Главная » Книги

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Несколько лет в деревне, Страница 5

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Несколько лет в деревне


1 2 3 4 5 6 7

ки сорок тысяч рублей, Семёнов желал в закладной написать сумму 86 тысяч рублей, которую всю и взыскал бы с меня в том году, когда я не смог бы или опоздал внести срочный платёж - 3.600 руб. Семёнов, в то время, когда я обращался к нему, имел уже слишком 200 тысяч десятин, - все таким способом приобретённых исключительно от дворян.
   Попробовал я поискать денег под вексель. Копия Семёнова, бывший военный, ростовщик Клопов, попросил 24 % годовых и сверх суммы вексель на 5 тысяч рублей в обеспечение, как он выразился, долга. Все остальные предложения, куда я ни обращался, были в том же роде, с тою разницей, что чем меньшую сумму я искал, тем несообразнее были требования. Что всего обиднее было, так это то, что все эти господа были твёрдо убеждены в том, что я денег не в силах буду возвратить, и что за выданные деньги они получат моё имение. Они подробно расспрашивали о состоянии имения, а Клопов даже просил особую обеспечивающую подписку, что я не буду рубить лес, не сдам без его согласия землю, не возьму денег вперёд и пр. Одна вдова толковала о том, что, давая деньги, рискуешь, вместо этого надёжного товара, приобрести ничего нестоящее имение, с которым потом и возись, как знаешь.
   - Что ж, у вас усадьба есть, и сад, и пруд, и рыба водится?
   Описание всего, видимо, её соблазняло.
   - Ох, уж и не знаю как, - раздумчиво говорила она. - Возись потом. Ну, уж Бог с вами, 10 тысяч могу вам дать на 6 месяцев.
   - На каких условиях?
   - Да что ж, батюшка? Дело моё одинокое, две дочки невесты, вывозить надо, положите две тысячи рублей.
   - Это 40 % годовых? - пришёл я в ужас.
   - Вот как с вами, господами-то, иметь дело? Мужик-торговец придёт: возьмёт сотенку, месяца через три принесёте четвертную за процент, да ещё в ножки поклонится. Вам же решаешься целый капитал вручить, а вы, прости Господи, ещё фордыбачитесь. Даром, что ли, отдавать вам деньги?
   После всех поисков, я окончательно остановился на директоре банка, у которого через три дня и получил деньги с удержанием годовых процентов.
   Мысль, что я влез в долг, неприятно тревожила меня, но энергично отгонялась сознанием, что долг этот делается производительно, что если удастся провести задуманное в жизнь, то это даст возможность радикально изменить условия хозяйства в моей местности.

* * *

   Вся зима прошла в хлопотах о заготовке хлеба. Скупая у окрестных крестьян хлеб, я каждому толковал, с какой целью это делаю, и говорил, что хлеб, который я покупаю у них, я беру только на комиссию и что, когда продам хлеб, - излишек дохода против расхода, за вычетом комиссионных, возвращу им. Мужики недоверчиво покачивали головами и ничего не говорили.
   Заготовка навоза, как у меня, так и у мужиков, шла деятельно. Петра Белякова и Керова уговорил я валить навоз в кучи, а не разбрасывать отдельными возами. За то же, что весной у них будет лишняя работа при развозке навоза, я подарил им по два кряжа на доски для устраиваемых ими амбаров.
   В эту же зиму помирился я и с пятью богатыми мужиками моей деревни - Чичковым, Кискиным и др., которые, как я уже говорил, уходили на новые земли искать счастья.
   Попытка уйти оказалась неудачной. Они причислились к одной мордовской деревне с наделом пятнадцать десятин на душу. Всего у них было вволю: и земли, и леса, и воды. За право приписаться к обществу с них спили с каждого по пяти вёдер водки и разрешили пользоваться душевым наделом с ежегодною платою по 9 рублей. Сначала переселенцы были счастливы и чувствовали себя чуть не на седьмом небе. Мои князевцы, с их слов, называли их счастливцами и говорили, что им теперь и помирать не надо.
   - Прямо в рай попали: ты гляди - девять рублей за 15 десятин, а у нас сколько денег-то отдать за такую уйму земли надо?
   Выходило, что отдать надо 43 рубля.
   - Видишь чего? Где ж тут вытерпеть!
   Появление через год богатых с просьбой пустить их обратно удивило одинаково и мужиков, и меня.
   - Как же это так? - спрашивал я возвратившихся. - Ведь, вы сами же так расписывали своё благополучие?
   - Да что ж, сударь, правду надо говорить, - отвечал Чичков. - Оно, конечно, 60 коп. за десятину цена пустячная против наших цен, - вовсе даром. Да что же, когда и этих денег их земля-то не стоит? Первое, что здесь всё в цену идёт: воз соломы, и тот рубль стоит, а там и даром она никому не нужна. Телёнок в наших местах 3 руб., а там и за полтинник его не продашь. До города 250 вёрст, повезёшь хлеб - с пуда-то 15 коп. больше не придёт, а здесь на худой конец 30 коп. получишь. Опять же народ несообразный, правды нет, за водку всё сделаешь. Поле дали дальнее, 12 вёрст от жилья. Половина сгнила, другую без малого всю разокрали, - как посчитали-то за год, так и увидели, что без малого половину денег-то порастрясли. Копили годами, а прожили годом. Ну, вот и надумались опять к твоей милости.
   - На общих основаниях, - с удовольствием, - ответил я.
   - Позвольте, сударь, не идти на контракт. Уж вы лучше дальнюю земельку перепустите за нас.
   - Нет, не дам.
   - Ведь, странним же сдаёте, чем же мы хуже? За нами деньги не залежатся, хоть за весь год вперёд отдадим.
   - Не в деньгах сила. Без контракта вы пошли мутить народ, сегодня здесь, завтра перебираться. Насмотрелся я. А вот, как сядете на контракт, у вас одна думка и будет.
   - Да нам что мутить-то? Каждый как знает, так и живёт. Народ-то уж по-твоему наладился - и Бог с ними. Пожалей и нас: мы тоже твои, ведь, на этой земле выросли, отцы наши тут лежат, маемся мы по свету, как Каины, и угла не найдём. Пожалей, будь отцом.
   Сознательно или бессознательно они попали в самое больное моё место, - мысль, что я лишил их некоторым образом родины, часто не давала мне покою.
   - Не могу я ничего сделать. Придумайте что-нибудь другое, а земли я вам сдавать не буду, - соблазн другим.
   Несколько раз приходили богатые и ничем наши разговоры не кончились.
   - Ну, дозвольте нам так, - предложил раз Чичков, - станем мы жить на деревне, скотину дозвольте нам пасти на вашем выпуске, а землю станем мы брать на стороне у соседних помещиков.
   Задумался я.
   - Что ж, на это я согласен. Насчёт выпуска со стариками поговорите, - это до меня не касается. Деревня позволит - и я согласен.
   С деревней у них дело скоро сладилось: пять вёдер водки и по 1 рублю со скотины за лето.
   - Ведь, они лучше вашего вышли, - говорил я князевцам, узнав про сделку.
   - Знамо лучше.
   - Да как же так? Опять они вам сели на шею. Теперь за них вы будете работать.
   - Чего будешь делать? Стали просить - подали по стаканчику, в голове зашумело, раздразнились, потянулись за водкой и пропили выпуск.
   - Вы точно малые дети; как же вам не стыдно?
   - Дети-то оно дети, да и без них-то нельзя. Вот, к примеру, жнитво: ты нам не сдаёшь, а они уж сдачу открыли.
   - Как! Сдают?
   - Сдают.
   - Почём?
   - По три рубля.
   - Да, ведь, летом жнитво 10 рублей.
   - Да лето-то далеко, чего станешь есть?
   - Ну, так вот что: и я сдавать стану жнитво, сейчас пять рублей, а летом остальные, а рубль против цены, какая будет меньше.
   Почти все мужики забрались у меня жнитвом.
   - Ну, что, перестали у богатых брать?
   - Которые перестали, а которые берут.
   - Да какой же расчёт? Почему же не у меня берут?
   - Потому что у тебя взяли уже. Это по другому разу.
   - Как же вы успеете?
   - Успеем, Бог даст.
   - А если не успеете?
   Мужики смеются.
   - Сперва ты поневолишь, потом за своё, Бог даст, живы будем, примемся, а там, что поспеем, и на них поработаем, а что не успеем - до будущего года. Вот с тобой деваться некуда, а с ними беда не велика: хочу выжну, а не хочу - что он со мной поделает?
   - Работ не станут давать.
   - К другому пойдём. Много их охотников на даровщину.
   Я спохватился, но уже было поздно, что сделал ошибку, разрешив богатым снова поселиться в Князеве. Крестьяне в этом отношении мало думали о будущем: они, что могли, брали у меня в долг, а когда я отказывал, шли к богатеям. В результате, они были в долгу, как в шелку.
   - Работаем, как лошадь, а толков никаких; так, в прорву какую-то идёт. Хуже крепостного времени выходит.
   - Да, ведь, за каждую работу вы сполна же получаете. Сами же вперёд берёте; сами говорите, что есть нечего.
   - Конечно, сами. Другой раз и ничего, а другой раз так, зря, возьмёшь деньги, изведёшь их без пути, а потом и поворачивайся, как знаешь. Хоть, к примеру, извоз. Целую зиму скотину, себя маешь, а что у тебя заработали? - и за землю не наверстали.
   - Зато же у вас строения новые.
   - Новые-то новые, да их есть не станешь, как нужда придёт. Опять с урожаем подшиблись: считали - ни Бог весть сколько, засыпемся хлебом, а он-то на 50 пудов обошёлся.
   - Кто ж тут виноват, что хлеб погнил?
   - То-то оно и есть, что мы-то своим грешным умом и так, и сяк, а забываем, что над нами-то Бог.
   - Да причём тут Бог?
   - А вот и причём. Мы-то Его знать не хотим, а Он-то нас знает. Ни один волос без Его воли не упадёт с нашей головы. Так-то, сударь, - укоризненно заканчивал какой-нибудь Елесин.
   - Наладила сорока Якова. Да что ты плетёшь, куда надо и не надо, имя Божие? - говорил я, горячась. - Заповеди забыл: "не приемли имени Господа твоего всуе"; ты, ведь, по всякому пустяку, по всякой глупости треплешь имя Его. Тебе охота на печи валяться, жить хуже всякой свиньи, оправдать себя охота, ты и приплетаешь Его святое имя к своим грешным делам. Вместо того, чтобы работать, поскорее выбиться из своей нужды, ты только и выдумываешь, как бы от работы отвертеться. Я ли для вас не рвусь пополам? Как какая работа - цена у меня вдвое против людей, а, напротив, как землю продать, лес ли, против меня нигде дешевле не сыщешь. Благодать, значит, благодарить Бога надо, а вы что делаете? Вы ропщете, а больше этого греха нету. Да и за что ропщете, - хуже вы против людей живёте? Не спокоен ли каждый из вас теперь, что случись беда, нужда - помощь вам всегда готова!
   Мужики успокаивались, но при удобном случае опять начинался разговор на ту же тему.
   - Эх, запряг ты нас, сударь, как поглядишь, со всех сторон, то есть некуда, некуда мотнуться. Как есть на всю неделю припасена работа. Тут в извоз, хочешь не хочешь, поезжай; приехал - ни чем отдохнуть, навоз вези; свёз навоз - опять айда в извоз. Что за беда! Бывало, зиму-зимскую на печи лежали, горя не знали, а тут, почитай, все с отмороженными носами ходим. Ты гляди: буран ли, мороз ли, а ты всё неволишь: айда, да айда!
   - Я и сам не сижу сложа руки, хоть и мог бы по своим достаткам с печи не слазить, - Бог труды любит.
   - Да уж ты-то заботливый. Мы и то калякаем: везде его хватает. Споначалу думали, станем мы тебя за нос водить, а заместо этого ты же нас впрег так, что ни туда, ни сюда. А богатеи только посмеиваются. Вы, бают, теперь на барщине; только заместо трёх дней всю неделю, почитай, работаете.
   - А вот станут они мутить, я с ними много не буду разговаривать. Так и передайте им.
   Когда пришёл новый год, я объявил им мой ультиматум насчёт кабака.
   Поднялись страшные протесты. За кабак особенно ратовали самые богатые и самые бедные. Этот союз крайних партий был обычным явлением. Одних побуждала лень, нерадивость, беспечность, разнузданные страсти, других эксплуатация этой лени, нерадивости, беспечности.
   Дебаты шли сначала у меня в усадьбе. Богатые стояли на следующих двух аргументах:
   1) Водка, по примеру прежних лет, с закрытием кабаков на деревне не переведётся: станут тайно торговать разбавленною водкой.
   2) Кабак даёт им двести рублей в год доходу, которыми они оплачивают батюшку и повинности, с уничтожением же кабака они, таким образом, лишаются крупного дохода.
   Я возражал следующее:
   - Торговли потайной не будет, потому что я безжалостно буду преследовать продающих водку. Доход с кабака - это только самообман, так как содержатель кабака не даром же им платит и получает с них за свои двести рублей около тысячи рублей в год [В соседнем селе Садках кабака по приговору не было и за водкой ездили в Князево]. Польза от этого только богатым, которые почти не пьют и получают свой пай из двух сот рублей за счёт пьяницы.
   Мои доводы мало убеждали, и я вынужден был прибегнуть к следующему средству. Я объявил богатым, что их я не признаю полноправными членами схода на том основании, что они не несут наравне с остальными всех тягостей, не работают за выпуск, не берут и не назмят землю и проч. Вследствие этого, я смотрю на них, как на людей, живущих в Князеве, так сказать, квартирантами и неимеющих, вследствие этого, права голоса в общественных делах.
   - А потому, господа, вот вам Бог, а вот порог; мы и без вас решим, что нам полезно, что вредно.
   Богатые раскланялись и с позеленевшими от злости лицами ушли на деревню.
   Остальным мужикам я сказал:
   - Это моё окончательное решение, чтобы кабака не было. Чтобы вам не так обидно было, я вам сбавлю половину работ по выпуску. Идите и через три дня принесите мне ответ.
   Я получил ответ гораздо раньше: на другой день вся деревня поголовно была пьяна по случаю сдачи кабака. Ловкий купец, содержавший кабак, выставил несколько вёдер водки, задел их самолюбие, что они не крепостные, и - кабак был сдан. Я рвал и метал. Прежде всего, подозрение пало на богатых. Оказалось, что на сходе никого из богатых не было. Дело несомненно было их рук: вечером Чичков ездил зачем-то в пригород, где жил купец; купец, приехав, остановился у Чичкова. Но на всё богатыми были даны более или менее удовлетворительные ответы.
   - Сын ездил луга торговать, купец всегда у нас стоит, а против твоей воли мы не вышли: запретил - мы и на сход не ходили.
   Остальная деревня или угрюмо отмалчивалась, или ссылалась друг на дружку.
   - Лукавый попутал. Грех случился - и не оглянулись.
   Так как приговор уже был написан и выдан купцу, то запретить открытие кабака я не мог, но мог косвенным образом мешать. Я объявил, что того хозяина, который впустит к себе в дом кабак, я лишу выпуска (выпуск сдавался не по контракту). Купец обошёл моё решение тем, что купил у одного бездомного солдата право жить на его четверти десятины. В крестьянском обществе с правильною организацией такого непрошеного гостя легко удалить на законном основании, но в этой нестройной куче мещан, какими были князевцы, без старосты и писаря (они были причислены к обществу сергиевских мещан), нельзя было ничего сделать. Тогда я объявил, что возле кабака постоянно будут стоять два нанятых мною сторожа, которые будут следить за тем, чтобы торговля водкой шла на наличные деньги, а не в кредит. Этим купцу делался страшный подрыв. Для большей убедительности я нанял и за месяц вперёд выдал деньги двум сторожам: Елесину и Петру Белякову.
   - Ладно, - отвечал купец, - мы и вас, и барина вашего под острог подведём.
   Когда и это средство не возымело надлежащего действия, я решил напугать купца тем, что сам открываю кабак на своей земле. Я нанял плотников, стал возить лес, говорил, что водку буду продавать по своей цене, не разбавленную, что кто у меня не станет брать водку, а будет брать водку у купца, тот мне враг, и проч.
   Всё это я говорил совершенно серьёзно. Мужики верили и смеялись:
   - Ну, теперь день и ночь пьянство будет. Днём у тебя, а ночью у купца, так как ночью ты не станешь же торговать.
   Смутился, наконец, купец и помирился со мной на том, чтобы я возвратил ему его 50 руб., данные в задаток.
   Как только ушёл купец, и я, конечно, бросил постройку своего кабака, превратив его в баню.
   - Ошибил же ты нас, заместо двух - ни одного. Вот так штука! - говорили князевцы.
   - Я за вас 50 рублей внёс, - говорил я, - и поэтому в этом году сбавки работ вам не будет за выпуск.
   Так как богатые в работах за выпуск не участвовали, то их долю задатка я потребовал от них обратно. Как они ни крутили, а пришлось исполнить моё требование. Дело дошло до того даже, что я поставил вопрос ребром: или задатки, или выселяйтесь.
   - Подавитесь вы с вашим барином, - объявил Чичков моему приказчику, бросая деньги на стол.
   К концу зимы все 30-ть тысяч пудов обусловленного с Юшковым хлеба были мною ему доставлены и сложены в бунты на берегу Сока. Караван предполагался к отправлению в конце мая. Поручив Юшкову нагрузку, я всецело отдался своим весенним делам. А дела было много.
   Весна, как говорили мужики, была не радостная, не дружная. Всё холода стояли, снег таял медленно, земля освобождалась постепенно. Днём ещё пригревало, а по ночам стояли морозы. Земля трескалась, а с нею рвались нежные корни озимей. С каждым днём озимь всё больше и больше пропадала. Мужики качали головой и приписывали это редкому посеву.
   - А у соседей?
   - Всё не так, как у нас, - всё почаще. Ошибил ты нас, без хлеба будем.
   Пришёл и сев ярового. От сильных осенних дождей земля заклёкла и, благодаря холодам, козлец (сорная трава) высыпал, как сеянный.
   - Не надо было пахать с осени, - угрюмо толковали мужики. - Чем козлец теперь выведешь?
   - Перепаши, - отвечал я.
   - Этак и станем по пяти раз пахать, да хлеба не получать, а кормиться чем будем?
   - А как я пашу!
   - Тебе можно, тебя сила берёт, а нам нельзя. Нет уж, что Бог даст, а уж так посеем.
   - И будете без хлеба.
   - Чего делать? Зато умными станем.
   - Глупости всё вы говорите. Я и раньше вам говорил, что в десятый год осенняя пашня в прок не пойдёт, а на ваше счастье вы как раз на него и наскочили. Что ж делать? Надо поправить дело, пока время не ушло, а не унывать; с уныния радости тоже мало.
   Мужики угрюмо слушали и только потряхивали головами. Озимь, что дальше, пропадала всё больше и больше. Я решил перепахать озимые поля и засеять их яровым, пшеницей, полбой, гречей, а главным образом, подсолнухами. Мужики глазам не верили, когда увидели, что мои плуга пашут озими.
   - Да как же это так? А вдруг Господь дождика даст? Они отдохнули бы.
   - Нет, не отдохнут, а время упущу.
   - Этак станем пахать, да пахать, а урожай коли собирать? - насмешливо и озлобленно спрашивали они.
   - Глупо, друзья мои. Через неделю и сами станете перепахивать, как и я, с тою разницей, что время упустите, и не будет ни ржи, ни ярового.
   - А Господь?
   - Господь тебе и дал голову, чтобы ты думал. Видишь, толков нет, и не веди время.
   - А по-нашему, будто, это дело Божье.
   - Даст Господь - будет, а не даст - ты её хоть насквозь пропаши, ничего не будет.
   - А по-моему, Господь за труды даст. Любишь ты землю, выхаживаешь её, как невесту свою, не жалеешь трудов - даст Господь, а ждёшь только пользы без труда, - ну, и не будет ничего.
   - А по-нашему, за смирение Господь посылает.
   - Смирение смирением, а работа работой. У вас вон хлеб, а у меня другой, а где ж мне смирением с вами тягаться?
   - За доброту твою Господь тебе посылает.
   - А немцам?
   - До времени всё Он терпит. Придёт и немцам своё время. Господь всех уравняет.
   Почти никто не следовал моему примеру. Спохватились, но уже было поздно. Редкий колосок ржи бился в массе бурьяна.
   Яровые были тоже травные, редкие и плохие. Мужики ходили мрачные, злые и угрюмые.
   - Ну, пропали!
   - Все пойдём Христовым именем кормиться...
   - Такого года и старики не запомнят...
   - В разор пришли...
   - Надо скотину мотать, - ничего не поделаешь.
   Всякий торопился облегчить себя в виду предстоящего голодного года: один продавал лишнюю скотину, большинство уменьшило запашку под озимь почти вдвое, продавали амбары, новые избы, - одним словом, всех охватил табунный ужас и страх за будущее. Напрасно я старался ободрить их, - меня слушали угрюмо и нехотя.
   - Что же вы обробели, господа? - говорил я. - Беда ещё не пришла, а вы хуже баб взвыли, разоряете себя прежде времени, скотину задаром мотаете, постройки за полцены отдаёте, посевы уменьшаете, - как же вы вперёд поправляться станете? Будущий год придёт, может, Бог даст, хороший; у людей хлеб будет, а у вас опять ничего. И я же, наконец, у вас, - неужели брошу? Как-нибудь перебьёмся.
   - Не будет толков, - угрюмо отвечали мужики.
   - Вперёд-то как знать? Что ж духом падаете? Ведь, это грех, старики. В писании говорится, что духом смутившийся дьяволу душу свою предаёт. Вы же сами, как рассудить, виноваты. Вольно же вам одно делать по-моему, другое по-своему. Ведь, вот посмотрите на мои всходы, от роду у вас таких не бывало, - значит, я дело делаю и надо по-моему делать всё.
   Мужики с нескрываемою завистью смотрели на мои посевы.
   - Тебя сила берёт.
   - Сила силой, а, кроме того, терпение, вера в дело, в людей, а вы ни на себя, ни на людей не надеетесь. И сами ничего не знаете, и людям не верите, закрываетесь Богом и думаете, что правы. Пьяным в страстной пяток напиться не грех, а поработать до пота лица всегда найдёте отговорку в Боге. Беда ещё не пришла, а вы уж рады ей, вперёд уже спешите облегчить себя от всякой обузы, от всякой тяготы. Двадцать пять лет облегчаете, хуже нищих стали. Рядом вам пример - садковские мужики. Они мотают, как вы, скотину? Они убавляют посевы? Продают дворы?
   - Их сила берёт.
   - Выходит, что всех сила берёт, кроме вас. Не сила их берёт, а работа. Отбились вы от работы, вот что я вам скажу, господа.
   - Грех тебе, сударь. Замаялись мы работой, передышки нет, а ты же коришь.
   - Да что толку в этой работе, когда она не вовремя, да всё по-своему - без пути, без ладу? Вы делали бы так, как я вам указываю, как сам делаю, тогда и работа будет, и толк будет.
   - Непосильно, непосильно... И рада бы душенька в рай, да грехи не пускают. Видно, и вправду старики бают: сам плох - не поможет и Бог. Видим мы и сами, что ты для нас всё как лучше норовишь, да выходит-то всё как хуже. По-старому, да по-дедовскому богатеи посеялись - у них хлеб будет, а мы по-новому - Христовым именем пойдём кормиться. Голодный бы год пришёл для всех - туда-сюда, а у людей хоть яровое будет, у нас же, как на смех, ничего - против всех отличились.
   - Сами виноваты.
   - То-то и мы баим, потянулись за тобой: куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.
   - Бабы вы, а не мужики. Вовсе раскисли. Ну, да уж как себе хотите, охота, так и кисните, а деться некуда, на контракт пошли, я буду на контракте стоять.
   - Твоя воля, - угрюмо отвечали князевцы. - Пожалуй, хоть и до последнего губи.
   - Не погублю. Взялся за вас, так выведу в люди. Кто слушался меня, тот теперь с хлебом будет. И теперь говорю: кто парить будет столько, сколько и в прошлом году готовил, тому зимой всем помогу. Семян не хватит - семян отпущу, а кто по-своему захочет гнуть, тот, во-первых, и не ходи ко мне, а, во-вторых, за землю по контракту всё одно взыщу.
   - Да коли мы её сеять не станем?
   - А хоть с маслом её ешьте.
   - Вот оно что! - говорили князевцы, потряхивая головами. - Ловко же ты нас прикрутил! В этакой неволе отродясь ещё мы не бывали. И Юматов телёнок перед тобой.
   - Вы Юматовым меня не корите. Для себя неволить вас не стану, а для вашей пользы - три Юматова со мной не сравнятся, так и запишите.

* * *

   Я был бы несправедлив к себе, если бы не оговорился в том, что в моей прямолинейности, так оказать, с крестьянами бывали моменты и сомнения.
   При всей твёрдости и непоколебимости, с какими я проводил в жизнь путём экономического давления "их пользу", я не мог не чувствовать, что дело идёт далеко не так гладко, как оно представлялось мне в теории. Объяснение этому было, конечно, прежде всего, в неблагоприятном стечении климатических условий: как нарочно, например, выдался такой год, из десяти один, когда весенняя пашня в дело не вышла. Но помимо этих, очевидных, причин, были какие-то другие, мешавшие делу, которые как-то ускользали из доступного моему пониманию кругозора.
   Я старался отрешиться от всякой предвзятой мысли, чтоб выяснить себе, в чём же суть? Почему я на каждом шагу, со стороны крестьян, встречаю постоянно доходящее до враждебности упорство? То, что я навязываю крестьянину, - это польза? Нет сомнения, и лучшее доказательство тому - мои поля.
   Не было сомнения и в том, что рано или поздно, всё вводимое мною, так или иначе, войдёт в жизнь. Может быть, я преждевременно ввожу всё это? Действительность и здесь давала красноречивый ответ в пользу своевременности. Не верят они в успех? Но, опять-таки, мои поля налицо. Ссылаются на слабосилие? Но в этом прогрессе залог их будущей силы. Ленивы? Конечно, лень есть, но их лень мне была ясна: свежая живая рыба в реке и та же вялая, сонная рыба в садке - наглядная параллель, дающая объяснение, почему крестьянин без знания, без земли и без оборотного капитала будет и ленив, и беспечен.
   Всё это было очень ясно, и если я и упрекал крестьян в лени, то только с той целью, чтоб, указав им существующий недостаток, помочь им скорее с ним справиться. Но все эти упрёки, не достигая цели, вызывали только всё большее и большее раздражение. Я уподоблялся человеку, идущему к толпе с руками, которые переполнены всяким добром, предназначенным для неё, а лица этой толпы уже кривятся и раздражением, и злобой.
   Не раз я делал попытку выяснить этот вопрос с самими же крестьянами, с теми из них, которые выдавались из толпы своим более широким пониманием явлений жизни, отличались своей способностью обобщать факты. Из таких моё внимание останавливали двое: Фрол Потапов и Юстин Александрович Родин.
   Фрол - садковский крестьянин, был лет 55, с широким мягким лицом, с широкой седой бородой, с умными весёлыми голубыми глазами. Несомненно, это был человек недюжинного ума и смётки, доказательством чему служит тот факт, что ни одной сделки общество не делало, не выбрав его в число своих уполномоченных. Такой же смёткой отличался Фрол и в разных коммерческих делах - в купле и продаже скота, в разных мелких крестьянских аферах. В таких делах Фрол непременно сотоварищ, и там, где его нет, там садковец почти всегда получит убыток. Таким образом ум, знание жизни, опыт были за Потаповым.
   Но рядом с этим положительным качеством в Потапове было что-то такое, что лишало его доверия. Это что-то была какая-то неустойчивость.
   - Мотоват маненько.
   - Мошенник, что ли?
   - Зачем? так, в мыслях мотоват: дело-то смекнуть - смекнёт, а глядишь, линию не выведет.
   - Неустойчив?
   - Действительно, не сустойчив. Сейчас его самого взять вот: умён, всяко дело разобрать может а себе ничего не припас: так, не лучше последнего мужичонка.
   - Так что ж? Это только честь ему делает.
   - Не большая и честь, коли нечего есть.
   Мои симпатии принадлежали целиком Фролу.
   - Скажи, Потапов, отчего ты бедный?
   Потапов добродушно-лукаво смотрит мне в глаза.
   - Ума не хватило, - говорит он, и весёлая улыбка пробегает по его губам.
   - Полно: ты своим умом всю деревню за пояс заткнёшь.
   - Глядите...
   - Ну, к вину немножко слабоват, положим, да, ведь, мало ли богатых, которые пьют.
   - Пьют.
   - Зло-то зло, да уж не такое...
   Потапов весело кивнул головой и проговорил:
   - Пьяница проспится, а дурак никогда.
   - Так в чём же дело?
   - Глядите... Человек ходит, как по воде плывёт: и сам себя не видит, и следу нет: со стороны видней. Нет, так и нет, чего ж станешь делать? До седых волос дожил, а ума не нажил.
   Точно горькая нотка оборвалась. Он помолчал и добродушно прибавил:
   - А все к Фролу, как что - к Фролу... Один пришёл - дал совет, супротивный пришёл - и ему нет отказа, - и умён, да толку ни тому, ни другому: сердце не камень, обоих ублаготворил - никому ничего не досталось.
   - Ох уж, как ты начнёшь туману наводить, слушаю тебя, слушаю и ничего не понимаю.
   Фрол рассмеялся.
   - То-то дураки мы... так дело-то и ведём, - и Бога, и чёрта чтоб не забыть, а глядишь и выходит: ни Богу свечка, ни чёрту кочерга.
   - Ну, а скажи мне, почему мои мужики всё перечат мне. Как по-твоему, дело я им советую?
   - Коли уж не дело... Известно, дураки... Мужик, что бык, сейчас тащи его за рога: что больше тащи, то больше упрётся... Бык он, бык и есть. Ты ему своё, он тебе своё... Так у вас друг с дружкой нелады и идут. Ты хочешь, как лучше и им, и себе, а они - только бы им ладно.
   - Да разве так можно, чтоб одному только хорошо было?
   - Когда можно? Ты вот им землю отдай, а сам иди, куда знаешь... Ладно бы... да, ведь, близок локоть, да не укусишь.
   - Да, ведь, не дадут же землю... не отберут же от нас...
   - Известно, кто ж её даст? Другой, пожалуй, и взял бы, да руки коротки... Не у всех она, лапа-то, загрёбистая, - купец какой-нибудь загребёт тысяч двести десятин и володат; а ты с своей-то короткой лапой что? только за соху и держаться ею.
   - Ну что ж, по-твоему, добьюсь я с моими мужиками толку?
   Потапов усмехнулся.
   - Устанешь... собьётся дело... По-моему так.
   - Что ж, по твоему, делать?
   - Мне-то тебе что указывать? книга перед тобой, - раздумчиво проговорил он, - я что? - трава... гляди сам.
   Потапов задумался и уставился глазами в землю.
   - Я бы тебе сказал басенку, да как бы моё глупое слово пришлось...
   - Ну, ну, говори.
   - Нашёл человек лошадь... нашёл и телегу... а упряжи нет. Привязал к хвосту телегу... думал: доеду...
   - Ну?
   - Не доехал же, - добродушно усмехнулся Потапов...
   Так какой-то туман: таращишь в нём глаза до боли, мерещится что-то и опять тонет в какой-то мгле.
   Юстин Александрович - человек совсем другого склада; это богатый, самодовольный мужик, говорит экивоками, хотя и не тип кулака, торгующего своими капиталами. Он первый жнец, первый косарь. Деньги за работу, как говорят крестьяне, платит "все", но и работу, при своём личном примере, получает тоже "всю".
   - Беда мне с моими мужиками, - жалуюсь я.
   - Беда, сударь... необразованность...
   - Что ж необразованность? всё-таки понимать можно; не мудрость уж такая...
   - Какая тут мудрость: дело на виду.
   Юстин Александрович помолчал и проговорил:
   - Мают они вас...
   - Мают-то, пусть мают: толк бы вышел... Ты как думаешь, выйдет толк?
   Юстин Александрович усмехнулся.
   - Не знаю уж как и присогласить вас: не чается мне что-то. Народ слаб стал. Действительно, прежнее дело... К примеру, Алексей Иванович...
   Эта параллель с крепостничеством неприятно задела меня.
   - Алексей Иванович кнутом да розгами вбивал ум, - угрюмо проговорил я, - а я свет несу, я знание предлагаю.
   - Известно, к примеру, неволя была, необходимость, будто; а сейчас, хоть у вас взять: сугласен, - бери, к примеру, там выпуск, альбо землю; нет сугласия, - иди на все четыре стороны... Сейчас богатеям не показалось - скатертью дорога; на свой, дескать, пирог я ртов найду. Оно, конечно, хоть их взять: денежки тебе за землю готовые принесут, - их тебе не работой доставать, - их дело это, твоё - получай что следует. Да вот неохота тебе: милости много, жалеешь всякого и денег тебе не надо... только бы по-твоему дело шло... Оно, конечно, богатый куда захотел, туда и ушёл, ну, а уж бедного сила не берёт, он уж должен твоей милости кориться: ему свет закрытый - хочешь не хочешь, а деться некуда. Всё одно, что рыба в неводе: пусти - вся разбежится, а невод держит; крупная хоть и попалась, ей полгоря: только и всего, что сеть прорвала: сила берёт; а мелкая вся тут...
   И всё сравнения, экивоки, какой-то лабиринт мысли.
   - Они, ведь, тоже неспроста, - усмехаясь, самодовольно продолжал Юстин Александрович, - у него, дескать, - про твою милость сказывают, - ни богатых, ни бедных не будет: Господь не уравнял - он, вишь, уравнять вздумал.
   - Господь не уравнял, да приказал равнять.
   - Ну вот, а они своё. Сейчас в миру: справный хозяин, - ему в первую голову и приходится ухо востро держать... Хоть, вот, подать, или ренда: круговая порука; ну, побогаче и опасается, уж он и смотрит в оба... Другой, конечно, каштан, прямо сказать; а другой, ведь, только себя блюдёт. А подлегчи его: голи-то найдено. Порядочному мужику поэтому только уходить. Ушёл один, другой: глядишь, попутнее разбежались, а последних грудь, пожалуй... грудь, когда нечего взять с него...
   - Да мне и брать не надо...
   - Твоё-то дело так... Я к примеру... Не надо брать, так, конечно, о душеньке своей что не позаботиться; а ежели, вот сказать, везде такие порядки, ну прямо сказать - нельзя жить... Тут в пять лет так народ измотается... Беда!..
   - В пять лет у меня народ в каменных домах будет жить.
   - У тебя-то так, у тебя милости много...
   - Не моею милостью, а своим делом встанут они на ноги.
   - Так-с... - вздохнёт, бывало, Юстин Александрович и оборвёт разговор, перейдя круто к тому делу, по которому приехал.
   Дескать: разговаривать-то с тобой только время вести.

* * *

   Время было ехать в Рыбинск. Юшков прислал нарочного, что барки благополучно выбрались из Сока и теперь идут по Волге.
   На прекрасном волжском пароходе, в лучшую пору (конец мая-начало июня), когда цветёт черёмуха, когда берега залиты изумрудною зеленью, проехал я в первый раз царственную реку. Пусть по грандиозности она уступает морю; пусть яркостью красок она стушёвывается перед югом; но есть в ней такая невыразимая чарующая прелесть, какой ни на каком юге не сыщешь.
   Вот наступает вечер. Аромат черёмухи, липы наполняет свежеющий воздух. Заходящее солнце скользит по гладкой поверхности реки. Вот уютный хуторок на обрывистом берегу. Прихотливая дорожка, извиваясь, сбегает к реке. На самом обрыве виднеется беседка. Уютно прижавшись где-нибудь на палубе, я чутко прислушиваюсь и к однообразному бою парохода, и к тихому плеску реки, и к резкому вскрикиванию чайки. Рассеянный взгляд скользит по изгибам сверкающей реки, тонет в бесконечной синеющей дали, а в голове блуждают оборванные мысли то о Рыбинске, то о домашних, то о князевцах. На душе спокойно, ясно, тихо, как тих и ясен этот догорающий весенний день. Давно село солнце, потемнело и посинело ясное небо, загорелись одна за другою яркие, крупные, как капли свежей росы, звёзды. В воздухе посвежело, пассажиры ушли с палубы, только изредка проходит озабоченный помощник капитана, да слышен окрик матроса, меряющего глубину шестом.
   - Пять с половиной!
   - Шесть!
   И в ответ на это команда в рупор:
   - Тихий ход, полный ход!
   Замелькают огоньки на берегу, пароход подходит беззвучно к пристани, палуба наполняется народом. Шум, суета, крики носильщиков, матросов. Через четверть часа опять тишина: пароход мчится вперёд, энергично разрезывая и на мгновение освещая окружающий мрак, и опять редкий, однообразный окрик передового:
   - Шесть!
   - Пять с половиной!
   Мой компаньон Юшков тоже чувствовал себя хорошо и легко. Он взял на себя заботу по нашему питанию и блестящим образом выполнил её. Он запасся из дому всякими закусками: пирожками, свежею икрой и усиленно следил, чтобы я ничего не покупал в буфете.
   - Охота и деньги-то вам мотать, да и есть всякую дрянь, когда у нас всё домашнее, свежее. Лучше я самоварчик закажу, выпьем по рюмочке, поедим икорки, грибков, балычка, я сливочек на берегу купил, булочек свежих.
   Поешь, кажется до завтра сыт, а часа через три, смотришь, опять как будто ничего не ел.
   - А не закусить ли нам чего-нибудь? - спрашивает Юшков.
   И опять: икорка, грибки, балычок.
   После еды Юшков подымался, крестился, убирал всё и предлагал с полчасика соснуть.
   Обыкновенно днём я не сплю, но на пароходе приляжешь - смотришь, и спишь уже. Проснувшись, мы отправлялись на палубу, выбирали уютное место и вступали в беседу по интересовавшим нас вопросам. Юшков рассказывал о разных тонкостях хлебной торговли, о плутнях приказчиков, обвешивании мужиков и проч.
   - А вы сами обвешиваете?
   - Никогда.
   Юшкову я рассказывал про организацию хлебного дела в Америке, читал ему выдержки из прекрасного сочинения профессора Орбинского, командированного для изучения хлебной торговли в Америку. То, что мы так тяжело перечувствовали на своих плечах, там давно было устранено. Элеваторы, слово у нас до сих пор для многих синонимичное словам жупел и металл, давно вошли там в плоть и кровь народа. Провоз хлеба из любого пункта Америки в любой пункт Европы стоит 34 коп., а у нас до границы только чуть ли не вдвое обходится. Среднее удаление сельскохозяйственной фермы от станции сбыта там 15 вер., у нас 75. Там уравнительный тариф, дающий возможность перевозить дешёвый груз, как хлеб, на громадное пространство, а у нас 1 / 30 с пуда и версты, всё равно везёшь ли 20 вёрст, или 2.000. Там агрономические станции, сельскохозяйственные школы, земледельческие клубы, частные общества землевладельцев, на общие средства выписывающие и новые семена, и новую породу скота, у нас редкие единичные потуги среди общего отрицательного отношения к делу, отсутствие всякого агрономического образования, даже того, какое было при крепостном праве; вместо хлебной торговли, возмутительное кулачество и грабёж.
   Незаметно доехали мы и до цели путешествия - Рыбинска. Громадное здание биржи с террасой на Волгу, её покупщики со всех концов России, порядки, - всё произвело на меня приятное, ласкающее впечатление.
   В полчаса, сидя на террасе и любуясь Волгой, продал я весь свой хлеб.
   С покупщиком

Другие авторы
  • Кудряшов Петр Михайлович
  • Пумпянский Лев Васильевич
  • Крейн Стивен
  • Маколей Томас Бабингтон
  • Стокер Брэм
  • Глинка Михаил Иванович
  • Симонов Павел Евгеньевич
  • Дурова Надежда Андреевна
  • Давыдов Денис Васильевич
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Другие произведения
  • Грин Александр - Рассказы
  • Кузьмина-Караваева Елизавета Юрьевна - Типы религиозной жизни
  • Картер Ник - Башня голода
  • Холодковский Николай Александрович - Иоганн Вольфганг Гете. Фауст
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Неизвестные материалы о плавании Н.Н. Миклухо-Маклая в Новую Гвинею на корвете "Скобелев" в 1883 году
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Гроза
  • Минский Николай Максимович - О двух путях добра
  • Достоевский Федор Михайлович - Записки из мертвого дома
  • Федоров Николай Федорович - Трагическое и вакхическое у Шопенгауэра и Ницше
  • Зонтаг Анна Петровна - Зонтаг А. П.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 236 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа