Главная » Книги

Пинегин Николай Васильевич - В ледяных просторах, Страница 9

Пинегин Николай Васильевич - В ледяных просторах


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

пушинки, - собаки. Из шести выпущенных пуль медведя задели только три: одна оцарапала шкуру, другая пробила ногу, последний выстрел разорвал сонную артерию. Убитый медведь - пушистый самец с серебряной шерстью необыкновенной красоты.
   Этот день так не похож на остальные монотонно-тоскливые дни последнего месяца! Не было ярких красок в этой жизни. Нет их ни в рассказах, повторяющихся по десять раз незаметно для рассказчика, ни в однообразном стуке шахмат о протертую доску, ни в стоянии молчаливым кружком у печи во время топки ее, ни в унылом пении "трубадуров", заканчивающем каждый день. И теперь не хочется касаться всех этих оттенков серого. Но жизнь течет и меняется. Быть может, впереди пред нами большие переживания, за их напряжением забудется серая нитка, которая нудно тянулась из клубка этой бесконечной ночи? - Теперь наше бытие далеко от культурной жизни. Как далеко - мог бы заметить только посторонний человек. Любопытно было бы посмотреть со стороны на дикую напряженность охоты во тьме, потом на кровавое пиршество у убитого медведя. И здоровые и больные пили горячую медвежью кровь. До этого дня я не был кровопийцей, но сегодня горячо расхваливал эту жидкость, не подавая вида, что она мне противна: я знал, что в нашем положении кровь лучшее средство от цинги. Им одним спасаются самоеды и русские на всем побережьи Ледовитого океана. Большинство вняли моим увещаниям. К сожалению, два, более слабых "ревматика" Зандер и Коршунов не поверили похвалам напитку и отказались наотрез. Седов попробовал, но не мог пить.
   Конечно, картина сегоднешнего дня необычна даже для нас. Но сторонний наблюдатель заметил бы, как обтрепалась одежда, далекая от заботливого женского взгляда, насколько люди привыкли ходить грязными и небритыми.
   Полярная ночь прекрасна. Вокруг чудеса. В небе роскошное празднество. А на земле...
   23 декабря. Прекрасное северное сияние. Наблюдали его я и Визе. Сначала над горизонтом поднялись столбы, слабо окрашенные внизу оранжевым цветом. Через десять минут столбы соединились лентой вроде дуги. Южный конец ленты, разделяясь на три луча, стал подниматься. Когда сияние достигло средины небесного купола, верхняя лента вдруг закружилась вихрем. Мы ясно видели, как она разделилась на отдельные ленты, поворачивавшиеся в зенит огненным колесом, кидавшим снопы бриллиантов. То же повторилось при прохождении второй ленты. Третья лента стянула к себе все огни неба. В то время как столбы и лучи всех цветов радуги, подтянувшись к одной точке, заиграли острыми блестками, в средине неба, залитого белым светом, происходила бешеная игра: свертки лент один за другим развертывались и выбрасывали вниз блестящие полосы, а вдогонку им бежала волна пурпурного света. Все это непередаваемо словами. Жалки пред небесным светом хитрые потешные огни - изделие человеческих рук.
   Бедняге Коноплеву хуже. Ноги его под коленями распухли, уже не может ходить. Больной очень крепкий человек, но вынужденная неподвижность лишает его свежего воздуха.
   В небе прекрасное зрелище. На земле у нас - страдание и уныние. Прекрасна ли ночь? Ее гнет чувствуют все живущие здесь. Каждодневность быта тяжела. - Где же истинное лицо полярной ночи, - в тишине ли ее, умиряющей все страсти, в красоте ли неба, усеянного звездами, и в зрелищах, роскошь которых, не видев, невозможно представить? - Или же во вчерашней земной картине, когда под занесенным такелажем собрались небритые люди с черными зубами на распухших деснах и со странно блестящими глазами? При свете фонаря эти люди, не отличавшиеся от своих собратьев удалых, сибирских охотников на ошкуя, - погружали кружки в жидкость, казавшуюся черной, зачерпывая ее из брюшной полости только что убитого медведя, и пили. - И над ними сияло чудесами небо.
  

Глава пятнадцатая

  
   25 декабря. Рождество. Проснулся с мыслью: вот второе Рождество. Кто разбудит в утро зимнего праздника ровно через год?.. Или - опять проснусь от песни ветра?
   Седов перед обедом сказал речь, - голос его слабо звучал в этот раз. Призыв соединиться в тесную семью и слова ободрения больным, потеряли что-то, раньше убеждавшее и подвинчивавшее.
   Тяжел долг начальника экспедиции. Больше всех в ободрении и поддержке нуждается сам Седов. Но он не может высказать своего уныния, как ни худо на его душе: ведь все ждут слова вождя. За исключением нескольких самостоятельных людей, все привыкли иметь впереди вожака, а Седов истинный вождь. До сих пор за ним идут слепо: он образец смелости, широкой расчетливости, образцовый капитан, - матросы в него влюблены.
   Кто знает, что теперь на душе Седова? Планы его давно пошатнулись, а болезнь, если она продлится еще две-три недели, безжалостно разобьет все мечты о полюсе. Но то, что на сердце, начальник экспедиции ни в каком случае не может вынести наружу. Ни колебаний, ни сомнений, ни слабости тела не может показать сильный дух; таким духом обладает Седов, срезать его может только смерть.
   В этот праздник мы, здоровые, из всех сил старались организовать праздничное веселье. Иллюминация кают, богатый ужин, номер журнала, - все как в прошлом году. Казалось по временам, что удалось отогнать тяжелые мысли больных.
   1 января 1914 г. Новый год. Встретили его тостами и пушечной стрельбой, но без веселья. Стоят упорные холода с резкими ветрами. 29 декабря был сильный шторм при 38° С. И сегодня я гулял два часа при ветре в 16 метров в секунду с той же температурой. Даже малицу пронизывает ветер. Ходим с отмороженными щеками и подбородками. Моя каюта во льду. Оледенение дошло до самого пола. Поверх льда на стенах и на потолке по утрам вижу слой инея - это влага моего дыхания за ночь. Могучий ледник на койке достиг вышины полуметра при толщине около двадцати сантиметров.
   Удивительна привычка. По ночам я не особенно зябну, хотя покрываюсь теми же двумя одеялами, что и в России. Приходится, впрочем, на ночь надевать лишнюю фуфайку, а лед в ногах закрывать листом резины. Кроме меня раздевается на ночь только Визе, остальные, по выражению Павлова, "давно опустились на дно". Температура в каютах по ночам опускается до -6°, - бывает и ниже. Днем в кают-компании от 1° до 9° выше нуля; чаще всего - градусов пять. В каютах холоднее.
   Когда в каютах от 0 до 5 градусов, мы мерзнем, хочется надеть меховую куртку. Я удерживаюсь, - тренируюсь на холод, к тому же и куртка одна. Слабое место всех - ноги: они вечно мерзнут. Обувь поизносилась, а хорошую пару все берегут про запас. В коридоре же на полу постоянная влажность, ноги у всех мокры. Чтоб согреть их, необходимо высушивать валенки в то время как топится печь. Как только затопится печь в коридоре - а это отрадное событие случается два-три раза в день - вокруг источника тепла собирается все население "Фоки". Тридцать или сорок минут пока горит огонь, печи не видно: она закрыта обувью. За первым слоем - второй: ее держат в руках люди, толпящиеся вокруг. Они стоят на одной ноге, подобно аистам, другая - босая протянута к печке. Случаются легкие ссоры из-за несправедливого распределения мест:
   - Вчера в первом ряду был и сегодня туда же. Ловкай! Нет, брат!
   Попробую описать день на "Фоке".
   Я уже с шести часов не сплю и слышу все звуки нашего обиталища. Первый - покашливание штурмана в его каюте, по старой морской привычке он просыпается раньше всех. Потом слышу на кухне возню: встал Лебедев, - теперь он боцман. В 7 часов Лебедев идет по матросским каютам, доносится его иронически-вежливый голос:
   - Господа, доброе утро! Каково почивали? Извините, что побеспокоил. Милостивые государи, позвольте попросить вас встать!
   В ответ раздаются не столь утонченно-вежливые слова и звуки. Как бы то ни было, люди начинают шевелиться и, лязгая зубами, поругиваясь, вылезают из-под одеял. Одеваться не нужно: все спят одетыми. Тотчас после любезного приглашения вставшие идут на кухню за кипятком.
   День начался. Рассказывают сны. Рядом в буфете Кизино стучит посудой, потом затапливает в кают-компании печь. Спустя полчаса температура поднимается, тепло чрез открытую дверь доходит до меня, размаривает. В восемь часов Кизино обходит каюты членов экспедиции неизменно повторяя изо дня в день все одни и те же слова: "пожалуйте кофе пить". Доходит очередь до меня. Я совсем не расположен вставать: уловка Кизино давно известна, кофе не готово и будет подано не раньше девяти. Я вылезаю из-под одеяла в начале десятого и сажусь за кофе с черным хлебом. У своей лампы в коридоре уже сидит Инютин за шитьем сапог из нерпичьей шкуры, бегает в машинное отделение Кузнецов, вспарывает консервные жестянки Пищухин. Из клубов пара, распространившихся от кухни по всему коридору, доносится голос Линника, - он чинит шлейки и разъясняет Пустошному нечто из мудрого опыта, как управлять собаками.
   Умываюсь, убираю свое ложе. В кают-компании Павлов, иногда Максимович. Павлову скучно до тоски. Он берется за ту, за другую книгу - все перечитано. Ставит микроскоп - все шлифы заучены. - Седов лежит в своей каюте.
   В помещениях больных горят лампы, - там теплее - около десяти градусов. Посмотришь в щелку двери Коноплева, он не спит, тоскливо невидящим взглядом уставился кудато.
   - О чем думаешь, сердяга?
   Пред обедом затапливается печь в кают-компании - у нее места не найти. Пообедав, команда лежится спать. Просыпается в это время Визе (он делает метеорологические наблюдения до четырех часов ночи), берет английскую грамматику (я и он изучаем по самоучителю английский язык) или садится за вычисления. После двухчасовой прогулки, я опять принимаюсь за работу. Редко удается работа, требующая сильного умственного напряжения: холод мешает сосредоточиться. В чисто механической области наш труд значительно продуктивней, - если надо переделать рукавицы, заштопать одежду, сшить ножны, вычистить инструменты или помочь снаряжению экскурсий. Увы, это так!
   В шесть часов подается ужин - остатки обеда, а обед - суп из сушеной трески или мясных консервов, изредка заменяемый бульоном из сушеного мяса; на второе - макароны, или каша. Однообразные блюда надоели всем до отвращения. Есть не хочется. Пересиливаешь себя. Через три часа волчий голод: организм протестует, получая мало азотистых веществ, особенно нужных ему в суровых условиях.
   Я записываю в дневник, что чувствую, но спрашиваю себя: не сетуешь ли ты? Каково было другим исследователям, не имевшим и того? У нас есть сахар, печется раз в неделю свежий хлеб, три раза в неделю какао. По праздникам - роскошь: консервированные фрукты и даже конфекты. Многие позавидовали бы таким запасам! А красоты угрюмого севера даром не даются. Еще не забудь: все кончается.
   До ужина каждый продолжает свою работу - в вахтенном журнале отмечается: "команда занималась приготовлениями к полюсному путешествию". В девять часов некоторые матросы сразу забираются в койки, другие играют в карты, в кают-компании несколько человек просиживают за картами часов до двенадцати. А потом дружный храп или ворочанье с боку на бок.
   Действительно, нелегко уснуть в этом чертовском холоде. Живущие там на юге не додумываются - какое ценное приобретение культуры простая теплая постель с чистым бельем, даже обыкновенные русские полати. Они не родились вместе с человеком, а приобретены упорнейшей тысячелетней борьбой. Какое счастье сон, не прерываемый падением капель на лицо, замерзанием высунувшейся конечности или носа до такой степени, что приходится отогревать рукой и дыханием. Сон всех не спокоен.
   Перед сном в своей каюте зажигаю свечу и долго сижу пред раскрытым дневником. На потолке от тепла свечи протаивает кружок.
   Падает капля.
   7 января. С Нового года усиленно готовится снаряжение. Уйдет ли Седов, хватит ли сил? Здоровье его как будто лучше. Сегодня он вышел из каюты, но, просидев около часа, сильно устал и снова лег в постель. Мясное питание помогло. Мясо медведя, убитого недавно, тратилось, как лекарство. Мы, здоровые, попробовали его только в Рождество и Новый год. Штурман, Кизино и Кушаков поправились совсем. Инютин и Пищухин на ногах.
   13 января. Упорны холода, столбик термометра не поднимается выше -33° С. Ветры постоянны - преимущественно с северной стороны. Когда все люди станут, наконец, солидарными, а миллиарды золота, ежегодно бросаемые теперь на поддержку тунеядцев и на изготовление орудий разрушения, будут направлены вместе с трудовыми армиями на расширение культурных участков земли, на оживление пустынь, - может быть, тогда дойдет черед и до здешних холодных земель? - В том нет ничего невозможного. Разве грезилось некогда обитателям цветущей Греции, что страна на север от нее - ужасная "страна гиперборейцев", где на полгода земля белеет и все замерзает - населится впоследствии могучим народом, а их, гордых эллинов, потомки будут воровато торговать по мелочам в великой северной стране? - Ведь достаточно было найти на Аляске золото, чтоб эта страна ожила от векового сна. Выросли города. Может быть, и на здешних пустынных островах вырастут поселения? Живя в тепле и удобствах, питаясь провизией, быть может, доставленной по воздуху, станут ли жители полночной страны вспоминать о затруднениях первых посетителей? Они-то жили, как стайка рыб, из устья реки отбитая ветром в море. - Так думалось сегодня на прогулке.
   16 января. За ходом болезни Седова следят, как за болезнью ближайшего родственника. Судьба экспедиции будет иметь разные исходы в зависимости от того, поправится ли больной к началу февраля. Сегодня лица веселей. Седов целый день на ногах.
   Светает. В полдень слабая заря. Скоро, скоро конец длинной ночи! Радует предчувствие, что за этим рассветом - родина, друзья, весь мир полноты жизни. За зарей видения лесов, зеленых долин, простых сердцем людей, - да, да - перенестись в глушь родной губернии и посидеть в гостях у углекопа Демы и у приятеля Никиты!
   Пока же только сны отражают эти желания. Просыпаясь от капли, щелкнувшей по носу, я смеюсь и над каплей и над нелепой смесью полярных образов с идиллией родных картин.
   18 января. В тишине ночи под темным небом, когда слышен один скрип под ногами, разговоры двух ушедших на прогулку становятся особенно значительными. На корабле каждое слово взвешивается: оно достояние всех и не должно задеть никого. Сегодня - продолжительный разговор с Седовым. Он просил меня отправиться на мыс Флоры: необходимо оставить записки на южном берегу на случай, если какой-нибудь корабль придет раньше, чем вскроется бухта Тихая. Мы подробно обсудили план путешествия: придется идти с двумя матросами, без собак. Разговор перешел на полюсное путешествие. Г. Я. подробно развил план, которого он хочет держаться при нынешних обстоятельствах. Возьмет всех собак (28), провизии для собак на два с половиной месяца, для людей - на пять месяцев. Он считает возможным сохранить часть собак до самого полюса в том случае, если ему удастся пополнить запасы из склада Абруццкого в Теплиц-Бай на З. Рудольфа. Седов просил меня проводить полюсную партию до этого места. Если бы склад оказался попорченным или использованным, Седов будет иметь возможность пополнить израсходованное провиантом, оставшимся мне на обратную дорогу. Я ответил согласием на оба предложения: в самом деле - провизия нужна мне только до первого марта, - после этого срока возможно пропитаться одними птицами. При уходе Седов предполагает возложить на Визе руководство научной работой, оставив Кушакова попрежнему заведывать хозяйством и передать ему же власть начальника экспедиции: "он старше всех по возрасту и имеет способность командовать". - Когда я попросил Седова не торопиться с путешествием: "поправившись и окрепнув, вам будет легче делать большие переходы", Г. Я. ответил: "болезнь моя - пустяки. Кушаков определил легкий бронхит и острый ревматизм. Разве такое недомогание оправдало бы задержку?" Когда я намекнул, что "ошибки в распознаваниях болезней свойственны даже лучшим профессорам", Седов перебил меня - "Цинга? Тем более, - она страшна при неподвижности зимовки, при упадке духа. Нет, нет, мне нужно не поддаваться болезни, а бороться с ней!"
   22 января. Уход Седова назначен на 2 февраля. Продолжаются сильные холода, вот уже около месяца температура не выше -33° С. Климат Земли Франца-Иосифа резко отличен от Новоземельского. Нет столь резких колебаний. Свирепы бури, но ураганов, подобных прошлогодним, не наблюдалось. Но здесь обыкновенны морозы при сильном ветре. Ветры чаще всего с северных румбов. Жизнь в палатке при таком климате должна быть особенно тягостна. Представляется, какой невыносимо-тяжелой должна была она казаться путешественникам к полюсу, не имевшим до того долгой полярной тренировки. Мы достаточно закалены и вооружены мелочами палаточного обихода, делающими жизнь на льду терпимой, а главное, знаем предел выносливости, за которым должна начаться болезнь. Тем яснее представляем, что грозит путешественнику, не соразмерившему сил и условий. Здоровье Седова попрежнему плохо. Почти неделю он был на ногах; эти сутки провел опять в каюте.
   27 января. Между 10 и 2 часами светло. Седов ездил проминать собак. Собаки в прекрасном состоянии: начиная с лета, они питались мясом. Шерсть их густа и пушиста, - некоторые псы круглы, как шерстяной мячик. Совершился естественный отбор - остались крепыши. С такими собаками можно на полюс. Продолжаются сборы. Мы все принимаем участие, вкладывая все старание и свой опыт. Каяки будут поставлены на сани, вся провизия - внутри каяков. На случай, если бы сани провалились и вода попала бы и в каяки, все предметы, боящиеся сырости, упакованы в непроницаемые резиновые мешки. Те места каяков, где существует опасность порчи острыми краями льдин, защищены оленьим мехом. Мехом обшиты даже веревки в местах касаний с каяками. Провизия распределена так, что не нужно затрачивать время на отыскивание: по номеру мешка всегда видно, сколько остается запасов. Спальный мешок один на троих во всю ширину палатки. Окончательно выяснено, что Седова сопровождают Пустошный и Линник.
   Попытка Седова безумна. Пройти в пять с половиной месяцев почти 2000 километров без промежуточных складов с провиантом, рассчитанным на пять месяцев для людей и на два с половиной для собак? Однако, будь Седов здоров, как в прошлом году, - с такими молодцами, как Линник и Пустошный, на испытанных собаках он мог бы достичь большой широты. Седов фанатик достижений, настойчив беспримерно. Но в нем есть жизненная черта: умение приспособляться и находить дорогу там, где другому положение представляется безвыходным. Мы не беспокоились бы особенно за участь вождя - будь он вполне здоров. Планы его всегда рассчитаны на подвиг; для подвига же нужны силы - теперь же сам Седов не знает точной меры их. До похода пять дней, а больной - то встает, то опять в постели. Все участвуют в последних сборах, но большинство не может не видеть, какого исхода можно ожидать. Предстоит борьба не с малым, - с беспощадной природой, она ломала не такие организмы. Нансен и Каньи повернули с 86 градуса, а отправились они от точек, лежащих к полюсу значительно ближе, чем наша зимовка. Но в решение Седова начать борьбу никто не может вмешаться. Существует нечто, организовавшее наше предприятие: это нечто - воля Седова. Противопоставить ей можно только восстание. Но кто примет на себя ответственность утверждать, что силы Седова не соответствуют его предприятию? Каждый имеет свои выводы из наблюдений над здоровьем Седова, но наши выводы - впечатления профанов в медицине. К сожалению, мы не имеем настоящего врача.
   На прогулке к Рубини-Року я несколько раз начинал разговор о предстоящем походе и о возможности отложить его на две, на три недели. Седов каждый раз менял направление разговора, как будто бы такой оборот его был неприятен. Под конец прогулки мы подошли к теме вплотную. Седов слушал, не перебивая. Потом долго думал и произнес:
   - Все это так, но я верю в свою звезду.
   28 января. Сегодня я нашел лес из кристаллов: крошечные снежные деревца выросли на льду. Они образовались из испарений льда на недавно затянувшейся полынье. Я долго, дивясь, рассматривал их нежное строение. Кустики 4-5 сантиметров высотой. В некоторых местах, где лед был толще, кустики закрывали его сплошь. Несколько дней стоял полный штиль, - за время его и выросли чудные деревца: испарения не поднимаясь вверх, замерзли на месте. К сожалению, я заметил тот лес во время сумерек - для фотографирования было слишком мало света.
   29 января. Ясный день, цветистая заря. Мои волшебные деревья снесло первым же движением налетевшего ветерка. Когда я пришел с аппаратом, на месте кристального леса был ровный лед, как будто виденное вчера было только сном.
   Вспомогательная партия не может выйти - нет здоровых людей. Co мной должны были идти Шестаков и Пищухин. Пищухин все время прихварывал, а в эти дни еле ходит на опухших ногах - такой спутник для путешествия не помощь, а помеха. Шестаков слег в койку. Из оставшихся матросов здоров вполне один Кизино. Все складывается враждебно походу.
   1 февраля. Весь вчерашний день - последние спешные сборы. Сегодня у борта три нарты цугом с разложенными шлейками. Остается только запрячь собак. 25 градусов мороза, жестокая буря, с юго-востока. Сила ветра до сорока метров в секунду.
   Седов целый день в каюте. Вчера его ноги опять распухли. Кушаков успокаивает Седова, находя, что болезненное состояние не что иное, как обострение ревматизма в сильный шторм. Некоторые думают об ухудшении здоровья проще, припоминая, что несколько дней назад, по распоряжению Кушакова, была сварена солонина, и Седов опять поел ее. Бесполезно спорить: усиление ли цинги или ревматизма свалило с ног нашего вождя, - не одинаково ли погибельно начинать двухтысячекилометровое путешествие с цингой или ревматизмом?
   Но отъезд не откладывается. Под вечер шторм утихает. Седов просил меня фотографировать его. Нарочно встал с постели и оделся.
  

Глава шестнадцатая

...Без промедлений, без торопливости

Мне шепнуло сквозь ночь, и явственно перед рассветом

Пролепетало мне тихое слово пленительное - смерть.

Уолт Уитмен

   Второго февраля пасмурный рассвет. Буря окончательно стихла, от нее остался слабый ветерок. 23° С. Светать начало только к десяти часам. Седов с утра ушел на разведку, в половине одиннадцатого вернулся. Дорога тяжела. Вчерашняя буря намела большие сугробы, снег не успел еще затвердеть. С лицом бледным, более чем обыкновенно задыхаясь, Седов поднялся на корабль. Он жаловался на боль в ногах и одышку.
   Перечитывая свой дневник, я вижу, что все записанное в этот день проникнуто тяжелым предчувствием. Все воспринималось не так, как было на самом деле, а сквозь тяжесть предчувствия. Так - пред грозой вы смотрите только на темную тучу, на застывшую стеклом воду реки и на набегающий мрак. Все кажется грозным - вы уже не видите ни ярких отблесков солнца на зелени, ни ослепительных лучей тут же у ваших ног, ни ясного неба над головой. Восстанавливая теперь в памяти этот день, я убеждаюсь, что взгляд мой, прикованный к тяжелой туче, не видел многого: только теперь, смотря на последнюю фотографию Седова, снятую за несколько минут до отправления, я припоминаю, как прекрасно было его бледное вдохновенное лицо с далеким взглядом. Что общего у этого лика с обыкновенным, переполненным жизнью, которое все знали раньше - румяное, скуластое, с огромным лбом и всегда смеющимися глазами, глубоко всаженными в орбитах? - Неистощимый рассказчик, выдумщик анекдотов и смешных историй, кумир команды, бесстрашный охотник, всегда ценный, - даже к работе подступавший не иначе как с шуткой, Седов в этот день явился иным: сосредоточенно-решительным, как будто бы какая-то мысль завладела им до перевоплощения. Возвратившись с разведки, Седов прошел в каюту - пред тем я передал ему свое письмо62. Г. Я. пробыл в каюте около полчаса, вышел с написанным приказом, в котором он передавал руководство научными работами Визе, а власть начальника - Кушакову. Визе прочитал приказ вслух. Не расходились. Не уходил и Седов. Он несколько минут стоял с закрытыми веками, как бы собираясь с мыслями, чтоб сказать прощальное слово. Все ждали. Но вместо слов вырвался едва заметный стон, и в углах сомкнутых глаз сверкнули слезы. Седов с усилием овладел собой, открыл глаза и начал говорить, сначала отрывочно, потом спокойнее, плавнее - голос затвердел.
   - Я получил сегодня дружеское письмо. Один из товарищей предупреждает меня относительно моего здоровья. Это правда: я выступаю в путь не таким крепким, как нужно и каким хотелось бы быть в этот важнейший момент. Пришло время: сейчас мы начнем первую попытку русских достичь северного полюса. Трудами русских в историю исследований севера записаны важнейшие страницы, - Россия может гордиться ими. Теперь на нас лежит ответственность оказаться достойными преемниками русских исследователей севера. Но я прошу, не беспокойтесь о нашей участи. Если я слаб, спутники мои крепки, если я не вполне здоров, то посмотрите на товарищей, уходящих со мной, - они так и пышут здоровьем. Даром полярной природе мы не сдадимся.
   Седов помолчал.
   - Совсем не состояние здоровья беспокоит меня больше всего, а другое: выступление без тех средств, на какие я рассчитывал. Сегодня для нас и для России великий день. Разве с таким снаряжением нужно идти к полюсу? Разве с таким снаряжением рассчитывал я достичь его? Вместо восьмидесяти собак у нас только двадцать, одежда износилась, провиант ослаблен работами на Новой Земле, и сами мы не так крепки здоровьем, как нужно. Все это, конечно, не помешает исполнить свой долг. Долг мы исполним. Наша цель достижение полюса - все возможное для осуществления ее будет сделано.
   В заключение Седов старался ободрить больных:
   - Жизнь теперь тяжела, стоит еще самая суровая пора, но время идет. С восходом солнца исчезнут все ваши болезни. Полюсная партия вернется благополучно, и мы тесной семьей, счастливые сознанием исполненного долга, вернемся на родину! Мне хочется сказать вам не "прощайте", а до "свидания".
   Все стояли в глубоком молчании. Я видел, как у многих навертывались слезы. Пожелали счастливого пути. Как-то особенно просто и задушевно сказал несколько слов Лебедев.
   После завтрака Седов встал первым.
   - Нужно идти!
   Через несколько минут все были на воздухе. Еще небольшая задержка у аппарата, и все способные двигаться под лай и завывание рвущихся собак пошли на север. В мглистом воздухе глухо стучали пушки, чуть развевались флаги. Крики "ура" тонули в белых проливах. У северного мыса о. Хукера километрах в семи от зимовки мы остановились, пожали руки уходящим, расцеловались. "Так до свидания, а не прощайте!" - Несколько торопливых фраз, и две кучки людей разошлись: одна на север, другая на юг. Еще несколько салютов из револьвера, и темная полоска трех нарт стала таять в сгущающейся темноте великого ледяного простора.
   Я долго стоял на торосе, вглядываясь в темноту. Отблеск тусклой зари, величавые белые горы с бледно-зелеными ледниками, груды торосов - все было особенно тускло. Новую полоску следов уже запорашивал ветер. Стемнело. Быстро скользя лыжами, я побежал догонять горстку людей.
   Суровое время наступило в начале февраля. Температура не поднималась, усилились ветры. Метеорологической станцией отмечены штормы 3 февраля при -27°, шестого, седьмого и восьмого февраля - при -35 градусах С. На корабле после такой погоды все замерзло. Девятого февраля в дневнике отмечено:
   "Ветер затих. Я привел в порядок каютку, оледеневшую, как камень на горе. Пришлось долго скалывать лед - вынес семь умывальных тазов. Более половины осталось под матрацем: его нельзя выколоть, не испортив материи.
   11 февраля. Сегодня, по вычислениям, должно было показаться солнце. Хороший безоблачный день -39° С. В полдень горел яркий отблеск на юге. Я и Павлов, поднявшись на ближайший откос берега, с высоты 100 метров увидели самое солнышко.
   12 февраля. Празднество в честь солнца. Живое солнышко, замечаем, не любит официальностей, - с утра на небе тучи. Праздник вышел по другому поводу: Лебедев нашел завалившуюся четверку махорки и распределили между "некурящими". Запасы табаку окончились в конце декабря: в прошлом году матросы под горячую руку выбросили два ящика слегка подмоченного. Ныне только Визе владеет "неоцененными сокровищами", - не то две, не то три четверки настоящего Стамболи. Владение сокровищами всегда связано с некоторыми неудобствами. Нужно сторожить. Нужно отклонять самые выгодные предложения, когда за половину папиросы предлагают променять пару новых рукавиц, ночное дежурство или новые брюки - за хорошую щепотку. Когда Визе курит... о, сколько влажно-завистливых взглядов следит за сизыми струйками, сколько досадливых покашливаний!
   21 февраля. День рождения Визе, на столе четверка табаку. Готовлюсь к экскурсии на мыс Флоры63, - предполагаю идти вдвоем с Инютиным. Приходится снаряжаться особенно легко. Весьма вероятно, что мне придется идти одному с примусом, спальным мешком и записками: Инютин очень слаб и ненадежен, Пищухин еле бродит с распухшими коленками. Из матросов вполне здоровых только двое - Кузнецов и Кизино.
   24 февраля. Стоит ясная погода. С 190го полная тишина, ясные солнечные дни с ровной температурой в -30-35° С.
   Сегодня поднялись с Павловым на вершину о. Хукера. День на редкость ясен, - казалось, что и воздух застыл. Южные острова четки во всех подробностях, а Британский канал с горы - как пред летящей птицей.
   Прекрасные дни не доставляют полного удовольствия, - гнетет мысль об ушедших и забота о больных. Прекрасны безгранично-широкие просторы. Но мозг, отказываясь воспринимать всю красоту замерзших земель, упорно возвращается к жизни - к жизненным мыслям о том, что на пространстве в полтораста километров - ни трещинки во льду. Такое состояние льдов напоминает: медведей нет поблизости, нет спасения больным. Зандер, когда-то крепкий мужчина, теперь похудел и совсем ослаб. Одна надежда на птиц: они прилетают к этим берегам почти с восходом солнца.
   25 февраля. Как упорны и злы морозы! Ртуть почти не оттаивает. Мы жмемся друг к другу, как холодом застигнутые птицы. Все каюты, за исключением одного лазарета, покинуты. Больные из другого - переведены в каюту Седова. И я, устав бороться со льдом, переселился в кают-компанию.
   Сегодня Иван, переставляя ящики, нашел в трюме гнездо крыс. Туда, очевидно, собралось все крысиное население "Фоки". Крысы натаскали в щель обшивки всякого хлама: обрывков бумаги, соломы, пеньки, изгрызенных канатов и, зарывшись, лежали друг на друге тесным комком. Более пятидесяти, но в живых осталось две-три, но и те не шевелились, не испугались света фонаря.
   Зандер совсем плох. Сегодня, войдя в каюту навестить его, я сразу заметил, что больной сильно осунулся, обозначились скулы, запали глаза. Он не предложил мне - как обыкновенно - "несколько градусов своей температуры для тепла", а, прерывисто дыша, сказал голосом слабым и серьезным:
   - Видно - мне от своих градусов не избавиться; одна просьба - найдите несколько досок на гроб.
   Я ответил шуткой. Она успеха не имела. Больной ответил голосом слабым и серьезным:
   - Плохо мне.
   1 марта. Прилетели птицы. Утром стайка крабовых нырочков (Mergulus allae) покружилась над обрывом, словно осматривала местность и села где-то на камнях. После обеда я взял ружье, - не удастся ли добыть несколько птиц для больных. Едва я вышел на палубу, меня догнал Кушаков и сказал: "Иван Андреевич кончается". Я вернулся и открыл дверь в его каюту. Зандер был еще жив. Когда дверь скрипнула, он пошевелился и испустил хрип, - это был последний вздох. Бледный, неподвижный лежал Зандер на левом боку, закрыв глаза и подложив под щеку руку. Казалось, он спал. Бедный, сколько страданий за эти последние месяцы! Узкая койка в тесной каюте, слабый свет полярного дня, еле светящего через оледенелый иллюминатор, серые закопченные стены, - вот обстановка последних дней жизни и одинокой смерти без утешения и помощи родных и близких. Над койкой Зандера лежал вверху Коноплев:
   - Минут за десять - разговаривал со мной. У меня и в мыслях не было, что он так плох, - рассказывал Платон. - А потом вдруг слышу, задохся и слова не сказал. Вот, сердечный, - добавил Коноплев, - дочка ведь у него осталась, хорошая барышня, я видел ее; ждет теперь, поминает - к лету папа приедет. А папа-то вон где скончался, во - где лежать будет!
   Все здоровые - нас шесть человек - отправились копать могилу вблизи астрономического пункта. Работали до полной темноты. Почва смерзлась до такой степени, что даже ломами невозможно выкопать глубокую яму. Могила получилась глубиной всего в аршин.
   2 марта. Похоронили Ивана Андреевича. Зашив тело в мешок из брезента (на "Фоке" не нашлось и шести досок, годных для гроба), мы вынесли Зандера на палубу и на нарте довезли до могилы. Выла вьюга. Ветер трепал одежды впрягшихся в сани, шуршал по камням. Тело опустили в могилу и устроили нечто подобное склепу, - свод его заменила дверь от каюты. Засыпали слоем земли в десяток сантиметров, а сверху наложили большую груду камней. Вот она, полярная могила, первая на этом острове.
   Мы потеряли мужественного и нужного человека. Всю жизнь Иван Андреевич провел на море, изъездил все океаны. В самые опасные минуты плавания "Фоки" покойный был бодр и спокоен. Морская жизнь учит бесстрашию. Четыре темных месяца в койке, одиночество, страдания ужаснейшей болезни - можно бы упасть духом. Но Зандер терпел - никто не слышал жалоб от него иначе как в шутливой форме. И даже умереть умел терпеливо, незаметно. Крепким духом - славная смерть.
   3 марта. Вчера я писал о смерти, она была тут - пред глазами, заслоняла собою все. Злобный ветер с севера пел ее торжествующую песнь. - А сегодня - лишь успел я распахнуть выходную дверь - блеснуло в глаза нестерпимо яркое солнце и откуда-то сверху, как будто с самого голубого неба, понеслись веселые, задорно звенящие крики, бодрящий гомон беззаботной жизни. Птицы прилетели.
   Гуще всего крики со стороны Рубини-Рока. Птиц не видно, - они на самой вершине двухсотметрового обрыва. Я убил всего девять нырочков. После каждого выстрела со скал срывались тучи из белых быстро мелькающих крылышек - дрожащие живые тучи. Возвращаясь, я встретил Павлова, всего обвешенного птицами: он набрел на полынью, чуть не сплошь усеянную нырочками.
   5 марта. Прилетают все новые стаи нырочков. Миллионы резвых крылышек прорезают воздух тонким свистом. Не нужно ходить к Рубини-Року: птицы поселились везде, где земля свободна от льда. У самого "Фоки" летают стайки, срываются одна за другой с заснеженных камней, садятся поблизости, перепархивают и опять кудато уносятся. Веселые, жизнерадостные птички. Природа, совершенно не считаясь со склепным молчанием белых пустынь, наделила их задорными, звонкими голосами и полным неумением молчать, - хохочущие крики несутся непрерывным дрожанием воздуха. Нырочки не боятся людей. Когда подходишь к стайке, важно рассевшейся по камням, немного замолкают; если не делать резких движений, подпускают к себе на несколько шагов. Сядь и сиди неподвижно: настороженные головки скоро придут в обычное положение, затем главный болтун раздует зоб и выпустит беззаботную песню: "кга, га-га-га-кга!".
   В погоне за мелкими рачками на полынье они сбираются - себе на погибель - густыми стаями. Вчера и сегодня на полынье охота всерьез; нужно запасаться мясом, пока представляется удобный случай. Только я убил 119 нырочков и 16 кайр. Всего за три дня добыто 230 птиц. Охотимся расчетливо, дожидаясь, когда птицы сплывутся густо - воды не видать. Бывает - после выстрела на месте остается до двадцати штук; вся стая поднимается, кружится недолго, потом опять садится, часто ближе, чем до выстрела.
   Вчера штурман убил тюленя. Зверь не потонул, - жирный - плавал по воде, как пробка. Мы привезли лодочку и достали добычу. За три дня все заметно поправились - отъедаются птицами больные и здоровые; все чувствуют себя помолодевшими. Мы дождались лучших дней. Как тяжелы ушедшие - напоминает горка камней на мысе Зандера.
  
   Шестого марта после утреннего кофе мы собрались - как во все последние дни - стрелять нырочков на полынье, но, заспорив о чем-то, немного задержались. Штурман махнул рукой на спорщиков, закинул за спину винтовку и вышел. Минут через пять он вбежал с искаженным лицом:
   - Да что же это такое! Георгий Яковлевич возвращается. Не знаю... Нарта с севера идет.
   Выбежав в чем были, у пригорка метеорологической станции остановились. Изза мыса показалась нарта.
   Случилось несчастье? Седов тяжко заболел? Очевидность неудачи? Просто - открытое море впереди, как встречалось Джексону?.. Беда? - Никто из нас не бежал, как всегда, поскорее встретить, узнать.
   Нарта миновала мыс. Только одна нарта и около нее только два человека. Возвращающиеся не могли уже не видеть нас, но шли без радостных криков привета, молча. - Беда?
   Несколько мгновений спустя, когда глаза привыкли к свету, я разобрал, кто идет: впереди собак Линник, а сзади, поддерживая нарту с каяком, Пустошный. - Седова нет.
   Через минуту мы окружили вернувшихся.
   - Где начальник?
   - Скончался от болезни, не доходя до Теплиц-Бай. Похоронили на том же острову.
   Стояли в молчании. Только собаки, ласкаясь, радостно визжали. - Так вот чем кончается экспедиция, вот куда привела Седова вера в звезду!.. Как обманывают нас звезды!
   Линник и Пустошный - с черными обмороженными лицами без улыбки, изможденные, исхудавшие, - откинув назад капюшоны, начали рассказывать.
   Под вечер один из нас записал со слов матросов всю недолгую историю путешествия к полюсу. Тогда же прочитали для сопоставления с рассказом путевой дневник Седова. Дневник кончался на 16-м дне февраля. Под этим числом отмечено появление солнца. Запись кончается обращением к нему: "Посвети, солнышко, там на родине, как тяжело нам здесь на льде".
   Седов в начале путешествия скрывал от спутников свое тяжелое положение; по дневнику ход болезни яснее. Первые три дня она не особенно беспокоила. Опухоль ног и одышка уменьшились. Но только три дня. - С каждым новым - появлялись новые болезненные ощущения, и тело слабело. В эти же дни ударили невыносимые холода со страшными встречными штормами при 35° мороза. Да и почти все время путешествия ветры упорно дули навстречу. Больной должен был вдыхать жгучий холодный воздух, бороться с условиями, губительными и для крепчайшего организма.
   После стоянки вблизи острова Марии-Елизаветы, Седов ослабел, - он не мог двигаться на ногах. Больной сел на нарту и больше не сходил с нее. Но каждое утро запрягались собаки, и караван двигался вперед, тянулись к северу три нарты. С этой поры для матросов начались страдные дни. Давило беспокойство за вождя, били морозы, томила тяжкая работа. На остановках за больным ухаживали, как за отцом. Но... какая зашедшая далеко болезнь может исцелиться в палатке на снегу при ветре с тридцатью градусами мороза?
   За островом Марии-Елизаветы начинается море Виктории. Наши путешественники двигались по льдам его, постоянно видя слева открытую воду. На одной из стоянок к лагерю подошел медведь. Седов, еле держась на ногах и качаясь, вышел из палатки на охоту: он и тут не хотел пренебречь запасом пищи для собак. Собаки загнали зверя в продушину километрах в двух от палатки. Добыча казалась верной, собаки не выпускали зверя из западни - подойти и выстрелить в упор. Но вышло не так. Что-то случилось с затвором ружья: курок не разбивал пистона. Взбешенный неудачей, Седов направился к палатке за финским ножом, чтоб им заколоть медведя. По дороге охотник упал от слабости и больше подняться не мог. Спустилась темнота и туман. Линник один добрался до палатки. Больного привезли к лагерю на нарте.
   С этой стоянки началась страшная борьба беспощадной полярной природы с больным, слабым человеком, вооруженным лишь волей да верой в свою звезду. Вплоть до времени, когда карандаш выпал из ослабевшей руки, дневник Седова повествует, как ежедневно проходилось то или другое количество километров - все к северу, к северу, - какие заботы волновали ведущего записки, какие встречались затруднения. Есть на страницах заметки по географии пустынных островов, что тянулись по сторонам пути, есть обыкновенные мысли рабочего дня. Но в записках трудно найти что-нибудь похожее на страх перед будущим или необходимость отказаться от своих задач.
   Между тем, после случая на охоте матросы начали понимать ясно, чем может кончиться поход. Они пробовали сначала намекать Седову, потом стали просить открыто - нужно вернуться на судно. Разве можно поколебать Седова? - "Улыбнется, - рассказывал Линник, - махнет рукой. - Нет, оставь это, - скажет, - брось и думать о судне. Я в Теплиц-Бай за пять дней поправлюсь".
   А сам иногда - особенно часто в последние дни - повторял в забытье:
   - Все пропало, все пропало!
   Морозы не сдавали, не прекращались ветры. Пятнадцатого в дневнике записано - навалился густой туман, кругом полыньи, слева открытое море. Недалеко от земли Карла-Александра нарта провалилась на молодом льду. Ее вытащили довольно легко. Двигаться дальше - невозможно. Решили подождать, пока лед окрепнет; к тому же разразилась буря. - В этом лагере Седов и умер.
   Последние переходы Седова - жутки даже в рассказе матросов. Дорога по тонкому молодому льду сменялась непроходимыми торосами. Режущий ветер сжег дочерна лица. Матросы еле справлялись с тремя нартами. Седов лежал на средней - одетым в эскимосский костюм - в спальном мешке, крепко привязанном сверху качающейся нарты. Больной часто впадал в забытье; как неживая, склонялась голова, а тело безвольно следовало движениям нарты и толчкам по торосам. Очнувшись, Седов первым делом сверял курс с компасом и не выпускал его во все время сознания. Матросы замечали: больной подолгу осматривался, словно стараясь опознать острова, лежащие на пути. Спутникам иногда казалось, что Седова мучила мысль, как бы они самовольно или обманом не повернули, не увезли на судно, не сменили бы северного курса.
   Три последние дня в палатке - умирание когда-то крепкого организма. Седов лежал в спальном мешке. По временам жаловался на нестерпимый холод - в один из припадков озноба он приказал обложить палатку снегом доверху и держать примус зажженным на обе горелки.
   - Только зажжешь примус, - рассказывал Линник, - кидает в жар. "Туши примус". Проходит четверть часа - так задрожит, что иней с палатки сыплется. - "Зажег примус?.. Нет, не нужно, надо беречь керосин. Впрочем, все равно".
   Так, то ложась рядом в мешок, чтоб согреть вождя, то растирая холодные опухшие ноги, покрытые синими пятнами, - маялись матросы четыре дня и четыре ночи без сна. В последние дни Седов не ел и не пил. В дневнике несколько раз встречается запись: "Надо бороться с болезнью". Передавали и матросы, Седов часто говорил: "Я - не сдамся, нужно пересилить себя и есть". Но есть не мог. Пустошный предложил как-то любимых консервов - мясной суп с горохом - взятых для праздников. "Да, да - консервов!". Пустошный вышел из палатки отыскать нужные жестянки на дне каяка.
   Ревела буря. Пустошный вдруг ослаб, закружилась голова, хлынула из горла и носа кровь. Бессонные ночи, еда кое-как, тревога - сломили и цветущую молодость Пустошного. Бедняга приполз к палатке без консервов. Пришлось пойти Линнику. Когда консервы были, наконец, сварены, Седов не мог проглотить ни ложки супа, - приступ лихорадки и боль в груди отняли сознание.
   Матросы не видели ни дня ни ночи. В темной палатке трепыхался синий огонь примуса. Седов метался. Дыхание его все учащалось и становилось затрудненным. Иногда спутники держали больного в полусидячем положении: так легче становилось дышать.
   Двадцатого февраля во втором часу дня Седов стал внезапно задыхаться: "Боже мой, боже мой... Линник, поддержи!.."
   И задрожал смертельной дрожью.
 &nb

Другие авторы
  • Мейендорф Егор Казимирович
  • Герцык Аделаида Казимировна
  • Вега Лопе Де
  • Княжнин Яков Борисович
  • Щебальский Петр Карлович
  • Скалдин Алексей Дмитриевич
  • Ершов Петр Павлович
  • Емельянченко Иван Яковлевич
  • Чулков Михаил Дмитриевич
  • Фридерикс Николай Евстафьевич
  • Другие произведения
  • Писарев Александр Александрович - Перечень письма к Издателям из армии
  • Сологуб Федор - Жалость и любовь
  • Старостин Василий Григорьевич - Похождения семинариста Хлопова
  • Толстая Софья Андреевна - Митр. Антоний Вадковский. Ответ графине С. А. Толстой на ее письмо...
  • Сенковский Осип Иванович - Воспоминания о Сирии
  • Дживелегов Алексей Карпович - Шампанские ярмарки
  • Булгаков Валентин Федорович - В царстве свастики. По тюрьмам и лагерям
  • Клаудиус Маттиас - Первая встреча
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Дитя Марии
  • Щеголев Павел Елисеевич - Шашков Серафим Серафимович
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 348 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа