Главная » Книги

Успенский Глеб Иванович - Письма с дороги, Страница 10

Успенский Глеб Иванович - Письма с дороги


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

справить так, чтобы радовалась его любвеобильная душа, чтобы все было по-хорошему, чтобы дом был полная чаша, чтобы ребята у внучки родились как ягоды, чтобы "нужды они не знали", чтобы ее в помине не было - словом, чтобы "не хуже, а лучше людей", - и вот уже безмерная сила денег, их всемогущество и безграничная потребность в них ясна ему, как день. Все надо купить! Для этого строя жизни нельзя взять из деревенского трудового строя ни одной нитки; все, начиная буквально с нитки, здесь все нужное и должно быть купленное - таков строй; должно быть куплено все: одежда, пища, жилище, душевное настроение, должно быть куплено кормление детей, воспитание их, их здоровье, их ум - все, все, до последней иголки в доме должно быть взято на деньги, взято от кого-то другого.
   Если бы Захару Абрамовичу только раз удалось "отведать" этой жизни, он бы почувствовал, что ему "обеими руками" нужно схватиться за свай набитый деньгами сундук, и он схватился бы за свое золото с жгучею страстью - ему много надо; он привык много чувствовать, широко распускать и удовлетворять свои разнообразные душевные требования, он привык, чтобы крутом его все жило, плодилось, множилось, цвело, было довольно, сыто, весело, - он привык, одним словом, чтобы его жизнь и жизнь окружающая была полным-полна, и представьте, что он, наконец, ясно, как день, увидел, что "в городе" для удовлетворения всех его широко развитых и многообразных физических и нравственных потребностей нужны, только деньги, и представьте себе, что он уже не в деревне, что он переехал в город, живет городским строем жизни, сохраняя ту же широту и благообразие желаний, которые он вполне удовлетворял в крестьянстве. Что он будет такое? Он будет тиран и зверь, беспощадный в удовлетворении своих многообразных потребностей! Только здесь способы удовлетворения многообразных потребностей иные. Если в крестьянстве Захар Абрамович, подкарауливая по ночам волков, не смыкая глаз, беспощадно бил их, ломая им ноги, чтобы они не портили скота, который нужен для семьи и для ее благосостояния, если в крестьянстве он привык чутьем чуять погоду, дождь, или тем же чутьем он привык узнавать, больна ли у него скотина или здорова и т. д., то вся эта тонкость в чутье, ловкость в силе, осторожность в подсиживании, в подкарауливании и т. д. - все это, необходимое в деревне для достижения благосостояния и наилучшей обстановки источника благосостояния - труда, здесь, в городе, полностью, целостью перенесено будет Захаром Абрамовичем на здешний, городской источник благосостояния - на деньги, и, почуя их силу, он тотчас почует силу банка, векселя, кредита, оборота. Он подкараулит, как волка ночью, оплошность двойной итальянской бухгалтерии; он нанюхает течение и тон господствующих идей, руководясь которыми можно пробраться к источнику - к сундуку; он нутром поймет высокопоставленное лицо, от которого зависит путь к сундуку: не сказав с высокопоставленным ни слова, он так, как узнавал, больна или здорова лошадь, одним взглядом, сам не зная как, узнает, добр или сердит начальник, каким голосам говорить с ним и какие слова? И проберется и то же, что теми же средствами физическими и нравственными удовлетворял в трудовой деревенской жизни, удовлетворит и в этой, новой, городской жизни; но уж извините; если в конце концов окажется, что "зал заседания судебных установлений" не будет в состоянии вместить более четырех человек зрителей, так как скамьями подсудимых и толпами свидетелей набито битком все здание суда. И всё родня: пятнадцать Андрюшек, двенадцать Аксюшек, три Марины да четыре Акулины. Расхищено денег миллионы, векселя перемешаны в этих "вещественных доказательствах" со счетами портных, акушерок... Свадьбы... приданое... зять, деверь, внучатный племянник...: троюродный внук... консамент... дебет... кредит... родила... завел любовницу... пожертвована икона... молебен... выписано пятнадцать стерлядей на свадьбу... умерла внучка - словом, налицо вся степь с безграничным радушием и широким довольством и раздольем, только вокруг этой степи кучи векселей, толпы нищих, ограбленных, обозленных, разоренных, лишенных куска хлеба.
   Кстати сказать: этот-то тип человека с мужицкими потребностями, перенесенными в культурный строй жизни, и есть господствующий тип в русском скороспелом купонном обществе последней четверти столетия. Он проповедует широкое мужицкое семейство, тишь да гладь, чистоту, скромность и строгость нравов своей семьи, но, перенося эти требования в труженическую среду, не может не быть к ней беспощаден и жесток. Просмотрите все наши бесчисленные хищнические процессы - везде хищник и "живорез" только и хлопочет о благосостоянии своей семьи, родни. Рыков, разоривший вокруг себя массу народа, и разоривший без всякого сожаления, очень огорчился, когда вместо ожидаемого мальчика у него родилась девочка. Даже доктора Битнаго-Шляхту, присутствовавшего при родах, возненавидел за неожиданную неприятность и "выслал" его из Скопина.
   Нет, не так-то просто и легко удовлетворять всем человеческим потребностям в культурном строе общества, как дает возможность это делать строй жизни народной при обстоятельствах, не искажающих и не стесняющих свободы его развития. В своей статье о женщинах гр. Л. Н. Толстой говорит, что обязанности женщин нашего круга будут совершенно выполнены, если женщина будет родить и воспитывать детей. У меня нет под рукой сочинения Л. Н., но я очень хорошо помню, что выражение женщина нашего круга находится в статье о женщинах. Вот это-то выражение как нельзя лучше отделяет два строя жизни - культурный и народный, труженический и трудовой. И в том и в другом строе живут одни и те же полы - мужчины и женщины, но в народном строе может родить всякая женщина, может безбоязненно и бесстрашно исполнять все свои женские обязанности (если только строй не изуродован посторонними, не народными влияниями). Всякий парень, у которого есть руки и орудия труда, может "плодиться, множиться и населять землю" вместе со своею женой. Совершенно не то в культурном строе современного общества: здесь не может родить и воспитывать детей всякая женщина, здесь всякий мужчина не может быть отцом и мужем. Покуда он не имеет средств купить себе возможность удовлетворения всех своих потребностей ценою труженичества, он по совести не может решиться на такое трудное дело, как быть отцом семьи. Будучи тружеником из-за средств, он должен купить целую массу других тружеников для того, чтоб их руками было сделано то, что ему невозможно сделать самому, поглощенному добычей средств. Точно так же масса женщин, обладающих теми же самыми свойствами, как и женщины нашего круга, обречены строем жизни не иметь возможности быть матерями; женщина нашего круга, самая примерная и самая чистая, она - именно потому, что она женщина нашего круга, - она одна поглотит множество чужих женских жизней для того, чтоб ее материнские надобности были удовлетворены вполне, в тех размерах, в каких женщина народной среды удовлетворяет их без греха. Ей нужны няньки, горничные, учительницы, гувернантки, которым она в своем доме, в своей семье не позволяет быть матерями, которым нельзя быть матерями, потому что иначе они, труженицы, лишатся заработка. Примерная мать нашего круга не станет дожидаться, пока учительница, замужняя, будет родить и поправляться после родов - она возьмет другую; она - любящая мать, и ей нельзя держать детей в праздности; она не позволит кормилице держать при себе ее собственного ребенка, а убедит ее отдать этого ребенка сначала в воспитательный дом, а потом и неизвестно куда; ей не нужно ни кормилицы, ни ее ребенка - ей нужно молоко для ее собственного ребенка, она - любящая мать. Пропади у кормилицы от тоски по ребенку молоко - она тотчас же удалит ее, оставив без ребенка и без места, и, наградив за все это сарафаном, тотчас же возьмет другую - ее ребенку нельзя быть без молока. Да, она выполняет священные обязанности, она истинно любящая мать; но подумайте, во что обходится это выполнение священных обязанностей и сколько труженического народу поставлено строем жизни в полнейшую невозможность исполнять то же самое, то есть удовлетворять потребностям своего любящего сердца. Но человек-труженик насильно, наперекор строю, наперекор возможностям, стремится удовлетворять, так же как и все, всем своим потребностям. Вот в этом-то труженическом кругу, в его мучениях, в его лишениях, муках, болезнях, психических страданиях, преступлениях, и заключается современная драма жизни, которую не разрешить нравоучениями.
   Теперь возвратимся к Захару Абрамовичу и порадуемся, что, как говорится, "бог спас" его от всего этого зла, и деньги, не отрывая ни его, ни его огромной семьи от прочно установившейся трудовой жизни, благодаря счастливой случайности направили его стремления не "в город", а по пути весьма своеобразных мечтаний.
  

4

  
   Переворот в жизни Захара Абрамовича произошел благодаря встрече с некиим учителем, Петром Ивановичем Волгой. "И только после этой встречи, - говорит г-н Тимощенков, - Захар Абрамович вполне сознал себя и свои стремления и весь, так сказать, пошел в ход". Петр Иванович Волга, уроженец какого-то волжского города, рано остался сиротой. Это лицо также довольно типично для нашего времени. Нет в нем ни громких фраз, не приходят ему в голову широкие фантазии, не знает он никаких социальных теорий и течений жизни, но у него простое и доброе сердце, опрятный и неомраченный ум, добросовестно воспринимающий впечатления жизни, и вот всего этого было весьма достаточно, чтобы в человеке родилась мысль о необходимости по-своему, как бог на душу положит и как хватит уменья, служить народу и не дать ему пропасть зря. Петр Иванович Волга, оставшись сиротой после смерти его родителя, купеческого звания, был отдан в гатчинский сиротский институт, а по окончании курса назначен был уездным учителем также в один из приволжских городов, лежащих поблизости к калмыцкой степи. "В уездном городе прежде всего опротивел Петру Ивановичу тот напыщенный, кичливый, важный наружно, но в сущности ничтожный, пустой и бездельный чиновнический мирок, к которому Волга должен был принадлежать по своему званию. Все это были люди "двадцатого числа" и смотрели на уездное казначейство как на мать-кормилицу. Двадцатое число было днем получения жалованья, днем облегчения для этого мрачного мира. В этот день он сиял, кипел радостью, тогда как последние дни служебного месяца были днями унылой скорби и воздержания". Не по сердцу было Петру Ивановичу это общество, да и оно относилось к нему недружелюбно. Потребность одиночества развита была в Петре Ивановиче с детства. Отец его, добрый молодой купец, случайно простудился, бросившись спасать утопавшего в Волге, и умер рано; рано умерла и огорченная смертью любимого мужа мать. Затем сиротское и неприветливое житье в институте без всякого родственного участия - все это не располагало Петра Ивановича на дружество и приязнь с праздною компанией людей "двадцатого числа". Любя уединение, Петр Иванович любил свободное от занятий в училище время проводить за городом. Здесь, в одном уголке, завел он пасеку, но большею частью просто бродил по окрестностям, заводя знакомства с крестьянами, И "крепко полюбилась ему простота нравов и нравственная чистота этих людей, и у него явилось желание принять непосредственное участие как в радостях, так и в горестях и неудачах этого пастушеского и земледельческого круга, увлекавшего его упорством, теряением в труде и осмысленностью его жизни". Увлеченный этим трудолюбивым населением, он был до глубины души огорчен вторжением в эти благословенные и не тронутые еще плугом места хищника и безжалостного расточителя народного богатства. "Что ждет в будущем эту красавицу-степь? Придет ли к ней хозяин-земледелец, с любовью возделает ее, насадит на ней садов и рощ, обольет ее своим потом и придаст ей еще большую жизненность и красоту? Или она падет жертвой экономической извращенности, попадет в загребистые руки жадного арендатора, лишится безвременно своей красоты и жизненной силы?" Действительность, которую видел Петр Иванович, не обещала ничего, кроме разграбления этих народных богатств. "Гибельное, ведущее к разорению края направление землевладения было понято Петром Ивановичем на первых же порах знакомства с местностью. Нужно видеть, с какою жадностью, с каким диким азартом хищники-промышленники наперебой гоняются на юге России за нетронутою степью. Быстро то там, то в другом месте истощают они ее и переходят в другое место. Причина такой гоньбы понятна: лен и золотистая тяжеловесная русская пшеница, которые так обильно произрастают на девственной почве, всегда высоко стоят в цене как на русских, так и на заграничных хлебных рынках, и ценная земля быстро обогащает жадно набрасывающихся на нее хищников. Арендатор-посевщик, взяв у земли все, что можно, обратив ее в ничто, бежит дальше и дальше и, не заботясь о ней, только высасывает ее жизненные соки. Столкнувшись с этим хищническим арендаторством, Петр Иванович почувствовал невыразимое огорчение; душа его ныла, болела за родной край, за темный рабочий люд, составляющий земледельческое население этого края, которое издревле любило и любит эту землю, облитую его потом и кровью, которому царь-освободитель возвратил человеческие и гражданские права, но у которого тем не менее, стечением неблагоприятных обстоятельств, отнималась всякая возможность свободного труда, как основы благополучия и счастия". Под такими тяжкими впечатлениями действительности любовь Петра Ивановича к земледельцу и земледельческому труду привела его постепенно к такому решению: выступить на борьбу с хищничеством, принести себя в жертву за народное благосостояние, и в этой решимости Петр Иванович "наедине с самим собой" дал великую клятву.
  

5

  
   Соединившись с Захаром Абрамовичем, оба они начинают осуществлять на деле свои заветные мечты! В произведении г-на Тимощенкова читатели могут найти все подробности, в которых планы эти осуществлены и какими средствами. Многие оспаривали и оспаривают достоверность приводимых г-ном Тимощенковым фактов - и, оспаривая, находят, что произведение его только фантазия. Нам кажется такой взгляд на произведение г-на Тимощенкова неосновательным, во-первых, потому, что при доброй воле добрых людей положительно можно совершить все то, что совершили герои г-на Тимощенкова, а во-вторых, потому, что если бы даже г-н Тимощенков и ввел в рассказ некоторую долю своей фантазии, - так не она ведь имеет в его рассказе первенствующее значение. Фантазии его могут быть даже и не велики и не соблазнительны; но важно указание на то, что в обществе существуют попытки сохранить и укрепить строй жизни, не имеющий с строем жизни купонным ничего общего; что существует - и даже в людях самого простого звания, и даже необразованных - стремление поставить преграды купонным злам, оборониться от них, оградить от них народные массы.
   В смысле осуществления этих желаний Захар Абрамович Земля и Петр Иванович Волга сделали даже очень немного. Вот что рассказывает об этих делах на общую пользу г-н Тимощенков.
   Прежде всего ими была скуплена на наличные деньги и на других выгодных условиях громадная масса земли. Эта покупка как бурей снесла также массы хищников на огромное пространство. В самом лучшем и красивейшем месте приобретенной (и постоянно расширяющейся) территории, по соседству с рекой Манычем, "создано" товарищами борьбы сельскохозяйственное, торговое и промышленное село, названное Школой. Названо оно так потому, что Петр Иванович, до момента своего обогащения не бросавший своей учительской деятельности и бывший в последнее время управителем школы для калмыцких детей, оставив службу, исходатайствовал право переделать, устроить эту школу по собственному плану и соображениям и перенесть ее на новое место, на собственную землю, в плодоноснейшую равнину около широкого лога, с богатыми родниками прекрасной пресной воды. "Это даст возможность при каждой усадьбе иметь рощу, сад, цветник, огород". Школа эта из уездного училища преобразована в ремесленно-земледельческое, и в настоящее время "оно поставлено так, что все обучающиеся в нем ученики, тотчас по окончании курса, получают в управление фермы с полным хозяйственным обзаведением и владеют ими в качестве арендаторов; через несколько же лет успешного управления получают их, на особых правилах и условиях, в вечную и потомственную собственность".
   "Страшный недостаток в глухой местности, где устроилось товарищество, в мастеровых и ремесленниках побудил последнее устроить при училище обширнейшие помещения для всевозможных ремесл. Часто при нужде в плотнике его нельзя было найти ближе ста верст; кожи возили для выделки за 300 верст, в Ставрополь, Астрахань и т. д. В ремесленных помещениях устроены мастерские: плотницкая, столярная, ткацкая, портняжная, сапожная, шорная, кузня, овчинная, кожевенный завод, валяльная войлоков и теплых сапог. В каждой мастерской работает артель, состоящая из мастеров-товарищей, подмастерьев и учеников. Каждый из окружных жителей, какого бы возраста он ни был, волен поступить в какую ему угодно мастерскую, и его везде обязаны принять. Все ремесленники вместе с тем и земледельцы, имеющие в окружности школы и землю и хозяйство. Они летом работают в поле, а в ремесленные классы собираются к осени, когда кому более удобно".
   Без убытка для товарищества основаны на общую пользу и другие учреждения. Выстроена паровая мельница, которая в экономическом отношении приносит уже "великие результаты". По недостатку мельниц мука ценилась здесь вдвое дороже зерна; бывали и такие времена, когда пуд ржи стоил 40 коп., а мука 3 р. 50 к. Паровая мельница, устроенная товариществом, стала обмалывать хлеб у населения верст на 200 в окружности. При этой же мельнице товарищество устроило складочные хлебные магазины, благодаря которым окрестные крестьяне могли совершенно уничтожить свои обязательные для них хлебные магазины. "Хлеб магазинный большею частью считался всегда в недоимке; то же, что оставалось в магазинах, страшно портилось, утекало в щели, съедалось мышами, да и самые магазины обходились крестьянам дорого. Общества обязаны были их строить по особому плану, а в некоторых слободах и станицах приходилось строить по 4 и 5 магазинов, стоимостью от 5 до 9 тысяч. Товарищество Петра Ивановича вошло с ходатайством в местное земство, выразив желание всегда держать при мельнице сто тысяч четвертей хлеба в зерне и муке, который будет отпускаться при всяком нужном случае населению двух соседних уездов с надбавкой 10 процентов против покупной цены, то есть вообще дешевле той цены, которая должна быть в годы бесхлебья и нужды в хлебе. Ходатайство было уважено; магазины стали не нужны, и общества обратили в капитал как самые магазины, так и имевшийся в них хлеб".
   Или вот еще две небезвыгодные для товарищества операции, вносящие в то же время и выгоду и благосостояние в народную жизнь.
   "Прежде овечья шерсть сбывалась здесь промышленникам-скупщикам, которые брали ее почем хотели. Не только крестьяне, но и крупные овцеводы, при нужде денег на покос и другие полевые работы, продавали шерсть по 2 рубля за пуд, тогда как на рынке цена ей стояла 6-7 руб. Товарищество Петра Ивановича устроило мойку, где моет шерсть, а потом отправляет ее на внутренние рынки внутренней России; тут же при мойке оно устроило склад шерсти на комиссию. Сдающие сюда шерсть получают во время сдачи половину рыночной цены, а потом по отправке и продаже получают и другую половину за вычетом процентов за расходы по комиссии. Таким образом, крестьяне вместо прежних 2 рублей получают теперь 6 р. 60 к. за вычетом 1 р. 40 к. расходов".
   До учреждения товарищества местное население несло большие убытки при колебании цен на скот. Случалось, что цена за овцу, поднявшись до 7 руб., вдруг падала через полгода до 1 р. 50 к., тогда как цена на сало, мясо, овчину не изменялась. "Чтобы край ничего не терял от таких колебаний, товарищество Петра Ивановича устроило салотопенный завод, а относительно сбыта овец приняло такую систему: если цена на них высокая, то оно бьет на заводе только своих овец, и то по выбору, а остальных продает; если же цена на овец падает, то оно бьет на сало и своих и овец окрестных крестьян, то есть дает возможность крестьянам продавать не овец, которые дешевы, а сало, которое в цене. Иногда, перебив всех своих овец, оно отдает весь свой завод с посудой в распоряжение крестьян".
   Как видит читатель, все эти попытки далеко не фантастические; всего этого даже мало для того, чтобы окрестить эти попытки названием борьба. Но дорого и важно стремление вступить в эту борьбу. В тех же степях и те же деньги, как мы видели в предыдущих "письмах с дороги", орудуют совершенно иным образом: истощают землю, закабаливают народ. Еще более замечателен источник, из которого вышло такое животворящее направление, - любовь к трудящемуся человеку у Петра Ивановича и любовь к широкой трудовой жизни у Захара Абрамовича. Петров Ивановичей и Захаров Абрамовичей на Руси несметное множество, и пренебрегать или обрекать теоретически на гибель как любовь таких оригиналов к трудящемуся человеку, так и любовь к трудовой жизни едва ли возможно в массе простых русских людей, на наших глазах едва только начинающих жить сознательно.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Печатаются по последнему прижизненному изданию: Сочинения Глеба Успенского в двух томах. Том второй. Третье издание Ф. Павленкова. СПб., 1889.
   В своей наиболее полной последней редакции 1889 года "Письма с дороги" представляют собой самый крупный публицистический цикл очерков Успенского второй половины 80-х годов, проблематике которого сам писатель придавал большое значение; над окончательным оформлением этих "Писем" он много работал.
   Творческая история цикла "Письма с дороги" очень сложна: в Сочинениях он сложился из ряда ранее написанных циклов очерков, которые целиком не были включены автором в его Сочинения. Новый цикл вобрал в себя отдельные части цикла "Письма с дороги" 1886 года, часть очерков цикла "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле" 1887 года, страницы из первого очерка цикла "Несбыточные мечтания" 1885 года, два очерка из цикла "Очерки русской жизни" 1885 года и отдельный очерк "Трудовая жизнь" и "труженичество" 1887 года. При перепечатке почти все очерки подверглись большой переделке, а некоторые из них были переписаны Успенским заново. О принципе переработки Успенский говорит сам в предисловии ко второму изданию Сочинений (т. I, 1889): "Ввиду того же желания - дать каждому тому более или менее определенное содержание - я и в настоящем издании вместо буквальной перепечатки "Писем с дороги", которые писались мною в течение трех лет и составили бы не менее двух томов объема первого издания, - исключив из них частые повторения об одном и том же вопросе, неизбежные при повторении этих явлений в дорожных встречах разных лет и разных мест, - выбрал из этих писем только то, что казалось мне наиболее заслуживающим внимания, а то, что в письмах этих не могло быть проверено личным наблюдением, дополнил на основании материалов, которые могла дать местная провинциальная пресса".
   Именно такой творческой переработке Успенский подверг "Письма с дороги", напечатанные впервые в восьми фельетонах в "Русских ведомостях" 1886 года (No 110 от 24 апреля, No 113 от 27 апреля, No 122 от 6 мая, No 127 от 11 мая, No 134 от 18 мая, No 147 от 1 июня, No 153 от 7 июня, No 163 от 17 июня). {В этой редакции "Письма с дороги" напечатаны в издании: Г. И. Успенский. Полное собрание сочинений, т. X, часть первая, изд. АН СССР, 1953.} В Сочинениях они составили первые четыре главы ("Веселые минуты", "Дополнения к предыдущей главе", "Люди всякого звания" и "Мирошник") новой редакции "Писем с дороги". Эти "Письма" появились в результате поездки Успенского на юг, продолжавшейся с марта до середины июля 1886 года. Писатель ездил по Северному Кавказу, был на кавказском побережье, в Крыму, в Одессе, Севастополе; он путешествовал и по железной дороге, и на лошадях по станицам, и на пароходах по Кубани и вдоль берега Черного моря. Причиной этой поездки Успенского было стремление к более широкому и разностороннему изучению русского народа. "Здесь столько выкинуто из России преоригинальнейшего русского народа, что просто глаза разбегаются", - пишет он с дороги 7 апреля 1886 года В. М. Соболевскому (т. XIII, стр. 501). "Письма с дороги" были наполнены непосредственными свежими наблюдениями над природой, экономикой и народонаселением Кавказа. Успенский фиксирует явления проникновения капитализма на Кавказ - и в развитии железнодорожного и промышленного строительства, и в сельском хозяйстве (табачные и пшеничные плантации), и в появлении, с одной стороны, дельцов разного типа, "агентов" капитала, и, с другой стороны, "нарождающегося пролетариата". Вместе с тем он правильно отмечает замедленность промышленного развития Кавказа; на запоздалость экономического "завоевания" Кавказа указывал и Ленин, ссылаясь при этом на Успенского. {В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 520-521.} Свои внимательные наблюдения Успенский подтверждал и дополнял печатными документальными данными, которые он черпал из книг, журналов и газет того времени, с цитатами и ссылками на соответствующую литературу. Кроме того, "Письма с дороги" являлись не просто "путевыми заметками" - они включали в себя и основную проблематику творчества Успенского в те годы, выраженную главным образом в ряде интересных и важных отступлений от основного текста - изложения путевых впечатлений.
   Слова Успенского о коренной творческой переработке газетного текста "Писем с дороги" для Сочинений подтверждаются сохранившейся в архиве писателя полной наборной рукописью повой редакции: половина текста написана рукою писателя заново, рукописный текст перемежается столбцами печатного текста из "Русских ведомостей", наклеенными на листы почтовой бумаги, с большой авторской правкой и вставками на полях. Успенский произвел большую работу по изменению композиции цикла, стремясь к более стройному логическому расположению материала, объединению его вокруг основных тем цикла и устранению всего случайного, злободневного. Весь текст ранней редакции писатель основательно и тщательно выправил стилистически, характеристики "оригиналов", "мечтателей" и "фантазеров" стали острее и получили иронический отпечаток. Успенский внес ряд дополнений: в первую главу "Веселых минут" он включил, во-первых, в сокращенном виде выброшенные цензурой из рассказа "После урожая" страницы, содержащие в себе оценку чиновничьего Петербурга с его бюрократическим отношением к народным нуждам страны, и, во-вторых, заново написанные страницы с характеристикой пустопорожности "внутреннего отдела" петербургской газетной прессы; в главу II "Дополнения к предыдущей главе" Успенский ввел рассуждения о бесправии, социальном неравенстве и угнетении личности, царящих при "купонном" строе, - эти страницы написаны Успенским на основании материалов книги Летурно "Эволюция морали" и сборника "К решению женского вопроса"; сюда же в сокращении был помещен очерк "По-хорошему и по-худому" из цикла "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле", в котором разбирается драма Л. Н. Толстого "Власть тьмы". Однако в связи с иными задачами нового цикла "Писем с дороги" в целом, а отчасти из-за боязни цензурных осложнений Успенский многое исключил в последней редакции и отказался от ряда важных и острых в политическом отношении частей "Писем с дороги" 1886 года. Так, оказались исключенными: замечательная исповедь, имеющая автобиографический характер, интеллигента-шестидесятника, дожившего до эпохи реакции; отступления с воспоминаниями о самоотверженной работе в деревне народников-пропагандистов 70-х годов; намеки на деятелей революционного народничества. Кроме того, в последнюю редакцию не вошли и упоминания о печальных результатах крестьянской "реформы" 1861 года, строки о нищих переселенцах, о рвении приставов по взыскиванию с крестьян долгов, о разговорах среди крестьян по поводу нового размежевания, о лондонских "беспорядках", о рабочих стачках и усмирении рабочих "военными командами"; исчезли и страницы полемики Успенского с правыми народниками, славянофилами и толстовцами, обращение к молодым писателям с призывом отражать в своих произведениях жизнь народа и с резкой критикой дворянской и буржуазной литературы; остались не включенными и ряд строк из дорожных впечатлений описательного характера. Вместе с тем, благодаря всем этим сокращениям и ряду дополнений, ярче выделилась основная тематика этих первых четырех глав нового цикла: с одной стороны, обличение бюрократизма, антинародности и продажности всех государственных институтов царской России; с другой стороны, усиление критики капитализма с противопоставлением ему идеального (утопического) трудового народного строя. Эта новая редакция первых глав "Писем с дороги", прежде чем появиться в Сочинениях, была напечатана в "Русской мысли", 1888, IV, V, VII и VIII.
   Главы "V. Человек, природа и бумага", "VIII. Мелкие агенты крупных предприятий" и "IX. Рабочие руки" ранее были напечатаны в цикле очерков "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле", появившемся в "Русских ведомостях" 1887 года (в Сочинения целиком не вошел). Этот цикл возник как продолжение очерков "Письма с дороги", недаром сам Успенский позднее называл оба эти цикла "письмами с дороги разных лет" (в предисловии ко второму изданию Сочинений 1889 года). По авторскому замыслу очерки "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле" должны были показать русское общество конца 80-х годов ("Мы") во всех его социальных прослойках и на всех поприщах его деятельности - политическом, общественном, культурном. Однако интересный замысел не был осуществлен полностью ввиду цензурного искажения и запрета многих очерков цикла, затрагивающих "опасные", с точки зрения цензуры того времени, темы в области внутренней и внешней политики русского правительства. {Цикл "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле" полностью напечатан в издании: Г. И. Успенский. Полное собрание сочинений, т. X, часть вторая, изд. АН СССР, 1954.} Из цикла "Мы"..." в Сочинения вошли вновь проредактированные самим автором для цикла "Письма с дороги" только те очерки, в которых затрагивались либо темы, связанные с критикой правительственного бюрократизма, в частности в крестьянском переселенческом движении ("Человек, природа и бумага" и "Мечтатель, доверившийся бумаге"), либо с развитием капитализма в России ("Мелкие агенты крупных предприятий", "Рабочие руки", часть очерка "По-хорошему и по-худому" - анализ драмы Л. Н. Толстого "Власть тьмы").
   Очерк "V. Человек, природа и бумага" печатался сначала двумя отдельными главами: "Человек, природа и бумага" ("Русские ведомости", 1887, No 19 от 20 января и No 22 от 23 января) и "Мечтатель, доверившийся бумаге" (там же, No 50 от 21 февраля); в последний очерк вошла история мещанина Данкова. Сохранились два рукописных отрывка и два варианта корректурных гранок очерков для "Русской мысли", где они появились ранее (1888, IX), до выхода в свет Сочинений. При перепечатке Успенский существенно изменил первый очерк; это коснулось прежде всего композиции. В газетном тексте тема очерка развивалась в следующем порядке: изложение статьи Ядринцева о вольных переселенцах - алтайцах, разговор приятелей о "бумаге" и изложение статьи Шаврова о заселении черноморского побережья. В Сочинениях разговор о роли и значении "бумаги" в российском государстве, как главную тему, Успенский поставил в начало очерка и затем иллюстрировал эту тему двумя противоположными примерами - вольными переселениями, "без бумаги", крестьян (из статьи Ядринцева) и принудительными правительственными переселениями (из статьи Шаврова). Мало того, Успенский еще значительно расширил очерк, написав вновь начало - о мытарствах русских переселенцев со сравнениями положения переселенца и эмигранта: этот текст является творческой переработкой первого очерка из цикла "Несбыточные мечтания", не вошедшего целиком в Сочинения. Кроме этих основных изменений, Успенский сделал еще ряд сокращений и добавлений в тексте, причем автор стремился к замене отдельных слов и выражений, которые могли бы обратить на себя внимание цензуры, особенно в строках о жестокости правительственных распоряжений, "бумаги", в отношении к "несчастному элементу" - переселенцам. Однако основное содержание очерка, заключающееся в изображении бездарности, антинародности и бездушия царского административного аппарата в осуществлении и организации крестьянского переселенческого движения, от "осторожности" писателя мало пострадало. Весь текст Успенский подверг большой стилистической правке.
   Четвертая, заключительная глава очерка "Человек, природа и бумага", в газетной редакций имевшая особое название "Мечтатель, доверившийся бумаге", в рукописи до нас не дошла, а в Сочинениях была перепечатана автором из "Русских ведомостей" почти без изменений, за исключением двух-трех сокращений и изменений цензурного характера, сделанных с разрешения Успенского редактором "Русской мысли" В. А. Гольцевым. В этой главе, уже на материале современности, показано то же равнодушие властей к нуждам крестьян и та же неорганизованность аппарата управления, расхождение между тем, что говорится в "бумаге", и тем, что творится в действительности. Процесс мещанина И. В. Данкова, обвинявшегося в "склонении крестьян к переселению", обмане и вымогательстве у крестьян, слушался 28, 29 и 30 ноября 1883 года на сессии курского окружного суда и подробно излагался во всех газетах за первую половину декабря 1883 года, Успенский в своем очерке воспользовался не только газетными заметками, но и целым рядом документов, которые сохранились в его архиве (свыше семидесяти листов): выписки из судебного дела, копия обвинительного акта, показания Данкова, выступления прокурора и защиты, выписки из показаний крестьян на суде; телеграммы Данкова, Никифораки, курского губернатора, удостоверение начальника Черноморского округа, выданное Данкову; выписки о льготах для переселяющихся крестьян из "Положения о заселении Черноморского округа" 1866 года; "Частная жалоба" от 23 марта 1883 года Е. К. Данковой на имя "обер-прокурора Правительствующего Сената" с изложением дела ее мужа и свидетельствами о бедственном положении его семьи, и т. д.
   Из цикла "Мы" на словах, в мечтаниях и на деле" в "Письма с дороги" при редактировании их для Сочинений вошли еще два очерка: "Мелкие агенты крупных предприятий" и "Рабочие руки". Рукописи обоих очерков не сохранились. Очерк "Мелкие агенты крупных предприятий" был сначала напечатан в "Русских ведомостях" 1887 года, No 254 от 15 сентября, с пропущенным по вине редакции общим заглавием цикла "Мы"..."; с неполным заглавием цикла очерк "Мы. Рабочие руки" появился там же, No 259 от 20 сентября. В Сочинения очерки вошли с небольшими изменениями и сокращениями; слово "капитал" Успенский заменил словом "купон", имеющим настолько меткое образно-сатирическое значение, что оно вошло в обиход и не раз употреблялось Лениным в его статьях со ссылкой на Успенского.
   Оба очерка построены на материале наблюдений Успенского во время его поездки по Волге и Дону во второй половине июля и первой половине сентября 1887 года. Успенский считал, что эти очерки в какой-то мере открывали новую линию проблематики в его творчестве. В письме к редактору "Русских ведомостей" В. М. Соболевскому в октябре 1887 года писатель сам сообщает об этом: "...я теперь поглощен хорошей мыслью, которая во мне хорошо сложилась, - подобрала и вобрала в себя множество явлений русской жизни, которые сразу выяснились, улеглись в порядок. Подобно власти земли - то есть условий трудовой народной жизни, ее зла и благообразия, - мне теперь хочется до страсти писать ряд очерков "Власть капитала". Два фельетона, которые вы напечатали, это только образчик того, что меня теперь занимает..." С конца 80-х годов явления капитализма настолько занимают Успенского, что становятся основной проблемой его творчества и основным мерилом в освещении вопросов русской жизни. Уже в этих двух очерках писатель выказывает острую наблюдательность в фиксировании различных сторон явлений капитализма. В очерке "Мелкие агенты крупных предприятий" он искусно нанизывает на острие сатиры различных "агентов" капитала в их многообразных обличиях. В очерке "Рабочие руки" он показывает другую категорию людей эпохи капитализма - "человека-верблюда", жертву развития капиталистических отношений; Успенский уже не верит в возвращение к крестьянской жизни этих "рабочих рук", вместе с тем писатель отмечает и нарастание в рабочих народного гнева, стихийного протеста против эксплуатации, считая его еще только "началом" дальнейшего развития рабочего движеяия. В рассуждениях о "фазисе" Успенский обнаруживает знакомство с марксистскими работами о капитализме, но его интересует здесь, в основном, морально-этическая сторона - разрушающее действие капитализма на человеческую личность. Полное признание "власти капитала" в России с сознанием всех неизбежных противоречий, которые он с собою несет, далеко уводило Успенского от народников. Несмотря на мрачные выводы о гибельном воздействии на трудящихся "власти капитала", этот очерк замечателен и глубоким оптимизмом в его страницах, посвященных русскому народу, - как в сценке среди моряков на пароходе, где вскрываются обаятельные качества "живой детской души" трудового человека, его жизнерадостность и добродушие, так и в картине работы крестьянских женщин, рисующей жизнеутверждающую красоту труда, поэзию труда. Здесь сказались и эстетические взгляды Успенского, идущие в своей основе от Чернышевского ("Прекрасное есть жизнь"), наиболее яркое выражение которых мы находим в очерке "Выпрямила" (см. выше).
   Рассказывая в предисловии ко второму изданию Сочинений (т. I, 1889) о новой редакции цикла очерков "Письма с дороги", Успенский писал: "...то, что в письмах этих не могло быть проверено личным наблюдением, дополнил на основании материалов, которые могла дать местная провинциальная пресса. В этих именно видах я и ввел под общую рубрику "Писем с дороги" три компилятивные дополнения (главы VI, VII и X), более подробно уясняющие такие явления жизни, которые пишущему "с дороги" нет возможности пополнить личным наблюдением".
   Две из этих "компилятивных" глав - VI. Обилие "дела" и VII. "Скучненько!" - сначала входили (первая - под названием "Якобы "дела") в цикл "Очерки русской жизни", который Успенский в Сочинениях не сохранил. Весь цикл состоял из трех очерков с подзаголовком "Наблюдения и компиляции" и печатался в "Русской мысли" (1885, VIII, IX и XI); кроме названных выше, в цикл входил очерк "Дохнуть некогда", который в Сочинениях был перепечатан в группе еще двух других очерков (в настоящем издании см. т. VI). Задачей цикла "Очерки русской жизни" являлось освещение основных социальных явлений жизни России на основании большого количества провинциальных периодических изданий; главной темой очерков была тема интеллигенции и ее отношения к народу. Очерки "Якобы "дела" и "Скучненько!" вошли в Сочинения, в цикл "Письма с дороги", с небольшими изменениями и сокращениями. По своему содержанию оба очерка органически входят в цикл "Письма с дороги". Очерк "Обилие "дела" является продолжением очерка "Человек, природа и бумага", показывая действие "бумаги", как говорит сам Успенский, "не в таких экстренных делах, как колонизация и возрождение жизни на безжизненных местах, а в обыденных условиях нашей жизни". Успенский с горечью говорит здесь о служащей интеллигенции в деревне, которая, соблюдая интересы правительства и буржуазии, завалена "обилием" бумажных "якобы дел" против крестьян, причиной большинства преступлений которых является "простая невозможность существовать, невозможность позорнейшая для России, где земельные порядки должны быть на первом плане..." (письмо Успенского к В. А. Гольцеву от 29 сентября 1885 года по поводу этого очерка - т. XIII, стр. 479). В очерк "Скучненько!" вошел, по словам самого писателя, "материал о пустоте деятельности современной провинциальной интеллигенции" (то же письмо Успенского к В. А. Гольцеву). Бичуя отступничество буржуазной интеллигенции 80-х годов от дела народа, Успенский обращает ее внимание на возникший и в России "всемирный вопрос" - пролетаризацию деревни; вместе с тем очерк заканчивается оптимистическими строками о прекрасных душевных качествах русского народа - бескорыстной доброте, коллегиальности, стремлении к "благообразию и справедливости человеческих отношений".
   Третья "компилятивная" глава - X. "Трудовая" жизнь и жизнь "труженическая" - была напечатана сначала как отдельный очерк в "Русской мысли", 1887, IX, под заглавием "Трудовая жизнь" и "труженичество". (Литературные и общественные заметки)". Рукопись до нас не дошла, но сохранились два варианта гранок очерка, и первый из них - со значительными расхождениями по сравнению с журнальным текстом. Успенский сначала предполагал (см. его письмо к В. А. Гольцеву от 16 июля 1887 года) написать статью, "касающуюся двух литературных произведений", - именно, "Посмертных записок" Н. И. Пирогова и книги И. Тимощенкова "Борьба с земельным хищничеством. Бытовой очерк юго-востока России" (Успенский был знаком лишь с частью его книги, впервые напечатанной в "Нови", 1886, NoNo 19-21). Однако благодаря большим сокращениям, произведенным Успенским, в корректуре, в журнальном тексте о "Записках" Пирогова говорилось очень мало. Кроме того, Успенский и в изложении книги И. Тимощенкова сделал сокращения, наибольшее из них - гиперболические описания необыкновенных способностей слепого Софрона и необычайной силы Игната Ковылы. Кроме этих крупных купюр были сделаны и другие сокращения и добавления в тексте, а также из цензурных соображений были вычеркнуты или заменены отдельные слова и выражения.
   Для Сочинений Успенский еще раз заново, коренным образом переработал статью и сделал это, в основном, под влиянием критики, развернувшейся как вокруг его статьи, так и по поводу книги И. Тимощенкова. Дело в том, что Успенский в книге Tимoщeнкввa нашел подтверждение своих "мечтаний" (см. главу "Веселые минуты") о возможности независимого и обеспеченного существования "трудами рук своих", "на всей своей воле", и о возможности устройства ремесленно-земледельческого всесословного училища с большим количеством всевозможных мастерских на артельных началах и с коллективными промышленными предприятиями. Всё это заставило Успенского придать книге Тимощенкова положения и выводы, которых она в себе не заключала, помешало писателю усомниться в фактах, приводимых Тимощенковым, и обратить внимание на несообразности, фантастику в изображений явлений природы, в характеристиках и поведении действующих лиц.
   Критика заставила Успенского многое пересмотреть в своей оценке книги Тимощенкова. Периодическая печать разных лагерей недоверчиво отнеслась к сведениям, сообщаемым Тимощенковым, с книгой которого критики познакомились либо через статью Успенского, либо в отдельном издании ее в 1888 году. Так, Н. Ладожский в "СПб. ведомостях" (1887, No 313, 13 ноября), говоря в иронических тонах о героях произведения Тимощенкова, заявил, что Тимощенков и Успенский создают в России "какие-то невиданные экономические законы". Рецензент "Недели" (1887) также выразил свое смущение рассказами Тимощенкова об орлах, табунщиках, калмыках, слепых и т. д. Особенно важной для Успенского была полемика между Н. К. Михайловским и А. М. Скабичевским после появления отдельного издания книги Тимощенкова в 1888 году с предисловием Скабичевского, написанным в восторженно-панегирических тонах по отношению к книге, в которой он находил и поэзию, и "новую программу деятельности среди народа", и "широкие и вполне практические идеалы". Михайловский ("Северный вестник", 1888, I) резко и ядовито отозвался как о вступительной статье Скабичевского, так и о произведении Тимощенкова, наполненном, по его мнению, "чудесами природы" и "чудесами общественного характера". Здесь же Михайловский категорически отделяет от книги Тимощенкова статью Успенского, смысл которой он видит в противопоставлении "трудовой жизни" - "труженичеству"; вне зависимости от характера материала, иллюстрирующего эту статью. Скабичевский отвечал Михайловскому (в "Новостях", 1888, No 7, 7 января), упрекая его в том, что он проглядел достоинства книги Тимощенкова, и ссылался, между прочим, на статью Успенского. Михайловский продолжил полемику (в "Северном вестнике", 1888, II), издеваясь над "идеями", заложенными в очерках Тимощенкова, особенно над "идеалами Браги", которых, кстати, Успенский не касался. Не могла не смутить Успенского и рецензия на книгу Тимощенкова в "Русской мысли", 1887, XII (отдел библиографии); автор ее протестует против наукообразной формы подобных произведений, вводящей в заблуждение "легковерных людей", которые отправляются в калмыцкие степи к героям Тимощенкова и никого там не находят, так как в действительности они не существуют.
   Статья Успенского заинтересовала и молодого Горького, который написал Успенскому письмо из Нижнего Новгорода (без даты, вероятно 1887 год) со следующей просьбой: "Не можете ли сообщить адрес г. Тимощенкова, автора книги "Борьба с земельным хищничеством". Или - еще лучше, не известно ли вам, как велика доза правды в этой книге, т. е. существуют ли Земля и Брага - и если существуют, то как и где таковых отыскать. Весьма возможно, что таким сообщением вы укажете путь десятку-другому парней, желающих приложить свои силы к честному и полезному делу" (впервые напечатано в "Голосе минувшего", 1915, VII-VIII, стр. 211).
   Все эти отзывы и письма не могли не отразиться на характере переработки очерка для Сочинений. В новой редакции очерка писатель уже говорит о произведении Тимощенкова не как о "бытовых очерках", не как о фактах, существующих в действительности, а как о безнадежных, но хороших "мечтаниях" в поисках более справедливого строя общества. В этом направлении и идет переработка всей статьи. Первую главу Успенский пишет заново - она вся посвящена оправданию его "мечтаний", как протеста против существующих условий буржуазного строя; из нее исчезают и остатки цитат и рассуждений о "Записках" Пирогова. Изменением отдельных фраз и рядом вставок Успенский подчеркивает на протяжении всей статьи, что в книге Тимощенкова говорится не о существующем, а о некоем идеальном бытии, а если и существующем, то случайном, не типичном; Землю и Волгу он называет теперь "оригиналами"; многое сокращается из описаний деяний Волги, в частности страницы о фантастическом наживании им миллионного капитала; вычеркиваются страницы с гиперболизированными образами помощников Земли и Волги - калмыка Эле Сенаторовича, крестьян Хмары и Ковылы. Основная мысль, которую Успенский здесь проводит, - мысль о том, что в книге важны не фантазии Тимощенкова, а "важно указание на то, что в обществе существуют попытки сохранить и укрепить строй жизни, не имеющий с строем жизни купонным ничего общего". Успенский заблуждался и в оценке книги Тимощенкова и был утопичен в своих поисках путей к новому строю общества, но этой прогрессивной гуманной мыслью - противопоставлением своего идеала "справедливого" трудового народного строя жизни существующему несправедливому буржуазному строю с его эксплуатацией, классовыми ограничениями, подавлением личности и нуждой неимущих классов - Успенский сам оправдывает написание и переиздание своей статьи.
  
   Стр. 285. Кальноки Сигизмунд, граф (1832-1898) - австро-венгерский диплом

Другие авторы
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Спасович Владимир Данилович
  • Ермолова Екатерина Петровна
  • Стронин Александр Иванович
  • Галлер Альбрехт Фон
  • Левит Теодор Маркович
  • Брик Осип Максимович
  • Волынский Аким Львович
  • Пестель Павел Иванович
  • Наживин Иван Федорович
  • Другие произведения
  • Корш Федор Евгеньевич - 12 (25) января 1905 г.
  • Сомов Орест Михайлович - Обзор российской словесности за 1828 год
  • Чарская Лидия Алексеевна - Дели-акыз
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Стихотворения
  • Жданов Лев Григорьевич - Под властью фаворита
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Бабушкины россказни
  • Никитин Виктор Никитич - В. Н. Никитин: биографическая справка
  • Болотов Андрей Тимофеевич - Письма о красотах натуры
  • Чапыгин Алексей Павлович - А. В. Чапыгин: биографическая справка
  • Курочкин Василий Степанович - И. Г. Ямпольский. Поэты "Искры"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 235 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа