встречаешь целый персонал дворников в красных рубахах: это все расторопные молодцы-калужане; в Киеве лучшие печники и плотники из Калуги. Правда, что нужда научила калужан искать средств к пропитанию другими путями, чем земледелие. "Вестимо, - говорит калужский мужичок, -земелька у нас плохая, глинка святая: глядишь, к Аксинье полухлебнице (24 января) у хозяйки не осталось ни синь пороху муки, чтобы замесить хлебушки: семья хоть помиру иди!'' Впрочем, и внутри губернии крестьяне находили себе заработки. Многие местности Калужской губернии изобилуют чугунною рудой, и скоро там возникли чугунолитейные заводы; затем при Петре I существовали уже в Калуге канатные фабрики, кожевенные заводы, сортировка щетины: значит, и тут крестьяне получали заработную плату. Торговое движение развивалось быстро в Калужской губернии, и продукты промышленного производства начали доставляться в Балтийские порты. Судоходная широкая Ока протекает по Калужской губернии, кроме того, реки Серена, Угра и Упа служат для сплава товаров в Мценск и Орел. В Козельском уезде село Сухиничи служит складом пеньки, которую везут туда из Трьской, Полтавской и Орловской губерний и затем отправляют ее в северные порты.
   При Петре I Калуга была сначала приписана к Московской губернии, затем в 1719 году назначена провинциальным городом Калужской провинции. При Екатерине II она сделалась главным городом Калужского наместничества и при Александре I, в 1808 году, оставлена губернским городом.
   По делам духовным Калуга была сначала подчинена Крутицкой епархии, потом управлялась московским архиереем, наконец в 1798 году созданы Калужская и Боровская епархии, и дела духовные получили в Калуге самостоятельное управление. Очень может быть, что в этом случае влиял московский митрополит Платон, желая создать непосредственную духовную власть там, где было много раскольников: они являлись в Калужской губернии между купцами и экономическими крестьянами.
   К этому краткому обзору Калужской губернии прибавлю еще, что в ней было много святых обителей, подобно тому как и во многих других губерниях нашего обширного отечества. В 15-ти верстах от Калуги лежит Тихонова пустынь (мужской монастырь), затем в самом городе девичий монастырь во имя Казанской Божией Матери, а недалеко от города, в довольно живописной местности, Лаврентьева пустынь. Верстах в семи от Калуги было в древности городище при речке Калужке. Впоследствии на этом месте, в доме помещика, явилась чудотворная икона Калужской Божией Матери. Тогда был сооружен храм, в который перенесли икону; в это село, Калужку, стекается множество богомольцев на поклонение чудотворному образу. Я помню, что в юности мы предпринимали путешествие пешком на Калужку; она находилась верстах в 25-ти от имения моего батюшки.
   В девичьем Калужском монастыре я тоже часто бывала у тетушки моей Софьи Дмитриевны Кашкиной. Помню я ее уютную, светлую келейку, опрятно убранную. Войдешь, бывало, в ее приемную комнату - так тихо кругом; на окнах белые кисейные занавески, горшки жасмина и герани; ковер своей работы перед диваном, под круглым столом, а по обеим сторонам его чинно стоят небольшие кресла. Над диваном портреты родных, в переднем углу комнаты Распятие: перед ним теплится лампада. Летом, бывало, окно открыто в небольшой палисадник; тетушка собственноручно сажала и поливала свои цветы. И какие крупные и пестрые маргаритки там цвели! Любуешься ими, а из храма, который был в нескольких шагах от ее кельи, доносятся звуки церковного пения. Я часто гостила у этой тетушки; игуменья была там добрая и кроткая мать Анжелика: я была еще ребенком, и она щедро кормила меня вареньем и смоквами. Зато казначея, мать Аполлинария, была высокая и плотная монахиня, строгая и суровая; я ее очень боялась.
   В Калужской губернии, в Козельском, уезде есть еще обитель; воспоминания о ней глубоко врезались в мою память. Эта обитель носит название Оптиной пустыни. Вид этого монастыря производил на меня особое впечатление, хотя местность не поражает исключительной живописностью; я всегда находила особую прелесть в простоте его ландшафта.
   Монастырь расположен на берегу реки Жиздры, в сосновой роще. Когда вы к нему подъезжаете, то он является постепенно вашему взору из-за темной хвойной зелени, точно эти сосны берегут его под своею сенью от любопытных взоров грешных людей. Река Жиздра огибает одну сторону обители, затем, обратясь от нее в другом направлении, продолжает свое течение по широким полям и лугам и теряется на горизонте перед вашими глазами.
   Усердие мирян к этой обители имело издавна большое значение в Калужской губернии; туда ездили дворянские семьи говеть, и многие имели духовников между иноками. При монастыре была гостиница для посетителей. Народ нес туда свою лепту; всякий искал там поддержку для реванш и борьбы на пути земной жизни. Я помню там старца схимника Леонида, мы ходили в его келью испрашивать его благословение.
   Затем прошло много лет. Я жила в Киеве, где столько святыни; эти впечатления детства и юности исчезли из моей памяти. Но лет семь тому назад читала я роман талантливого нашего писателя Достоевского "Братья Карамазовы", и на страницах его я встретила описание одного монастыря. Это описание невольно перенесло мои воспоминания в ту святую обитель. В лице старца Зосимы, мне казалось, я видела одного из схимников; рассказ о нем у Достоевского вышел верен и характерен. Затем автор мастерски указал на ту связь, которая существует в нашем отечестве между всеми сословиями и церковью, могучая кисть Достоевского бросила яркие краски на эту сторону русской жизни: перед вами является ясно картина народных верований, глубоко прочувствованная автором. Скажу, однако, что страницы, которые касаются кончины Зосимы, смутили меня смелым анализом положений. Я осталась недовольна, будто уязвлена душой. Какой-то голос говорил мне: "Не то, не то!"
   1883 год я прожила на Кавказе. Я умилялась перед величием его природы, созерцала его цветущие долины, могучие бурливые потоки, снежные вершины его гор и забыла миловидные ландшафты моей родины, забыла нашу широкую Оку с ее отлогими берегами. Но раз как-то в Кутаисе попалась мне в библиотеке майская книжка "Русского вестника", кажется за 1883 год. На ее страницах я прочла биографию Зедергольма. Я знавала его в Москве в 40-х годах, он был сын важного по сану духовного лица при лютеранской миссии в Москве. В то время молодой Зедергольм был студентом Московского университета, с типом лица остзейских немцев, воспитанный в патриархальной среде немецкого порядка. Зедергольм успешно окончил курс на филологическом факультете в Москве, был послан за границу от университета - перед ним открывалась блестящая карьера. И этот Зедергольм бросает ее, удаляется в Оптину пустынь и произносит там иноческие обеты. Он и в келье трудился над греческими манускриптами, но болезнь прекратила вскоре нить его жизни. Что побудило этого лютеранина, этого ученого сороковых годов удалиться в ту святую обитель?
   Тогда опять я вспомнила Оптину пустынь и мои молитвы там перед престолом Божиим.
  
  

Часть первая. Прончищевы
I. Село Богимово

   В Тарусском уезде река Ока служит естественною границей двух губерний: Тульской и Калужской. По течению Оки есть места очень живописные; то ее крутой берег покрыт лесом, то он плоский и отлогий, так что в мае месяце он представляет картину цветущих заливных лугов, а в июне - богатых покосов.
   Но поселки по Оке отодвигались далеко от русла реки, вероятно, вследствие ее широкого разлива в весеннее время, и помещичьи усадьбы были редки над Окою; разве-разве появлялись они на ее кручах, где река во время разлива не могла приносить вреда: эти усадьбы были самые живописные. Я помню таковую в Тарусском уезде - сельцо Колосове* Чертковых: оно поражало своим местоположением. Но усадьба эта была не очень старинная; архитектура барского дома могла быть отнесена к характеру построек времени императора Александра I, балкон представлял ротонду с колоннадой под куполом. Сидим мы, бывало, летом на этом балконе после позднего обеда (у Чертковых обедывали по-английски, часов в шесть) и любуемся Окой. Она разлилась широко внизу густого парка, а противоположный берег реки представляет равнину зеленых лугов; вдали, на горизонте, освещенный закатом солнца, в розовом свете его последних лучей, является, как на ладонке, хорошенький уездный городок Алексин Тульской губернии. Этот городок, с группой строений и церквей на полугоре, давал жизнь и особую прелесть ландшафту. Но я бывала в Колосове в 1839 году и помню его во всем блеске затей, вывезенных тогда под впечатлением недавней поездки Чертковых за границу; древние же усадьбы в нашем Тарусском уезде строились скорее внутри уезда, по берегам рек, менее значительных, чем судоходная Ока. Такова была река Мышинга в Тарусском уезде - она впадает в Оку, против самого Алексина; в этой местности оказалась железная руда, и вскоре на этой незначительной реке возник чугунолитейный завод**.
   ______________________
   * Сельцо Колосове в 1830-х годах принадлежало Александру Дмитриевичу Черткову. В Москве было два Черткова, оба Александра и оба Дмитриевичи. Тарусского помещика Александра Дмитриевича называли денежным, ибо у него был дом в Денежном переулке в Москве. Он был женат на княжне Софье Павловне Мещерской. Другой Александр Дмитриевич Чертков был московским предводителем дворянства и был женат на графине Чернышевой.
   ** В 1830-х годах Мышингский чугунолитейный завод принадлежал князю Бибарсову.
   ______________________
  
   Вверх по Мышинге являются крестьянские поселки, деревушки: параллельно ее течению проходил когда-то большой тракт Калужской казенной дороги. Мышинга - неширокая река; то она вьется между лугами, то один из ее берегов вздувается горками, которые покрыты хвойным лесом, иногда осинником или березником. Природа тут довольно миловидна; у самого русла реки растет ивняк с его бледною, голубоватою зеленью, дальше группируются ольхи с их темною листвой; между букетами этих деревьев являются лужки и болотца, из которых подымаются часто стада диких уток и куропаток. Дичи много в этой местности. Мышинга - прелюбезная речка; она имеет способность служить обитателям ее берегов, сообразуясь послушно с их требованиями: так, над ее руслом является плотина, задерживающая ее воды в глубокий пруд, над которым работает чугунолитейный завод, тогда как в других местах по ее берегам лепятся крестьянские ребятишки, которые с самой весны ставят верши и ловят раков в ее так называемых бучилах.
   В 1770-х годах, в царствование императрицы Екатерины II, по течению Мышинги было расположено село Богимово, Тарбеево тож. Крестьянский поселок с ветхими избушками и плетневыми огородами тянулся вдоль течения реки по обеим ее берегам, из которых один подымался, постепенно возвышаясь, и терялся на горизонте, представляя с одной стороны едва заметную полоску леса и равнину полей, а с другой берег был гористый, с овражками, вершинками и осиновою рощей, из-за которой виднелся деревянный барский дом с садом. Недалеко от барской усадьбы, на полугоре, стояла ветхая деревянная церковь с кладбищем; немного ниже домик священника с крылечком, избы причетников... Проселочная дорога вьется по горе мимо этих построек, крутая, глинистая, с глубокими колеями и рытвинами по обеим ее сторонам: она теряется на горизонте.
   Картина этого сельского вида имела всегда что-то грустное; эта ветхая деревянная церковь, с крышей, поросшей мхом, кладбище с оградой, в которой, там и сям, не досчитывалось всех продольных переборов; как-то угрюмо и неприветливо было в этом месте. Даже народ богимовский отличался тою же угрюмостью и в особенности приниженностью: пройдите по деревне, окликните кого из мужиков, - они неохотно будут с вами гуторить, точно они глуповаты, не то глуховаты, недоверчивы и упрямы.
   Барская усадьба с довольно большим деревянным домом смотрит не то убого, не то бедно, не то таинственно. Замкнутость всюду какая-то, точно в монастыре.
   Село Богимово принадлежало в то время Ионе Кононовичу Прончищеву; он был разбит параличом и впадал почти в детство.
   Из родословной Прончищевых мы видим, что этот род дал две ветви дворянских фамилий: Потресовых и Прончишевых. Не думаю, впрочем, чтобы они восходили слишком далеко своею древностью или чтобы они вышли из Орды; однако при Петре Великом один из предков Прончищевых был во главе экспедиции, посланной царем в Сибирь для исследования устьев реки Лены, другой был отправлен послом к одному из иностранных дворов. Теперь этот род угас: последним из рода Прончищевых был мой отец Алексей Владимирович Прончишев.
   Добрые люди рассказывали, будто этот владелец села Богимова был в свое время человек разумный и добрый, что прежде жилось хорошо в его семье, что если богатства не было, то и недостатков не терпелось. Мелкопоместным помещиком его назвать было нельзя, ибо в Богимове числилось за ним ревизских 100 душ; земли было при имении достаточно, так что можно было жить и не тужить. Оно, в сущности, и было так, но дело в том, что Иона Кононович потерял нежно любимую им супругу, от которой у него остался сын Алеша еще в колыбели; тогда, ради этого ребенка, он призвал к себе на жительство сестру свою, Мавру Кононовну, пожилую и степенную девицу; она имела и свое маленькое именьице, однако, поставив там над хозяйством сметливого мужичка-старосту, решилась переехать к братцу в Богимово. И вот с той поры в Богимове жизнь потекла пасмурно, все вокруг стало глядеть сентябрем; таков уж был нрав у Мавры Кононовны. Надо, конечно, отдать ей полную справедливость в том, что порядок в доме она умела содержать и нравы блюсти самым строгим образом, но у нее все выходило резко, докучливо, и все окрашивалось мрачными красками. И при ее управлении тяжело жилось в Богимове, особенно когда хозяин после параличного удара стал жить совсем детскою жизнию.
   К племяннику своему Алеше Мавра Кононовна относилась всегда строго; когда он подрос, она взяла дьячка для обучения его грамоте, была весьма довольна его успехами, ибо мальчик был очень смышленый и бойкий: даже ради преуспеяния в науках Мавра Кононовна пригласила ему в товарищи Прошу Крюкова, крестника Ионы Кононовича, сына одного из ближайших богимовских соседей. Так вот и шло образование в те времена, и большего не требовалось, особенно в провинциях. Если бы отец Алеши был здоров, то, может быть, иначе устроилось бы его жизненное поприще; но при властолюбивой тетушке племянник рос, сознавая над собою ее полнейший авторитет, да и пока не мечтал еще ни о какой карьере.
   Мавра Кононовна была пресолидная и преосновательная особа. По гостям ездить не любила; разве только в год раза два ездила она в Калужку или в село Бор на поклонение чудотворным иконам; положительно все соседи забыли дорогу в село Богимово с тех пор, как она там поселилась.
   Например, хотя бы священник села Богимова, отец Даниил, который при покойной супруге помещика часто заходил в барские хоромы, являлся теперь к
   Мавре Кононовне только по делам церкви. Надо сказать, что сельское духовенство было всегда в большой зависимости от помещиков, которые имели все средства помогать священнику и причту, входя в их домашние нужды, или же оставаться к ним равнодушными. Мавра Кононовна ходила в церковь, не пропуская ни одной заутрени, прикасалась губами к руке священника, получая от него благословение, но она не была склонна видеть в нем человека или ближнего. Поп возбуждал в ней даже чувство недоверия и враждебности, соединяясь в ее воображении со всем духовным сословием, к которому дворянство относилось всегда свысока. Нередко в обществе слышались тогда такие мнения: "Если и хороший священник, а все же кутейническое отродье; а у кутейника глаза завидущие, а руки загребущие". И Мавра Кононовна была убеждений той среды, в которой родилась и жила. По природе своей она была эгоистична и не способна смягчаться перед нуждами ближнего, между тем как ее собственные интересы выступали в жизни всегда на первый план. Чужая беда слабо касалась ее сердца, и если кто спотыкнется на жизненном пути, она резко говорила: "Поделом вору и мука". Пользуясь сама отличным здоровьем, она не сочувствовала ничьим страданиям и презирала страждущих. Она очень долго сохраняла свежесть и физическую красоту; можно сказать, что она была классически хороша собой и даже в старости имела длинную густую косу, в которой не было ни единого седого волоса. Странно, что при таком запасе здоровья и сил душевное ее настроение носило мрачный характер: все покрывалось в ее глазах неудачей и тяжелыми предчувствиями. Она была убеждена, что какой-то злой рок тяготеет над домом и родом Прончищевых. Предвидения не то пожара, не то крушения никогда не оставляли ее воображения.
   Она всегда жаловалась, все берегла на черный день: в Богимове будто никогда не было праздника, а все подряд будни. Домашняя провизия была у Мавры Кононовны разделена на возрасты и, достигши, по ее понятию, зрелости, являлась на стол часто несвежею. Зорко наблюдалась под счетом всякая тряпка: кладовые и амбары запирались собственноручно самою барышней (так называли в доме Мавру Кононовну), и она носила всегда в большом бархатном ридикюле связку ключей, которой никогда никому не доверяла.
   Несветлое и нерадостное было детство Алексея в доме отца при такой тетушке: немудрено, что нравом он сделался тоже недоверчив, упрям, даже хитер. Власть тетки была слишком сильна, чтобы возможна была с нею борьба; но не раз в детстве Алеша с Прошей забирались через окно в ее кладовую и похищали там орехи, яблоки и пряники. После и доставалось же им за это, но "с злой собаки хоть шерсти клок". Поучит детей Мавра Кононовна розгами да и спокойна на несколько месяцев; в те времена не задавались наблюдениями за детскими впечатлениями или анализом детских характеров; тогда не говорили о развитии детей, но главным принципом было держать их в черном теле. Несмотря на все это, Алексей вырос и превратился в статного, красивого юношу и наружностью походил на тетку. Черты его лица были правильны; темные волосы откидывались назад, густо обрамляя высокий лоб; карие глаза были красивы, но брови над ними имели способность дрогнуть иной раз гневом и страстью. Ему пошел уже семнадцатый год. Русскую грамоту он хорошо усвоил и писал куда красивее своего учителя, богимовского дьячка, бойко читал, даже любил заниматься книжками. Мавра Кононовна, вообще недовольная всем и всеми, была однако удовлетворена степенностью племянника, находила, что его образование совершенно соответствует его дворянскому достоинству, и решила даже, что скоро придется записать юношу на службу царскую: чего ему дома баклуши бить? Обстоятельства, на которые она всегда жаловалась, сложились, однако, совершенно согласно с ее желанием, и даже гораздо скорее, чем могла предполагать Мавра Кононовна.
  

II. Сельцо Даньково

   Сельцо Даньково было в трех верстах от Богимова и принадлежало Крюкову. Род Крюковых весьма древний. Они вышли из Большой Орды и вели свой род от Салахомира Мирославича, принявшего при крещении имя Иоанна. Салахомир Мирославич выехал к великому князю Олегу Рязанскому и женился впоследствии на его сестре Анастасии. Крюковым принадлежал когда-то город Ростислав. Минуя то место, где по горе, мимо Богимовской церкви, вьется крутая проселочная дорога, пойдут поля по обе стороны ее и местность делается совершенно ровная, вы проедете с версту, будет поворот налево, сверните тогда на эту боковую дорогу, проезжайте еще с версту и вы доехали до сельца Данькорл.
   В летнее время Даньково имело вид особенно привлекательный в своей скромной деревенской простоте. Когда вы к нему подъезжаете, по правую сторону дороги явится перед вашими глазами большая сажалка, или пруд, обнесенный валом; ивовые деревья идут в два ряда по этому валу и образуют аллею, которая огибает этот искусственный пруд с одной стороны, с другой же стороны ивовая аллея начинает редеть, деревья стоят уже в один ряд, склоняются ниже над водою, и берег без насыпи естественно подымается до ее уровня; по этому берегу раскиданы в беспорядке крестьянские избушки с огородами; стоят там и сям плетневые клетушки и амбарчики.
   Сад тянулся по левую сторону дороги, густой и тенистый; он был обнесен хорошим плетнем, обрыт канавой, заросшей травой, а под плетнем густой каймой рос мелколистный, низкий крыжовник и зрели на солнце его красные ягодки. Деревянная крыша и белые трубы барского дома едва виднелись из-за яблонь, вишен, калины и черемухи; там, где кончался плетень сада, начинался невысокий забор барского двора с хозяйственными постройками. Домик был небольшой, одной стороной он точно прятался в густой сад, передний же фасад, с каменным белым фундаментом и крылечком, глядел весело во двор, большой и просторный. Строения группировались в нем нетесно между собой, там и сям росли ивы, березки и елочки, усадьба была небогатая, но уютная и веселая.
   У Крюковых было единственное детище, сын Проша, в котором они души не чаяли; отец неустанно работал ради Проши, и денно, и нощно, не брезгая ни сохой, ни бороной, ни заступом. При числящихся при сельце Данькове 30-ти ревизских крестьянских душах, полевые работы у него шли успешно, всем жилось в Данькове хорошо и привольно. Соседи завидовали этой мелкопоместной семье.
   У даньковского барина мужички забыли, что они крепостные и рабы; ни крику, ни расправы не было в этом уголке Тарусского уезда. Помещик управлялся со своим народом какими-то ему одному присущими приемами и средствами. Народ этот копошился возле него, точно муравьи в муравейнике. В этом маленьком Даньковском государстве было тоже министерство; оно состояло из двух лиц: Логина и Савишны. Первый был и садовником, и кучером, и сторожем, вторая же была в доверии у барыни, и на ней лежали все должности по женскому хозяйству: она ходила, что называется, в ключах, затем, когда Крюковым Бог даровал наследника, Савишна усердно приняла его на свои руки и вынянчила его с великим старанием и даже успехом. Сын этот был крестником Ионы Кононовича Прончищева, и хотя был гораздо моложе Алексея, но сделался почти единственным его товарищем детства и юности. Они учились вместе грамоте у богимовского дьячка, вместе ходили сначала по рощам, по грибы и по ягоды, затем вместе стали ходить с ружьем по болотам за дичью или удить рыбу в бучилах.
   Характер даньковских помещиков до того располагал к доверию, что Мавра Кононовна даже благоволила к ним и являлась в Даньково хотя редкою, но тем не менее желанною гостьей. И Крюковы ко всем относились с равным приветом и радушием; в Данькове для каждого посетителя изыскивалось и находилось угощение или угождение. В сажалке у них водились крупные караси и налимы; кто постится по средам и пятницам, даньковская барыня непременно при отъезде того гостя велит всунуть в экипаж ведро с рыбой, либо яблоков моченых в узелок завяжет на дорогу, либо орехов каленых, - добрые и приветливые были даньковские помещики!..
   Но не суждено им было порадоваться долго на единственного сына Прошу: ему было пятнадцать лет всего, когда он лишился обоих родителей и остался на попечении Логина и Савишны.
   Этими двумя существами все продолжало вестись в Данькове прежним порядком, и, видно, эти порядки имели тверду почву, ибо все шло по прежнему масштабу, как заведенные часы, и жизнь вовсе не изменялась вокруг молодого наследника и хозяина Данькова.
   Проша Крюков был в то время высокий, неуклюжий белокурый юноша с полным румяным лицом, губы его часто складывались в детскую наивную улыбку, кудри упрямо набегали на лоб, насовывались близко над бровями, няня Савишна всякий день собственноручно расчесывала эти кудри и за обедом подвязывала салфетку большому дитяти, чтоб неравно не облился.
   Няня Савишна была высокая, сухопарая старуха, из-под седых густых бровей ее глядели огромные серые глаза. Она ходила всегда в синем затрапезном сарафане, в белой кацавейке с узкими рукавами и повязывала голову темным платком по-старушечьи, степенно и аккуратно, так что седые волосы разве на висках иной раз выбивались из-под него.
   И жил молодой Крюков в своем родовом гнезде весьма счастливо. Он часто езжал в допотопных дедовских дрожечках к соседним помещикам, со всеми дружил, со всеми охотился, он был любим в околотке и мало заботился о будущем. В Богимове он тоже бывал ежедневно; молодые Прончищев и Крюков видались каждый день, и вот мы заглянем в Даньково в одно июньское утро.
   Это было в Петровки. Полдень. В воздухе никакого движения, на небе ни одного облачка. Все тихо вокруг Даньковской усадьбы.
   В этот день мужички начали косить, едва только заря занялась. Работа шла живо; быстро обкосили лужок, что под барским садом, поспели и на свою работу на луг, что позади их огородов под рощей. К полудню деревня точно заснула, все отдыхали, прикурнув по клетям либо где-нибудь в холодке.
   В воздухе было душно, на барском дворе никого из прислуги не было видно, тишина всюду невозмутимая.
   Перед окнами кухни, на веревке, протянутой от длинного шеста к черемухе, сушилось белье на солнце, подле сруба колодца валялось опрокинутое ведро, стояло корыто, и стадо уток, опустив носы в его грязную воду, мутило ее, изредка покрякивая. Наседка с цыплятами врылась в пыльную ямку и мигала глазами от ярких лучей полуденного солнца, серая овчарка нашла тень под навесом амбара и вытянулась точно мертвая, свесив голову между перильцами. В доме окна были открыты, ситцевые занавески задернуты и не колыхались.
   Вдруг со стороны сада по верхушкам деревьев пробежал легкий порыв ветра; он точно взъерошил макушки черемухи и калины, в то же время занавески в окнах шевельнулись в одну сторону, хлопнуло где-то плохо затворенное окно, белье колыхалось на веревке, и вдали послышался глухой раскат грома. Серые облака помчались по небу, заслонили солнце, и крупные капли дождя забили в такт по деревянной крыше дома.
   На крыльце барского дома показались два юноши, хозяин Прохор Крюков и гость его, Алексей Прончищев. Проша стал на верхней ступеньке крыльца под навесом, охватив одною рукой его деревянный столбик; он подался одним плечом вперед, протянув руку и, как шаловливый ребенок, получал с удовольствием падавшие на нее с крыши струи воды. Глаза его внимательно следили за облаками, которые то быстро неслись по небу, то замазывали его серою, как дым, массой. Дождь из крупного превратился в мелкий и частый, он обещал разойтись, гром только вдали погромыхивал. Гроза прошла, видно, стороной, захватив Даньково только крылышком.
   Алексей постоял на крыльце, поглядел на небо и присел на лавку.
   - Гроза пошла дальше, - говорил он, - а небо замазывается, сулит непогоду. Сено твое, Проша, в рядах лежит, это плохо, у нас на широком лугу вчера его скопнили - оно вернее.
   - Что и говорить, - отвечал Проша и сел на лавку подле гостя. - Оно если и разведрит, если и высохнет, а все того цвета уже не будет. Досада! У меня-то, куда ни шло, лужок под садом самый маленький, копен десять там больше не станет, а вот мужики нынче весь свой луг повалили. Не в пору этот дождь.
   Молодые люди сидели на крыльце, беседовали, не обращая больше внимания на дождь, который то усиливался, то опять прекращался. Им было так хорошо в это июньское утро тут на крылечке. Воздух освежился после грозы, травка во дворе свежая, зеленая, деревья стоят под дождем, точно радуются влаге, точно их умывает этот благотворный небесный благодетель!.. Няня Савишна приходила не раз на крылечко, она любила поглядеть на молодых господ. Отворит тихонько дверь, высунет из-за нее голову и вновь скроется в хоромы. Она обед варила: надо все изготовить и накормить детушек.
   Разговор между молодыми людьми перешел скоро с покоса на будущую ярмарку в Алексине. Она долженствовала быть на самый Петров день. Им обоим очень хотелось туда съездить: по городу походить, коней поторговать, людей посмотреть и себя показать.
   - Так как же это, Алеша? - говорит Проша. - Так-таки мы и не катнем на Петров день в Алексин? Так-таки и потащит нас тетка в Никольское к обедне, чтоб там потом с ней горшки да черепки покупать - не площе, как в прошлом году?
   - Верно так, не плоше прошлого года, - отвечал Алексей. - Дело мое совсем не выгорает с тетушкой. Все шло хорошо, она обещала денег мне дать и коней на ярмарку, а тут опять заупрямилась. Будь батюшка, родитель мой, в своем разуме, не то бы было, а с ней один только срам. Чего она глядит? Одно чужое посмешество, того и гляди, наш приход упразднят. Али ты думаешь, братец ты мой, у тетки денег нет, - я про то знаю, что это неправда. То-то, что у бабы волос долог, да ум короток. Она теперь чем мучится, как не этими нашими церковными делами, - я все знаю. Насчет тех дел долго глухо было: как вчера, так и сегодня, так и завтра, все по-старому. Теперь же, видно, ожидают движения в делах. В Москве Платон митрополитом, будут перемены, поп говорил, что нам в Калугу архиерея дадут.
   - Так нам-то что до этого, - возразил Проша, глядя на Алексея простодушными глазами. - По мне, хоть десять архиереев назначай! Они, попы, сами по себе, а мы, дворяне, сами по себе.
   - Чудак ты, братец! - говорил смеясь Алексей. - Пойми ты, что поп наш пришел к тетушке, доложил, что, дескать, ожидает благочинного к нам в Богимово; и тот поп в камилавке, значит, и у нас будет в доме - тетке хлопоты да расходы. Раскошеливайся, Мавра Кононовна, тащи из чулка полтину, а то и весь рубль, ставь тому попу угощенье! Вот с той поры, как поп приходил, тетка словно белены объелась! - всякого оборвет. Парашку побила намедни. Вчера я с утра из дому ушел, на деревне болтался, под закат солнца с девками в сосенник за грибами уходил, только и думалось, как бы время убить. Вечером это я, однако, приступился к ней. "Тетушка, - говорю, - как же это насчет ярмарки? Пожалуйте лошадок, вы изволили обещать". Не тут-то было, и не поминай! - рассердилась, накричала, наотрез отказала. "Отложи, - говорит, - всякое попечение о той ярмарке, не те времена, чтоб по ярмаркам кататься, денег у меня нет. Нечто ты не слыхал - с сумой пойдешь! Сиди лучше на печи да не бей посуды".
   - Оно вот что! Так-то! - вскричал Проша. - Попробуй теперь Мавра Кононовна повели нас в Никольское на Петров день вместо Алексина, - увидит она, что Прохор Крюков не то, что ее Алеша. Я, братец ты мой, коли на то пошло, посуду в свои дрожки возьму, как и в прошлом году - помнишь? - я тогда в сохранности доставил. А теперь семь бед - один ответ! Всю посуду перебью, одни черепки доставлю в Богамово!
   Молодые люди при таком благом настроении насолить тетке покатились оба со смеху.
   В эту минуту в воротах показался верховой на серой худой кобылке, то был Ираклий, богимовский кучер. Он рысцой подъехал к крыльцу, увидел молодых господ, соскочил с лошади, взял ее под уздцы, снял картуз и подошел близко к крыльцу, кланяясь господам в пояс. Ираклий был низенький, лысый старичок, он переминался долго с ноги на ногу, вперив глаза в pop на молодых господ, и наконец вымолвил старческим, дребезжащим голосом.
   - Домой пожалуй, свет ты наш Алексей Ионыч! Родитель твой преставился. Барышня за тобой шлет!
   При этих словах оба юноши встали, подошли на самый край крыльца, ближе к кучеру. Еще, казалось, не замер в воздухе последний звук их веселого смеха, а какой-то голос произнес слова печали, которую вдруг не может обнять их воображение.
   Тут вбежала на крыльцо старуха няня, она стала между молодыми людьми, оттолкнула слегка своего Прошу назад и, близко нагнувшись к кучеру:
   - Чего лезешь, Ираклий, прямо к детям? - вскричала она. - Дуралей! Должен помнить, как ко мне через сад с черного крыльца пройти. Что тебе надо?
   - Перекрестись, Катерина Савишна! - отвечал Ираклий. - Нешто я самовольно господ беспокою, на то есть воля барская, чтоб меня за барчуком посылать; на то есть воля Божия, чтоб старый барин наш приказал долго жить.
   Алексей перекрестился во всю грудь, глубоко вздохнул и прислонился к столбику крылечка. Проша залился слезами, бросился к няне на шею, обнял старуху своими длинными руками, он рыдал и приговаривал:
   - Крестненький мой, родный ты мой! и ты Богу понадобился!
   Дождь в это время, как нарочно, усилился. Ираклий отыскал Логина, запрягли дрожки, подкатили к крыльцу, и через четверть часа оба юноши ехали по дороге из Данькова в Богамово. Ираклий сопровождал их верхом на своей серой кобылке.
  

III. Пора на службу царскую!

   Иона Кононович лежал уже на столе, одетый и убранный, в ожидании долженствующих произойти над ним обрядовых действий отпевания, панихид и погребения, когда сын его прибыл в Богимово.
   Алексей с Прошей вступили в столовую, где лежал покойник, которому уже ничего не нужно было в этой земной жизни. Между тем движение вокруг него носило характер каких-то хлопотливых, мятежных забот; это всегда так бывает: те, которые остаются жить, точно усложняют свою деятельность под влиянием великой тайны смерти и небытия.
   Что касается Мавры Кононовны, то она была, так сказать, в своем элементе, как рыба в воде: она являлась по свойству своего нрава жрицей печали и слез. Ее высокая фигура скользила, как тень, вокруг покойника, она отдавала такие точные приказания, группировала все так прилично к виду настоящих обстоятельств.
   - Что бы я стал без нее делать? - мелькнуло в голове Алексея, когда он, став на колени подле покойника, творил крестясь молитву, устремив глаза в угол комнаты, где лампада теплилась перед иконами в старинном киоте. Проша молился подле него и плакал, всхлипывая.
   День склонялся к вечеру, ненастье потушило быстрее обыкновенного последние лучи света; в доме закрыли ставни. Из церкви принесли паникадилы, покров из золотой парчи. Зажженные свечи ярко осветили ее; белым облаком казалась кисея, накинутая на лицо покойника.
   Домочадцы сгруппировались в одном углу комнаты, настало глубокое молчание, торжественная тишина. Вошел священник, облачился. Была первая панихида.
   Наступила ночь. Проша где-то уснул на диване не раздеваясь; Алексей долго читал псалтырь над покойником, затем, почувствовав сильную усталость, передал книгу дьячку и сел на стул подле буфетного шкафа, плотно прислонясь к нему: он скоро глубоко заснул. И снился ему покойный отец живым, каким помнил он его в детстве, добрым и ласковым, и снилась ему тетка с пучком розог, и будто свистали эти гибкие прутья над его головой. Потом няня спрятала его к себе под фартук, а фартук в дырах, и тетка хлещет его жидкими розгами. Затем явилось ему светлое видение: не то облако, превратившееся в звезду, не то звезда, принявшая форму розового облака.
   Тут гроза, молния, гром, ливень и какой-то луг - лес!., и вдруг он во сне сознает, что этот луг - их широкий луг, на котором так кстати скопнили сено под непогоду, а лес - их богимовский лес, именуемый Потресово, лес, что близ болота за широким лугом. И Алексей подошел к одной из копен сена на том лугу и засунул в нее руку по локоть, чтоб испробовать, насколько сено отсырело от дождя; глядит Алексей, а на той копне сидит старичок с седенькой бородкой, маленький, чудной такой, глазки у того старичка бегают, а в руке держит он палочку или шесток да указывает на Потресово и на болото. Тогда глаза Алексея следят за движением палочки в ту сторону, куда указывает старичок; затем из копны, не то от старичка, слышен голос и слова: "Ищи клад". Алексеева рука, засунутая в копну, показалась ему в эту минуту тяжелая и точно горячая до боли. Он выдернул руку из копны, желая ее освободить, и проснулся. Когда Алексей опомнился от сна, было уже утро. Дневной свет ложился длинными и беловатыми полосами, скользя по полу сквозь щели старых ставней. Огонь от свечей и лампад мерцал голубоватым пламенем; в комнате слышался сиплый голос пономаря, сменившего под утро дьячка для чтения псалтыря. Алексей встал и только тогда заметил тетку на коленях перед киотом: она стояла на молитве.
   Крестясь во всю грудь, долго оставалась Мавра Кононовна прильнувшей к холодному полу, когда била поклоны; упорно вперяла она свой жесткий взор в темные лики святых в киоте, когда, поднявшись, или, лучше сказать, оторвавшись от полу, подымала высоко голову и читала вполголоса молитвы, обращая свои прошения к Господу за упокой души вновь преставленного боярина Ионы.
   Почему бы, кажется, не умилиться Алексею, не стать тут же на колени подле сестры его покойного родителя и не присоединить своих молитв к ее молитвам? Но в душе восстало чувство, совсем не похожее на умиление. Он взглянул на покойного отца; сердце его сжалось, крупные слезы покатились по щекам, и затем в эту горькую минуту он сознал, что дорогой покойник брег недвижимо лежать тут, пока его не предадут земле, а тетушка сейчас встанет, будет ходить и двигаться, шуметь связкой ключей от шкафов и амбаров и отдавать приказания своим неприятным голосом. Пучок розог в ее руках явился тоже в этот миг перед душевными очами юноши, и недоброе чувство шевельнулось в его сердце против тетки. "Впрочем, - мелькнуло у него в голове, - наши с ней пути в дом изменяются: я теперь здесь хозяин".
   Мавра Кононовна в это время встала, ставни отворились, дневной свет озарил комнату; вошла стряпуха и ключница, и в доме началось движение. Предстояло немало хлопот ввиду похорон. Эта печальная церемония совершилась на другой день после того утра, когда Алексей сознал себя хозяином в Богимове.
   Не многие из соседних помещиков явились отдать последний долг покойнику. Его жизнь за последние десять лет текла под влиянием паралича, поддерживать связи и знакомства он не мог, Мавра Кононовна не любила сообщаться с людьми, а Алексей был еще так молод.
   Из почетных соседей приехал, однако, А.С. Раевский, который пользовался уважением и авторитетом между дворянами Тарусского уезда; он почтил своим присутствием поминальный обед, а когда при отъезде молодой хозяин вышел проводить почетного гостя на крыльцо, то он потрепал его по плечу и сказал ему ласково:
   - Пора тебе, Алеша, на службу царскую. Чего брешь здесь сидеть в Богимове да голубей гонять? - прибавил он, когда сидел уже в коляске.
   Несомненно, что эти слова старинного знакомого отца указали Алексею путь-дорожку из родного гнезда. Он решил немедля поступить на службу.
   С теткой Алексей помирился, вместо того чтобы разойтись с ней, как можно было бы ожидать после впечатлений, рассказанных выше. Хитрый и великий эгоист в душе, юноша скоро расчел всю выгоду для него в ее заботах о доме и по хозяйству в его отсутствие. Мавра Кононовна было вздумала укладывать свои сундуки. Она пожелала сделать племяннику сцену отречения от прежней власти, но Алексею доложили о ее движениях и намерениях (добрые люди из прислуги, желавшие снискать расположение молодого хозяина), так что он был приготовлен во всеоружии, когда тетка утром вошла в кабинет покойника, где племянник сидел у окна, следя за полетом галок во дворе. Тетка села подле него.
   - Слушай, светик ты мой, - заговорила Мавра Кононовна, опустив глаза долу, - мне, сироте, пора убираться восвояси, я уезжаю в мою Калиновку. - Она глубоко вздохнула, и слезы ручьем потекли по ее щекам; при этом она очень ловко потянула снурочки своего бархатного черного ридикюля, который лежал у нее на коленях, и вынула из него носовой платок, затем начала громко сморкаться и отирать слезы одною рукой, другою же, взяв ридикюль за один из его кончиков, опрокинула из него на окно связку ключей, прямо перед Алексеем. - Возьми, прими от меня, батюшка, ключи во свое владение и распоряжение, я всегда была тебе радетельница. А коли наше не в лад, то мы со своим и назад.
   - Это, тетушка, как вам угодно будет, - отвечал спокойно Алексей, - только вы извольте обождать отъездом до моего возвращения. Я еду завтра утром в Тарусу. Лошадей не будет вашей милости. Не прогневайтесь, у меня дело спешное, я поступаю на службу, и мне кое-какие бумаги надо выправить.
   - Как? Что? - говорила удивленная тетка. - На службу, куда?
   - Пора, тетушка, я решил это вскоре после кончины батюшки. Вас же смею просить не оставлять теперь моего сиротского пепелища. Вы изволите обидеть меня, коль скоро удалитесь из Богимова. Я ничем от вас того не заслужил.
   Тем только разговором и кончилась эта сцена между теткой и племянником. В те времена кратче разыгрывались роли на жизненной сцене; не требовалось на то ни остроумия, ни измышлений или же каких анализов тех или других чувств. Кроме того, в данном случае и тетка и племянник стояли тверже всего на почве своих личных, эгоистичных интересов: Мавре Кононовне вовсе не хотелось уезжать из дома покойного брата, к которому привыкла, Алексей же со своей стороны смекал, что ему вовсе не выгодно раздражать тетку. У нее, он это знал, водились деньги, а в полку они могли ему пригодиться. На другой же день он в самом деле съездил в Тарусу, устроил там свои дела, затем простился с родным гнездом и с тетушкой и уехал из Богимова. Он скоро поступил на службу в военное ведомство.
  

IV. У сильного всегда бессильный виноват

   Я покидаю теперь почти что апокрифический рассказ о моих предках Прончищевых и перейду к нашей семейной хронике в том порядке, как она является мне, частью по рассказам моей матери, бабушки и других лиц, с которым я жила в детстве.
   Прежде, однако, необходимо с

Другие авторы
  • Алипанов Егор Ипатьевич
  • Кармен Лазарь Осипович
  • Губер Петр Константинович
  • Дружинин Александр Васильевич
  • Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич
  • Стахович Михаил Александрович
  • Гейман Борис Николаевич
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Лонгинов Михаил Николаевич
  • Ляцкий Евгений Александрович
  • Другие произведения
  • Джером Джером Клапка - Вторая книжка праздных мыслей праздного человека
  • Маяковский Владимир Владимирович - Париж (1924-1925)
  • Толстой Лев Николаевич - Бирюков П. И. Биография Л.Н.Толстого (том 1, 1-я часть)
  • Кельсиев Василий Иванович - Галичина и Молдавия
  • Маяковский Владимир Владимирович - Изложение сценария 1928 года
  • Скабичевский Александр Михайлович - Из "Литературных воспоминаний"
  • Мериме Проспер - Двойная ошибка
  • Майков Аполлон Николаевич - Из писем
  • Вяземский Петр Андреевич - Языков и Гоголь
  • Бласко-Ибаньес Висенте - Розаура Салседо
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 649 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа