Главная » Книги

Пинегин Николай Васильевич - В ледяных просторах, Страница 5

Пинегин Николай Васильевич - В ледяных просторах


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

stify">   6 февраля. С 27-го по сегодня беспрерывно свирепствовала вьюга. Сегодня к полудню потихло, небо очистилось совершенно. Только поземь мела струйки снега по бухте и закрывала горизонты низким туманом.
   И вдруг, неожиданно снеговой туман прорвался нежным лучом. Осветив текучую реку снега, блеснуло солнце.
   - Солнце, солнце! - закричали на палубе.
   Все бросили работу, закричали ура, ура - без конца - как будто совершилось особо радостное событие. Кто-то выстрелил из ружья, потом ударила пушка. Без слов мы стояли небольшой кучкой и смотрели на солнце, медленно высвобождавшееся из снежного тумана. Наконец-то дождались настоящего дня!
   Состоялся экспромптом праздник. Лозунг дня: да здравствует солнце на долгие времена!"
  

Глава девятая

  

...Достигло дневное до полночи светило,

Но в глубине лица горящего не скрыло,

Как пламенна гора, казалось меж валов,

И простирало блеск багровый из-за льдов...

Ломоносов

   "Нет никаких оснований называть "весной" время года сейчас же за окончанием полярной ночи. Действительно, приближалось весеннее равноденствие, а далеко на юге и взаправду наступала весна, но в стране, где жили мы, ничто не напоминало о весне. - Те же морозы, бешеные вьюги - не замечалось никакого влияния солнца: оно светило холодным блеском, и косые лучи не могли повысить температуру хотя бы на десятую долю градуса.
   Но мы говорили - весна пришла. В самом деле, как иначе назвать радостную перемену в природе, как не весной? - При свете дня выступили почти забытые подробности окружающего пейзажа. Все казалось новым. На горах почти не осталось темных пятен - они поднимались к небу белыми привидениями. На льду, там, где раньше стояли высокие торосы, расстилалась ровная волнистая пелена снега, изрытого застрюгами {Застрюгами называют сделанные ветром выбоины в снегу. Застрюги встречались везде, но особенно крупны были на склонах гор и поверхностях ледников. Там эти твердые, как лед, снежные волны сильно мешали ходьбе, а нарта прыгала по ним, как телега по бревенчатой гати.}. На скалистых обрывах гор повисли узорами лавины, а у подошвы каменных стен образовались глубокие снежные коридоры. "Фока" тоже закутался: из снежной одежды видны только стройные мачты, бушприт с утлегарем да ют с трубой. Нет необходимости пользоваться сходнями, - прямо с борта шагаем на снежную равнину.
   Все сияло белизной и радостью. Но наши жилые помещения при свете дня казались еще мрачнее. Когда в первый раз золотой солнечный луч ворвался в иллюминатор и заиграл в темноте кают, стало заметно, сколько копоти накопилось за зиму: при искусственном свете мы не замечали, что стены стали серыми от табачного дыма и копоти сутками горящих ламп.
   Однако эти серые стены нимало не мешали предаваться самым розовым мечтаньям и никогда, думается, не слышали таких бодрых возбужденных голосов, как в эти первые "настоящие" дни.
   Солнце взошло, наступает время, когда мы можем, наконец, приступить к работе в полном объеме. Мы готовы к ней; пред каждым непочатый край дела. Новая Земля почти неизвестна в этой части, - местности, где ступала человеческая нога, - все наперечет, и этих мест чрезвычайно мало. За высокой линией восточного горизонта скрыта загадка Новой Земли. Что там - отдельные ли фирновые {Фирн - слежавшийся в зерна снег, мутный полуснег - полулед.} поля, как на Шпицбергене, или же - ледяной покров, как в Гренландии и на южном Антарктическом Материке? Мы уже теперь склонны думать, что вся земля погребена льдом, но это нужно доказать, наука не верит поверхностным наблюдениям. И мы чувствуем силу, необходимую для исследований. Осенние экскурсии дали опыт и показали чрезвычайную важность всех, на первый взгляд, ничтожных мелочей снаряжения. Мы способны были часами обсуждать разницу в несколько граммов суточной провизии, или посвящать целое заседание усовершенствованию укупорки саней.
   Разумеется, такие споры можно было услышать только в дни бурь и метелей. Каюты пустели в каждый хороший день.
   Затворники разбредалась на работу по съемке окрестностей, по исследованию ледников, или занимались очередной работой у корабля. Медведь, посетивши "Фоку" 27 февраля, мог хорошо рассмотреть все наши занятия. Часть матросов пилила дрова, другие примеряли шлейки и кололи лед на айсберге; оба наблюдателя хлопотали над чем-то у будок, Седов делал наблюдения для поправки времени, я проверял работу кинематографического аппарата. Порядок мирной работы был нарушен незнакомцем. Он, не торопясь, направлялся прямо к "Фоке", обнюхивая по дороге все заслуживающее медвежьего внимания. Седов заметил гостя в двух десятках шагов от пиливших дрова. Я принес винтовку раньше других. На мой маневр обхода с целью отрезать отступление медведь не обратил внимания, но обхода я не выполнил: зверя заметил Варнак. Медведь, завидев несущийся желтый клубок, струсил и быстрым галопом побежал прочь. Тем временем и остальные собаки заметили зверя. Началась погоня. Медвежий галоп на вид очень неуклюж и медлен, на самом же деле собаки с трудом догоняют. Видя, что расстояние увеличивается, я подумал, что состязание в беге выиграет медведь, и попытался остановить зверя выстрелом с большого расстояния, но, конечно, не попал. Мишке к его несчастью вздумалось отдохнуть; он взобрался на высокий торос. Тут беглецу пришлось плохо: наши псы, оцепив медведя, задержали его до прихода охотников. Медведь бы рад выбраться из западни, но поздно. Собаки кидались на пленника единодушно при первой же попытке прорвать кольцо. Едва медведь делал движение, дорогу заступал Варнак. Обозленный зверь кидался в его сторону, но Варнака и след простыл. В то же самое время Разбойник и Весельчак вцепились сзади; мишка оборачивается, но те далеко, а на шее сидит Ободрыш, снизу же - подоспевший Варнак рвет и теребит живот. Наконец медведю удается стряхнуть с себя всех. Он прыгает на пять метров и подминает зазевавшегося Весельчака. Можно подумать - Весельчаку конец. Нет - другие не зевают; тотчас же после прыжка на спине и на шее медведя - вся компания, ему уже не до подмятой. - А та, отделавшись царапинами, с еще большим ожесточением кидается в бой.
   Эта была первая охота с собаками. Я не был уверен, что собаки долго задержат зверя, и потому подбежал на сотню шагов и, выждав, когда поблизости не было собак, выстрелил и убил медведя наповал. Пуля попала в висок. Медведь рухнул, и вся свора набросилась теребить и рвать убитого. Это был самец с прекрасной шкурой.
   1 марта. Сегодня под вечер Седов явился с прогулки с прелестным пушистым медвежонком за спиной. На Южно-Крестовом острове Варнак с Разбойником отыскали на склоне горы берлогу и выгнали из нее медведицу с двумя медвежатами. Седов застрелил мать на расстоянии пятнадцати шагов. Одного медвежонка загрызли собаки, Седов едва спас другого. Варнак, перервав горло одним ударом зубов, самой волчьей ухваткой закинул детеныша за спину и понесся прочь, рвать и терзать свою добычу.
   Итак, в кают-компании новый пассажир - Мишка. Звереныш успел покусать и исцарапать всех. Его укус посерьезнее собачьего, а удар лапки такого полутора-двухнедельного детеныша дает понятие, что за сила должна быть у взрослого.
   2 марта. Кушаков в сопровождении Линника отправился на Ю.-Крестовые острова, привезти убитую вчера медведицу. Недалеко от первой берлоги собаки открыли вторую. На этот раз хозяйка ни за что не хотела покидать логовища, шипела, рычала, но выставляла только голову. Было бы просто застрелить медведицу, но винтовка Кушакова была чрезмерно смазана, курок не разбивал пистона. Тогда наш доктор вытащил револьвер, велел Линнику достать рогатину и, промолвив: "Линник, не выдай", пошел на медведицу со своим браунингом. Увы, револьверные пули слишком слабы для такого зверя, как белый медведь. К тому же Кушаков, держась на приличной дистанции, никак не мог попасть в голову. Выпустив целую обойму патронов, он прострелил только шею и ухо несчастной медведицы да выбил несколько зубов. Если бы зверь оказался более решительным, Кушакову со своей нестреляющей винтовкой и слабым револьвером несдобровать бы. Видя, что охотник никак не справится с медведицей, Линник, не дожидая выхода ее из берлоги, подошел вплотную и принялся, сколько было уменья, орудовать рогатиной. Страшное оружие сделало свое дело: двух ударов не понадобилось. Через полминуты медведица лежала мертвой.
   Одного из двух оказавшихся в берлоге медвежат и на этот раз загрызли собаки.
   3 марта. Медвежонок, принесенный Седовым, начинает привыкать к перемене квартиры и стола. Сначала питомец упорно отказывался от еды и при приближении людей немилосердно шипел и ворчал. Вместо того, чтоб брать соску, наскоро состряпанную местными химиками из лабораторной пипетки, он норовил вцепиться в руку. Кому-то пришла мысль просунуть соску в кусок медвежьей шкуры и уже в таком виде преподнести нашему младенцу. Дело пошло на лад: Мишка хорошо тянет из соски разведенное молоко Нестле, мнет, как котенок, лапами шкуру, издавая звуки удовольствия, напоминающие пыхтение автомобиля на тихом ходу. Питомец окружен нежностью людей, которую им, видно, некуда девать. Усердные няньки, не обращая внимания на исцарапанные руки и порванные брюки, окружают Мишеньку неслыханным для медведя комфортом. Другой питомец, Васька, пользуется меньшим вниманием из-за своего тяжелого характера. Это - злющий звереныш. Проходя мимо него, следует оглядываться, если хочешь сохранить в целости штаны и икры".
   Полярной ночью только и было разговоров о дальних весенних экскурсиях. Наступило для них подходящее время. Света - достаточно для хорошего дневного перехода. Собаки наезжены. Перевычислены поправки инструментов, путевые хронометры выверены. Готовы палатки, спальные мешки, кухни и вся мелочь, нужная в дороге. Пора и к делу.
   5 марта вышли две партии. Одной ушли Визе и Павлов на разведку подъема на ледяной покров. Другая нарта потянулась на Южно-Крестовые острова - поехали Седов и я.
   Те острова лежат на запад от зимовки. У первого - острова Назимова - плескалось море. Льды белели только на юго-западном горизонте. Море у островов мелкое. Окаймляя весь западный берег, белели "стамухи" - обмелевшие торосы. Остров красиво пустынен: единственный гурий на северном крае свидетельствует, что некогда и сюда приходил зачем-то человек.
   Второй, остров Пинегина, напоминает о многом. Вблизи его в 1872 г., затертый льдами, зазимовал и погиб вместе с сыном норвежец Тобисен, образованнейший ледяной капитан, доставивший много сведений о крайнем севере. В свою последнюю поездку Тобисен отправился без достаточного запаса провианта и был задержан льдами на зиму. Чтоб спасти людей, он отправил большую часть команды в шлюпках на юг; эти - после невероятно тяжелых приключений возвратились на родину. Сам Тобисен с сыном и двумя матросами зимовал на судне. Стесненный всем, в холоде, больной, он не прерывал наблюдений над природой и климатом и вел дневник до самой смерти. Обходя остров, убеждаешься, что он был обитаем не одними матросами Тобисена, переселившимися после его смерти на берег. Повсюду встречаются гурии, остатки построек, на северном берегу развалины очень древней русской избы. Попадаются куски железа, доски от бочек. Нашли мы чугунную печь. Есть накренившийся восьмиконечный крест, другой недалеко - повален бурями. Есть несколько груд камней, похожих на могилы, в одной из грудок торчит обломок бревна, похожий на сломанный крест.
   С чувством, как на кладбище, ходишь по следам человеческой жизни. Думаешь: вот он, холодный север, все победил, все разметал. И беспокойные новогородцы, и суровые норвежцы, и упрямые поморы - где они? А ведь это все были храбрые молодцы! Робкие не ходят искать удачи и счастья в неведомые страны!
   Крестовые острова - медвежье царство38. На второй же день один бродяга поднял нас с постели, едва мы устроились в палатке спать, другой встретился Седову в проливе, третий переполошил лагерь в пять часов утра, четвертый явился следом за этим. Мы не могли застрелить ни одного: заметив человека, медведи бросались в море и уплывали раньше, чем мы успевали взяться за ружья.
   При посещении о. Пинегина я отделился от саней, чтоб измерить анероидом высоту горы. В это время сопровождавшие меня Варнак и Разбойник вдруг что-то почуяли и во весь опор побежали к склону горы шагах в двухстах. Собаки в упряжи тоже взбесились и, завывая, понесли перевернувшуюся нарту. С трудом остановив упряжку, мы взялись за ружья.
   Под самым обрывом чернело отверстие, дымящее паром, а оттуда, свирепо щелкая зубами, ревела и шипела огромная медвежья морда. Собаки рвались в берлогу, но вход заграждали страшная лапа и могучая пасть.
   Мы, не торопясь заканчивать охоту, с пяти шагов долго рассматривали медвежий дом и его хозяина, а в это время ярый охотник Фрам, вырвавшись из оставленной позади упряжки, стрелой пронесся мимо нас и с разбегу нырнул прямо в берлогу. Медвежья морда исчезла, из берлоги донеслись глухой рев, рычанье и дикий визг собаки. Мы считали, что с Фрамом уже покончено. Но вот прошло секунд пятьдесять, - показалась в отверстие Фрамова голова, опять исчезла задним ходом, а в следующее мгновение весь Фрам вылетел в виде сильно помятом, но живой. Парой выстрелов почти в упор мы кончили охоту. Еле-еле вытащили матерую медведицу. Я отправился исследовать берлогу.
   В логовище вел тесный полутемный коридор, длиною метров в шесть. Сама берлога - просторная пещера в рост человека вышиной и диаметром метра три. При голубоватом свете, проникавшем через тонкий потолок, мохнатый от кристаллов замерзших испарений, я заметил двух медвежат, притаившихся в углу. Бедняги! Они видели в образе моем нечто неизмеримо-страшное своей чернотой, - с таким ужасом смотрели на вторгшегося! Однако при попытке взять бедных сирот пушистые создания показали себя настоящими храбрецами: они так основательно вцепились в рукавицу, я долго чинил ее потом. Пришлось, отогнав одного от другого, позвать спутника и потом уже вязать поодиночке. Наши пленники подняли невероятный вой; заслышав его, Варнак пробил лапами тонкий потолок и бросился на помощь с очевидным желанием разделаться с медвежьим отродьем по-своему. Мы еле спасли медвежат от его умелых зубов!
   На Крестовых островах мы пробыли шесть дней. Седов, по подошедшему ледяному полю, пытался достичь Северно-Крестового острова, но потерпел неудачу.
   Если б кто-нибудь чужой посетил "Фоку" в половине марта, он подумал бы, что попал в бакалейную лавку. Горы мешков, сбруя, белье, одежда, меха, инструменты, письменные принадлежности, пачки шоколада, вязанки сушек по стенам, кучи банок с консервами, кули, кулечки, мешочки и сверточки заполняли каюты, лежали на палубе, пока отвешивались и упаковывались разнообразнейшие продукты. Шли сборы в дальние санные путешествия. 17-го марта отправились одновременно экскурсии Павлова и Визе, а 19-го ушел к мысу Желания и Седов.
   Время шло. Медленно, неуловимо для глаза солнце поднималось выше. Все длиннее становился день, а ночь, быстро укорачиваясь, светлела. Одни погоды, казалось, оставались прежними: те же холода, вьюги и морозные туманы. Однако 5-го апреля почувствовался перелом. Нахожу в дневнике под этим числом: "-10° С. Штиль. Наконец-то стало теплей! С утра до обеда просидел за этюдом у мыса Столбового, нисколько не озяб. На "Фоке" узнал, что максимальный термометр показал ° С. Под вечер принес еще этюд, а днем сделал рисунок. Солнце ослепляет, а синева в тенях невероятна. По горам, не тая, но медленно испаряясь с черных камней, сходит снег. Около полудня пролетели над "Фокой" две чайки - первые вестницы с юга, куда в эту пору невольно уносишься воспоминаниями.
   - Там у нас весной настоящей, чать, пахнет, - сказал сегодня со светлой улыбкой Лебедев. - Наверное, уж почки набухают, а сынишко то да... с веснушками уж ходит! - Весноватый он у меня.
   Чайки весело кричали. Вся команда с детской радостью следила за полетом: "Это наши, беломорские!".
   Медвежата тоже целый день на солнышке. Они совсем привыкли к людям. Наш первый питомец Мишка, надоедая всем, тянется лизать руки и сосать палец: ко-ко-ко-ко-ко, "кокает", как говорят матросы. В свободные минуты, бывает, сажусь на снег и подзываю медвежат. - И Мишка и другой, сердитый Васька, свои клички знают хорошо. Мои - Полынья с Торосиком - моложе всех и еще плохо усвоили имена, но на руки забираются; пестуешь, гладишь зверушек, а они, шутя, кусают пальцы, ласково ворчат и "кокают". На ночь заваливаются в собственную конурку и спят вповалку друг на друге.
   8 апреля. Co вчерашнего дня шторм. К вечеру он разразился хорошим крупным дождем. Опять сидим на судне и досадуем на непостоянную погоду. На этих днях сели на бак {Бак передняя часть корабля.} две птички-пуночки (Plectrophenax), снежные жаворонки. Матросы побросали для них крошек хлеба. Поклевав, птички улетели кудато далыне на север.
   11 апреля. Тихо. Событие дня: скончался медвежонок Мишка. Бедняга больше недели страдал расстройством желудка: перекормили поклонники Мишиного ласкового характера. Покойный был уморительный звереныш и к людям привязался до чрезвычайности. Ласкался ко всем, играл с каждым, у кого было свободное время. Кушаков сделал вскрытие и нашел желудочную язву.
   - ... Что с тобой? Ты плачешь? О зверушке? - весело закричал он помогавшему держать трупик К.
   - Что же, доктор, хоть и зверушка, а полюбился он всем, жалко. Я смотрю, лежит ободранный, ровно ребеночек. Уж такого больше не будет!
   14 апреля. Пасха. Ясно. Салют, процессия и утренний обед. Сегодня на "Фоке" целый день колокольный звон "во вся". На взгляд - колокольня странна. На баке рядом с ездовым скляночным колоколом развешаны на палке различные звенящие предметы. Тут медная ступка, чугунный лист, и разных размеров клапаны от паровой машины. У каждого "колокола" - отдельный звонарь, вооруженный молотком, а хором звонарей страстно дирижирует то один, то другой. Звон хоть куда!"
   Пятнадцатого апреля почти одновременно вернулись Визе и Павлов. Они - чтоб помогать друг другу - не разделялись до самого Карского моря. Только там разошлись в противоположные стороны.
   Подъем на Новую Землю с западной стороны не особенно труден: начало его облегчается моренами. Обе партии поднялись по моренам почти до самых нунатаков. Дальше подъем также не крут, но очень опасен бесчисленным количеством трещин и провалов, закрытых без следа ровным слоем хорошо слежавшегося и прибитого ветрами снега. Несколько раз караван останавливался, чтоб обойти ту или другую трещину, и наконец случилось: Павлов, шедший впереди, внезапно исчез. Визе так описывает это происшествие:
   "С утра я и Павлов пошли вперед, чтоб проложить путь. Павлову начало казаться, что мы идем не по леднику, а по снежнику, и мы поспорили об этом. За спором мы совершенно забыли о трещинах. В это время я обернулся, чтоб взглянуть, далеко ли мы отошли от нарт. Убедившись, что мы отошли еще недостаточно, я хотел продолжать путь, но к моему удивлению, я не увидел Павлова. На том месте, где он стоял, виднелось в снегу круглое отверстие. С большим беспокойством я подошел к трещине, заглянул в отверстие и увидел казавшуюся бездонной синюю пропасть шириной аршина в два. - "Михаил, ты ушибся?" - крикнул я в трещину, в которой должен был находиться Павлов, но которого я не мог видеть в голубом мраке трещины. - "Нет!" - донесся до меня глухой, точно из подземелья голос. На сердце у меня сразу отлегло: жив! - "Ты глубоко упал?" - "Да! И теперь я убедился, что это не снежник, а глетчер!" Я предоставил Михаилу заниматься исследованиями глетчерного льда, правда, вынужденными, а сам побежал за Коноплевым и за Линником, спутником Павлова, чтоб общими усилиями вытащить его из трещины".
   Вверху подвели к трещине обе нарты и спустили веревку. Она не достала. Вытащив ее, связали с другой, от укупорки нарты. Только связав три конца, получили надлежащую длину: Павлов висел на глубине 16 метров. Обрушив своим падением часть моста и пробив его одной ногой, геолог другой ногой и спиной упирался в стены скользкого ледяного ущелья - положение ненадежное. Более получаса понадобилось Павлову на разрешение трудной задачи: как поймать конец веревки, не двигая корпусом, и обвязать себя достаточно прочно одной рукой? Все приключение отняло около четырех часов. Бедный геолог отделался только ушибами, но уверяет, что минуты полета он не забудет до самой смерти. Когда Павлов был наверху, решили поставить палатку недалеко от злополучного места. Распрягая собак, Коноплев вдруг заметил: "Тут место поло!" Визе ударил в снег палкой и обнаружил тотчас же большую трещину. Несколько шагов вправо тоже трещина, влево - тоже: друзья попали в лабиринт. Убедившись, что под самой палаткой трещин нет, решили другого места для лагеря не искать.
   Визе сделал подробную съемку всего пути. Ширина Новой Земли под 76° около 75 километров. Вся средняя часть ее завалена льдом, скрывающим даже вершины гор. Высшая точка ледяного покрова - 900 метров. Перевал выглядит ровным, бесконечно белым плоскогорьем с поверхностью снега, сильно изрытой застрюгами. Белая равнина, слабые очертания гор на самом горизонте, струйки вечно курящегося под ногами снега - вот, по описаниям Павлова, пейзаж этого ледяного царства.
   Карская сторона выглядит более жизненной. Может быть потому, что там ледники не доходят до уровня моря, а спускаются на сушу, как гигантские бараньи лбы. От прибрежных "столовых" гор, не опоясанных глетчерами, как на западной стороне, до моря остается полоса свободной земли. Визе видел двух оленей39. Следы оленей и песцовые встречаются всюду. Перевал - ближе к Карской стороне, и потому уклон льда там круче, а спуск и подъем по нему значительно трудней, чем на западной стороне. Наши путешественники долго не находили места, годного для спуска. Овраг между двумя отполированными ледяными горами получил у друзей прозвище "чертовой лестницы". Крутой уступчатый спуск не годился для пользования санями даже на тормозах. Пришлось весь груз распаковать и спустить на плечах.
   Весь переход на Карскую сторону, включая и дни, проведенные в палатке из-за свирепых бурь, длился две недели. Визе был в отчаянии: с оставшимся запасом провианта на две недели, ясно, невозможно дойти до мыса Желания. Визе прошел 40 километров к северу по восточному берегу, чтоб определить астрономически его положение40 и снять на карту виденное. Из-за долго длившегося перехода через ледяной покров и Павлов не мог пройти далеко на юг, но его главная цель - разведка внутренней части острова - была уже достигнута.
   Обратный путь дался Павлову нелегко. Три дня просидел он на перевале, осажденный бурей. Одна собака замерзла в эти дни. Визе потерял трех собак.
  
   Среди обитателей "Фоки" вера в удачу на севере стояла невысоко. Считалось, что там больше помех, чем возможностей. Ветер дует всегда навстречу. Медведь приходит, когда в него невозможно стрелять: если нет собак, вредит это обстоятельство, - есть собаки - мешают они. Есть патроны - нет медведя, есть медведи - нет патронов. Ружья стреляют все время, кроме поры настоятельной необходимости. Много таких примет копили бывалые морские волки с "Фоки". Была еще одна: самые сильные бури - во время экскурсий. Чтоб испортить погоду, следует отправиться в экскурсию. И в этот раз, как бы подтверждая суеверие, с возвращением двух путешественников погода дразнила. Наступили дни умеренно холодные и ясные. Потянулись с юга птицы. 17 апреля отмечен полет больших стай маленьких нырочков (Mergulus allae).
   22 апреля до пятого мая я совершил санное путешествие, обойдя морскую сторону островов: Панкратьева, Назимова, Пинегина, Берха и Б. Заячий. Эта экскурсия была сильно стеснена малым количеством провианта для собак. Обходя остров Панкратьева, я нашел громадные залежи плавника41, а на мористом берегу ова Берха открыл несколько пещер42. Несчастие, случившееся при осмотре этой пещеры с моим спутником Линником (он сильно расшибся, скатившись на камни по обледенелому откосу), заставило меня преждевременно вернуться на "Фоку", не исполнив цели - обследования о-ва Вильяма и берега за мысом Черным. Для характеристики санного путешествия в это время года привожу несколько страничек из путевого дневника.
   "Спустился морозный туман, весь из мельчайших иголочек. Они садятся на ресницы, на мех и одежду. Пред глазами, кроме собак и саней, ничего. А на десяток шагов во все стороны - навешена пелена. Мутная и неподвижная. Второй день не видим иного.
   Ныряет по ухабам между торосами заиндевелая нарта, скрипит и качается. Иногда застревает между льдин в грудах торосов и валится набок. Тогда, надсаживаясь и браня не зная кого, мы ставим ее на полозья, помогаем собакам и бьем их. Потом опять идем длинным цугом. Часы проходят. Идем без конца, идем, идем. Становятся усталые собаки, хватают снег.
   - А, ну, собачки, прррр, прррр, прррр, нажмите, собачки! Ну, Динька!
   Не говорим друг с другом: уж очень глухо звучит голос в белой мути. Глаза болят от напряжения проникнуть зрением туман. Где мы? День ли еще или ночь наступила?
   ...Днюем, лежа в палатке. После большого перехода к вечеру второго дня завидели в тумане неясное пятно, едва различимое. Через час были у мыса Крушения43, и ставили палатку подле каменного сугубо мрачного обрыва. Были страшно горды: два дня скитаться в тумане, держать направление только по компасу и прийти в самую точку!
   Собирались с утра так же смело проложить курс на юг, но еще с вечера мы оба почувствовали, что с глазами - неладное. К утру проснулись слепыми. Вот она, снежная слепота. Мы не надели в дорогу темных очков, думая, что в тумане не страшно блистание снегов. Теперь лечимся, льем друг другу капли в глаза. Еду готовим с закрытыми и завязанными глазами, на ощупь; свет - даже через закрытые ресницы - причиняет боль. За день до того мечтали: вот подойдет медведь, убьем его и подкормим собак. Теперь же больше всего хотим, чтоб медведи оставили нас в покое. Теперь мы слепые охотники. А медведь бродит поблизости. Накануне видели во время просвета тумана следы и самого медведя. Я было взялся за винтовку, но уже тогда глаза отказывались служить: он двоился - виднелось сквозь слезы. Пока я разрешал вопрос, в которого же целить, медведь исчез.
   ...Мы стали ночью жить. Встаем в четыре вечера, ложимся утром в девять-десять. Ночью легче глазам: солнце ниже плывет, снежный отблеск слабеет. Ночью ветры умеренней, птицы с невидного моря прилетают на скалы, а тюлений сон крепче и покойней.
   Когда после бурь и долгих туманов проглянет солнце и щедро раскинет животворящие лучи по здешнему великому простору - каждый раз кажется, что праздник наступил. Внутренняя струна сильнее бодрит. Любо ловить улыбки сфинксов - льдин, любо прищуривать глаза на блестки алмазами зажегшегося снега - зеленые, оранжевые, розовые. Привольно брать грудью воздух для крика и получить веселый отклик:
   - А-а-а, сейчас!
   ...Идем о кромку полыньи, пересекая синие-синие тени, которыми переплелись, словно обнялись, торосы, льдины и ропаки. Все, что совсем скрывается в туманную погоду, что еле различимо в пасмурные дни, при полуночном солнце обозначается с необыкновенной скульптурностью. Малейшая морщинка и складочка рисуются на снеге резко; застрюги же становятся похожими на орнамент. На снегу не видишь неизузоренного места. И вот по этому узору солнце проходит красками.
   Идем по медвежьему большаку. Следов так много, что в иных местах не разобрать отдельных: сбиваются в одну тропу. Есть совсем старые - в виде возвышающихся столбиков, обдутых ветром, есть совсем свежие. Мы, обучаясь следопытству, пробуем сдувать кусочки снега, движением мохнатой лапы брошенные вверх.
   - Эге, вот этот еще тепленький, - кричит мой спутник. - И правда - собаки рвутся, почуяв свежий след. Удерживать их не в наших расчетах. И вот, под вой и лай собак, несемся в погоню за мишкой, который успел убресть невесть куда.
   ...Первое мая. Сыплется снег. Метель и холод -11 градусов - вот так маевка! На скалах, искрапленных снегом, дремлют кайры, а вдоль берега, несмотря на вьюгу, летят чайки и глупыши. Куда-то на северо-восток.
   Не мигая круглыми глазами, они внимательно осматривают темные обрывы. Что они ищут? Родные места и старые гнезда? - Что ищем мы здесь?...
   ...Вчера брели до колен в снегу, проваливались по пояс между торосами, вязли ногами в трещинах, скользили по скатам льдин и падали. Снова вставали, снова шагали навстречу бешеной метели - страшному слепящему потоку. В поту, с безудержной бранью на устах и в сердце, надсаживались мы, ставя и толкая тяжелую, облепленную снегом нарту. Трясущимися от натуги руками подымали кнуты и хлестали милых старательных собак и заглушали свирепым криком жалость к ним, качающимся на ногах.
   И было пленящей, прекраснейшей мечтой: лечь без движения. Под первый попавшийся торос, но лечь, чтоб больше не натягивать ослабевших, дрожащих мускулов, - пусть то стоило, быть может, жизни. Но проходили долгие часы, а мы все шли. Другая мечта еще сильней манила. То стояло райским видением, толкавшим нас, мокрых, голодных и обессилевших, навстречу злой буре. Мы поставим палатку под гротом, известным нам. Там палатку не сорвет. Там ляжем в теплый мешок и скажем себе: ты победил и пришел к своей маленькой цели! Свирепа и упряма природа, но ты ее еще упрямей и хитрей.
   И вот потом, уже действительно лежа в палатке, спросил я себя, как спрашиваю часто: счастлив ли ты? Не нужно ли еще чего-нибудь? И я ответил себе: нет - только спать хочу; вот - засыпая, буду счастлив без оговорок".
  

Глава десятая

  

...Когда в воздухе был аромат сирени и росла трава пятого месяца...

Уолт Уитмен

   Мы ждали Седова к концу апреля - началу мая. Возвращаясь после двухнедельной отлучки, я ожидал услышать свежие "новости с мыса Желания", но Седова еще не было. Мы знали хорошо, что провиант его рассчитан только до первого мая. Следовательно, в мае Седов мог жить исключительно в счет удачной охоты. Охота же должна была быть - мы в том не сомневались: бродили же где-нибудь все те проходимцы, следы которых я видел? Да и к "Фоке" через день после моего возвращения пришел один из неуловимых в экскурсии. Я уложил его одним выстрелом. Медведь был небольшой, трехгодовалый, но мы говорили: пусть Седов почаще встречает таких молодцов! Хватит на две недели. Наконец, птицы прилетели - ими пропитается. - Так успокаивали мы себя, обсуждая долгое отсутствие нашего вождя. Однако было решено, что после 20 мая я с большим запасом провианта отправлюсь навстречу.
   Седов вернулся в ночь на 14 мая.
   Мы не узнали своих товарищей - так изменились они за два месяца. В прокопченой одежде, с заросшими бородой, черными, как у мулатов, лицами, настолько похудевшими, что губы обтягивали блестящие зубы, Седов и Инютин выглядели настоящими дикарями. Сильный запах ворвани обдал меня при встречном поцелуе.
   Седов исследовал весь западный берег до мыса Желания - план исполнил целиком. Даже больше: не найдя в условленном месте Визе, Седов, обогнув северную оконечность Новой Земли, направился дальше на юг и достиг мыса Виссингер-Гофт44.
   Выяснилось, что очертания северной части Новой Земли совсем не таковы, какими мы привыкли видеть на картах. Изгибы берега нигде не совпадают с изображавшимися до сих пор. Седов, опытный картограф, часто разводил руками: как сохранить существующие названия, если их оказывается в одном месте несколько? Как закрепить названия мысов, заливов и островов, если в действительности их не существует? К концу путешествия Седов пришел к выводу, что больше всего можно доверять самой старой карте - Баренца. Но в местности у Большого и Малого Ледяных мысов береговая черта не сходится и с Баренцевой картой. Впрочем, те мысы не что иное, как выступы ледников, спускающихся в море обрывами 50-60 метров высотой. Вполне допустимо, что во времена Баренца, триста лет назад, очертания ледяного берега в общем совпадали с изображенными на карте Баренца.
   Съемка однообразных ледяных берегов очень трудна. Половина времени ушла на астрономические определения45, остальное - на преодоление трудностей пути. Поверхность льда вблизи берега всегда отвратительна, говорил Седов. Co стороны моря - страшные нагромождения торосов или открытая вода, обойти которую возможно, только поднявшись на ледник. Наиболее же неприятная из дорог - там, где ледяные стены опоясываются полосой недавно образовавшегося льда, иногда настолько тонкого, что от движения саней расходятся круги, как по воде. Поверхность молодого льда всегда покрыта слоем выкристаллизовавшихся морских солей. Сани и лыжи по такому льду скользят не лучше, чем по песку.
   Можно представить, что путешествие по льду, обладающему такими свойствами, особенного удовольствия не доставляет. Но - что же делать, если с одной стороны высится неприступный ледяной обрыв, а с другой открытое море? Седов, не имея выбора, несколько раз шел по узенькой полоске припая подле самой ледяной стены. Неоднократно нарта оседала, но удавалось каждый раз находить куски более плотного льда. У мыса Малого Ледяного сани, попав на особенно тонкий лед, внезапно оказались в воде вместе с людьми и собаками. Положение казалось безвыходным: при попытках вытащить нарту лед не выдерживал ее тяжести и обламывался. На месте крушения образовалась широкая полынья - в ней плавали сани. Люди же и собаки - то выбирались на лед, то снова проваливались. Седов считает, что спаслись чудом, а еще больше - упорным желанием жить.
   Собаки, казалось, понимали беду. Когда, наломав вдосталь льда, сани достигли небольшой плотной льдины, вся запряжка дружно взвыла и разом выволокла сани из воды. Путешественники пробыли в воде более часа. Все, исключая ящик с хронометрами, привязанный на верху саней, подмокло, погибли все фотографические снимки, растаял последний сахар.
   Окрестности Малого Ледяного мыса вообще памятны нашим путешественникам. Проходя той же узкой полоской прибрежного льда, приходилось часто приближаться к страшным ледяным стенам. Миновав один выступ ледника, сильно нависший над морем, Седов и Инютин услышали страшный грохот. Обернувшись, они увидели, что выступа больше не существует: он рухнул в море, уничтожив бесследно полоску льда, по которой только что прошли. В том месте бурно вздымались волны, из моря, сталкиваясь, выныривали громадные айсберги. Лед ломался вокруг по всем направлениям. Можно вообразить душевное состояние живых существ, оказавшихся поблизости ледяной катастрофы! Еле управляя обезумевшей запряжкой собак, тревожно оглядываясь, путники спешили убраться подальше!
   По пути вперед открытое море виднелось только вдали. На обратном - оказалось, что лед успел оторваться от берегов. На месте старого - образовалась та самая полоска припая, которая доставила столько приключений. И эта полоска в конце концов прервалась. По счастью, в том месте подъем на береговой лед был возможен. Седов обошел полосу открытого моря по ледникам. Две собаки, Черный Медведь и Штурка, при восхождении на ледник провалились в трещину. Медведь погиб. Штурка же какими-то загадочными путями выбрался из глубокой трещины. Через сутки израненный, с разбитым боком, пес догнал сани.
   Открытая вода принесла не одни неприятности: стали встречаться медведи. За все путешествие Седов убил трех. Не будь медведей, положение его оказалось бы трагическим: главные запасы провианта иссякли еще до 1-го мая. Последние две недели путники питались исключительно мясом, варя и жаря его на медвежьем же жиру. Кухню заменила порожняя жестянка. Первобытный очаг действовал исправно, но... имел способность немилосердно коптить. Этим обстоятельством и объяснялся "прекрасный негрский цвет лица", так поразивший всех нас при первой встрече.
   На мысе Желания46 один медведь навестил палатку в то время, когда поблизости ее никого не было. Разорвав полотнище, мишка принялся хозяйничать посвоему. Услышав отчаянный лай собак, Инютин, в то время собиравший неподалеку плавник, бросился на выручку остатков провианта. С топором в руке матрос, под прикрытием палатки, подкрался к нарте, стоявшей с противоположной стороны палатки. Незаметно для медведя, смачно чавкавшего - в каких-нибудь двух-трех шагах за другой полой - Инютин с величайшими предосторожностями вытянул ружье и выпалил в грабителя почти в упор. Тяжело раненый медведь побрел по направлению моря. Седов, прибежавший на выстрел, не имел нужды преследовать вора: мяса имелось достаточно.
   Кончался запас собачьих галет. Собаки отыскали пищу сами. На одной стоянке Седов обратил внимание на усердие, с каким собаки, собравшись на крутом склоне горы, роют снег. Думая, не берлогу ли они нашли, Седов с ружьем поднялся туда, но, кроме глубокой ямы в снегу, не увидал ничего. Возвратился было в палатку. Но собаки своего занятия не бросали. Через некоторое время донесся радостный лай: докопались до трупа медведицы. Странная находка: медведица с двумя мертвыми же новорожденными медвежатами! Трупы были погребены слоем около полутора метров. Было ли семейство задавлено лавиной? - Или буря занесла берлогу очень толстым слоем снега, а ослабевшей в родах медведице оказалось не по силам разрыть его? Или - тяжелые роды, быть может, бывают и у медведиц?
   На мысе Желания стоят каменные гурии и старинный русский крест. Возможно - то знак полулегендарного олончанина Саввы Ложкина, который будто бы в XVII веке за три года обошел на карбасе всю Новую Землю. Подобный же крест Седов нашел поблизости мыса Медвежьего. Кресты - русские. Кто бы их ни поставил, они остаются памятниками отваги и предприимчивости безвестных русских мореходов из народа.
   Глава экспедиции набросился на еду голодным волком. Борщ, консервы и больше всего хлеб исчезали, к удовольствию Кизино, в количествах невероятных. Мы не спали всю ночь, разошлись по каютам около полудня. Рассказывал Седов, рассказывали и мы о своих делах и приключениях. О чем не говорилось только!
   За время путешествия Седов из прежнего веса потерял 16 килограммов. Отмыв смываемые слои копоти и грязи, вождь наш возвратил отчасти прежний облик. Только худоба осталась на некоторое время да что-то новое в лице - навсегда.
  
   Вскоре после возвращения Седова погоды изменились. Холода ослабли, все чаще наползали низкие, сырые туманы; когда их пробивало солнце, становилось теплей. Походило, что не воображаемая, а настоящая весна наступала и здесь. Мы скоро разочаровались в полярной весне: не радостную игру солнца, а слизь постоянных густых туманов видели мы, не шум быстрых ручьев, а вой ветров, не новые проталинки являлись каждый день - шло медленное разрыхление и оседание снегов. Меня, Павлова, Линника и Коноплева эта пора застала на Горбовых островах. Там на Большом Заячьем острове стоит избушка, построенная некогда норвежскими промышленниками; мы переселились в нее на некоторое время, чтоб быть ближе к острову Берха, который мы исследовали. Очистив избушку от снега, мы привели ее в порядок, вставили стекло в разбитое окошечко, устроили нары, умывальник и полочки, поправили трубу и печь. Просматривая путевую книжечку, в отделе метеорологических наблюдений, всегда аккуратно веденных в экскурсиях, я нахожу записи погод от 19 мая до 6 июня: за это время мною отмечены только три дня без тумана, все остальные время - сырая мгла, ветер, густой туман, изредка вьюга и дожди.
   "Туман, туман, туман! - записано в дневничке. - В палатке такая погода показалась бы еще неприятней, но в домике живем неплохо. В сравнении с палаточной жизнью - роскошно. Спим раздеваясь, умываемся; вымокнув, сушим одежду не на себе, а перед печкой. Вот - только погоды. Сегодня быстро вернулись в избушку: усилилась метель. Не видать за несколько шагов, замела даже окошечко. Пережидаем. Пьем чай, играем в самодельные шашки, слушаем одним ухом философию Коноплева:
   - Проснулся вчерась и думаю: какой сегодня день? Думал, думал, вспомнил, - воскресенье. Так. Значит, надо рожу мыть для праздника? А потом на память и пришло: ведь воскресенье-то уже прошло - ночью ведь живем. Стало быть - ночь понедельничная! Как же праздники считать-то будем? Вырежу я палку с зарубками и каждую седьмую отмечу тавром. И зарок такой положу, - как на сон отходить, зарубку новой зарубкой нарезывать, а то не разберешь, который праздник, которые будни!..
   - Платон, зачем палку делать, у нас календарь есть. В нем не только воскресенья, но и положение солнца на каждую секунду показано; когда луна восходит и заходит, как звезды поднимаются - все есть. Вот он морской альманах. Даже обозначено, когда будут затмения и восхождение каждой планеты.
   - Вот и назначен лунный восход! Где она, луна-то? Я позабыл, когда ее и видел! А помоему так: если с устатку спать по-настоящему, то очень просто, можно полторы суток проспать. И в нашей стороне проснешься другой раз после обеда - не сразу поймешь: утро или вечер, а здесь - вон как! Что день, что ночь - все равно, а солнышка по сколько дней не видим. Вот вам и морской манах!.. Приедем в Россию, и вдруг окажется, что неверно здесь жили. Сколько греха-то будет!
   - Платон, брось умные разговоры, - вступает Линник, - все равно никакой палки не сделаешь! Давай лучше топор точить, наверное затупился.
   Топор остер. Но нет и дела. И спать больше нет мочи. Накалена докрасна чугунная печь. На нарах - мечтатель Коноплев и положительный Линник...
   А на воле - метель сменилась густым туманом. Воздух совсем неподвижен. Но тишина зимы ушла. Несутся какието шорохи, часто слышен свист невидимых крыльев, тяжким вздохом ухает в проливе оседающий снег. А по ночам с невидимых берегов всегда доносятся зовущие птичьи голоса...
   - Платон, пойдем на базары {Птичьими базарами поморы называют места на островах и скалах, где гнездится много птиц. Птичье общество всегда крикливо. Наверное, и название произошло от постоянного птичьего гомона, "как на базаре".}.
   Туман непрогляден. Снег вязок и труден для ходьбы. На лыжах - невозможно: липнут к дереву пудовые комки, под пяткой - ледяные кочки. Месить ногами снежную кашу, увязая по колено, тоже нелегкое дело. Но мы достаточно научились упрямству. Похватывая на ходу снег для утоления жажды, упрямо идем под мокрыми каменными обрывами. С невидимой нам в тумане верхней части этих каменных стен валятся оторванные морозами крупные камни и застревают глубоко в снегу.
   - Платон, ведь так, пожалуй, голову проломит?
   - И очень просто!
   Платон останавливается под самым обрывом, снимает шапку - рад поговорить - и скребет пятерней мокрую, кудлатую голову.
   - Вишь, сколько накидало!
   - Так вот тебя сейчас и стукнет по голой голове, как по орешку.
   - Ну, ну. Не так страшен черт! Уж и в самую голову! Авось и не заденет!
   Навстречу тянут глупыши - буревестники (Fulmarus glacialis), ледяные чайки (Larus glaucus) и чайки-клуши (Rissa tridactyla). Чайки против обыкновения молчаливы, не вертлявы, летят, не меняя пути, на нас внимания не обращают.
   - Платон, почему чайки молчат?
   - Гнезда строят, вишь, рты-те мусором полны.
   Убили несколько чаек и буревестника для коллекции. Коноплев долго щупает буревестника и хмурится.
   - Самку убили... С яйцом... Грех!
   ...Ночным ветерком раздуло туман. Выявилось полночное солнце, и показалось нам "ущелье чаек". Рядом с ущельем живут кайры-пискуньи (Uria mandti). Даже днем, когда кайр нет на базарах, можно узнать, где их гнезда. На отвесных обрывах, с трещинами и уступами. Там всегда набивается снег. Глазу чудится, что это белые полосы на крылышках кайр; подойдешь поближе - нет ни одной. Ночью белых пятнышек становится больше - кайры прилетели с полыньи. Самую птицу рассмотришь только вблизи, услышав тоненький посвист. Близорукому не рассмотреть совсем: черное оперение сливается с цветом скалы и снежным узором на ней.
   Мы часто, оставив ружья, подползаем сверху к самому обрыву и, свесив головы, долго смотрим на жизнь непуганой птицы. Кайры видят пришельцев, беспокоятся немного, повертывают головы, но, если не делать резких движений, не улетают. Потом осваиваются и почти не смотрят на нас.
   Видим, как кокетливые самки разбирают перышки клювом,

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 251 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа