Главная » Книги

Врангель Фердинанд Петрович - Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, Страница 22

Врангель Фердинанд Петрович - Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

себя с сей стороны.
   Марта 29-го дал я отдых утомленным собакам. Погода была ясная: термометр показывал от 18 до 19° мороза. По полуденной высоте солнца определил я положение оконечности восточного берега реки Веркона под 69°51'23" широты и 173°34' счислимой долготы. Склонение магнитной стрелки было 18°56' восточное. Отсюда на SW 83° пеленгован мыс Кибера, а на SW 87 1/2° середина Шалаурова острова.
   Холод к 30 марта усилился до 21°, и я полагал, что можно будет достигнуть нашего склада с провиантом, почему и отправил туда штурмана Козьмина с тремя нартами. Но через шесть часов возвратился он назад с горестным известием, что полыньи расширились по крайней мере на 15 верст и совершенно отняли возможность проникнуть далее. Потеря наших запасов могла иметь для нас самые гибельные последствия.
   Во время отсутствия штурмана Козьмина занимался я описью восточного берега реки Веркона. Он обставлен цепью кругловершинных гор, на коих поднимаются столбовпдные скалы (кекуры), подобные тем, какие видели мы у Баранова Камня. Горы сии выступают в море длинным, низменным мысом, и его можно почесть восточной оконечностью устья реки. Он назван мною Кекурным мысом, находится на расстоянии 30 верст от мыса Киберя под 69°50'53" широты и 174°34' долготы. Все пространство между двумя мысами занято плоскими, низменными островами, образованными рукавами реки; главное русло ее идет по восточному берегу и имеет до полуверсты ширины.
   Апреля 1-го при 12° холода сильный OO ветер поднял густую метель и заставил нас целый день оставаться на месте. На следующее утро отправились мы к востоку в надежде соединиться с мичманом Матюшкиным, которому поручена была опись сего берега. Видя непреодолимое препятствие нашим поискам на севере, намеревался я разделить труды с мичманом Матюшкиным. На самом приметном холме у устья реки Веркона поставили мы, на случай прибытия в сии места наших товарищей, знак с запиской, что терпим недостаток в съестных припасах и нуждаемся в скорой помощи. Потеря провианта привела нас в столь затруднительнее положение, что единственная надежда наша была теперь на соединение с отрядом Матюшкина.
   Пропуская собственно описание осмотренного берега, ибо намерен поместить его ниже, здесь вкратце упомяну я о дальнейших происшествиях поездки.
   В 23 верстах от Кекурного мыса остановились мы ночевать на плоском низменном берегу. В некотором расстоянии на NO видны были остатки балагана, построенного из наносного леса, вероятно, русскими путешественниками. Бревна были здесь воткнуты вертикально в снег и образовывали полукружие, выгнутое к северу для большей защиты от северных ветров. По всем признакам места сии уже давно не были никем посещаемы.
   Ночью на 4 апреля сильный западный ветер нагнал много снега: поутру термометр показывал 9°, а вечером только 4° холода. Ветер сей, продолжавшийся на следующий день, был нам попутный. Множество оленьих следов побуждали собак к скорому бегу, и менее нежели в пять часов проехали мы около 40 верст по низменной, едва от поверхности моря отличавшейся тундре.
   Долгое отсутствие мичмана Maтюшкина беспокоило меня, тем более, что наши запасы были уже на исходе. Желая продолжать опись берега, решился я еще раз попытаться проникнуть к северу и отправил штурмана Козьмина на одной нарте с поручением отыскать наш склад с провиантом или посмотреть, не удастся ли ему убить медведя для корма собакам, в чем мы всего более нуждались. Через 10 часов отсутствия возвратился он без успеха. Около 20 верст в прямом северном направлении можно еще было ехать, хотя лед был очень неровен и местами занесен глубоким снегом; но далее широкие полыньи совершенно преграждали путь. С вершины высокого тороса штурман Козьмин увидел, что от WSW до N все море было усеяно полыньями: они уменьшались несколько от N к NO, но оттуда стеной возвышались огромные торосы. От NO к О не видно было полыней, зато вдали горизонт был покрыт темносиним цветом - признаком открытого моря. Ни медведей, ни следов их Козьмнн не встретил; но заметил несколько песцовых следов: все они направлялись к NO. Известие Козьмина удостоверило нас, что мы были совершенно отрезаны от нашего склада с запасами, конечно, при ломке льда потонувшего. Ближайший склад провианта при устье Большой Баранихи находился от нас в расстоянии 360 верст; корма для собак оставалось у нас, по большей мере, только на три дня, и потому я принужден был возвратиться отсюда. Мы отправились в обратный путь, предвидя печальную будущность, что наши собаки падут от голода на дороге, а мы принуждены будем кончить путешествие наше пешком, если не встретимся со вторым отделением экспедиции и не получим от него помощи.
   В унылом расположении духа проехали мы 10 верст от ночлега нашего в западном направлении, когда внезапно обрадованы были встречей с мичманом Матюшкиным. Радостно приветствовали мы товарищей, избавлявших нас из самого затруднительного положения. Отряд наш был в совершенном порядке и достаточно снабжен съестными припасами. Выбирая по возможности удобнейшие пути, Матюшкин не видал знака, поставленного нами при устье реки Веркона и, не предполагая, что мы терпим недостаток в провианте, подвигался небольшими переездами, занимаясь описью берега. Он имел случай неоднократно сближаться с чукчами. Сначала принимали они его с некоторым подозрением, но потом совершенно по-дружески. Между прочим на Шелагском мысу наши путешественники нашли небольшое чукотское селение. Камакай (старшина) его посещал Матюшкина, и через толмача, с которым прежде был уже знаком, много рассказывал о своей стране. Он также утверждал, что к северу лежит большая земля, обитаемая дикими племенами, единственной пишей коим служит снег.
   Еще рассказывал камакай, что на тундре, к востоку от устья Веркона, находятся остатки хижины, построенной по словам отца его русскими, спасшимися с разбитого у сих берегов большого корабля. Много лет тому кочующие чукчи открыли сию хижину и нашли в ней несколько человеческих остовов и черепов, обглоданных вероятно волками, а также немного провианта и табаку и большие белые паруса, которыми была обтянута вся хижина. Недалеко оттуда лежали наковальня и другие железные вещи. Рассказ сей заставил мичмана Матюшкина посетить тундру. Действительно, нашел он на означенном месте остатки хижины, по прочности и роду построения казавшейся произведением не чукчей или каких-либо проезжающих путешественников; повидимому, она назначалась для постоянного житья. Хотя Матюшкин не нашел никаких более признаков, но все обстоятельства, место и самое время (в 1764 или 1765 годах), когда, по словам камакая, случилось рассказываемое им происшествие, заставляет полагать, что здесь именно встретил смерть свою смелый Шалауров {См. ч. 1, гл. 1, стр. 75-77.}, единственный мореплаватель, посещавший в означенный период времени сию часть Ледовитого моря. Кажется, не подлежит сомнению, что Шалауров, обогнув вторично Шелагский мыс, потерпел кораблекрушение у пустынных берегов, где ужасная кончина прекратила жизнь его, полную неутомимой деятельности и редкой предприимчивости. Имя сего мореплавателя известно во всей Сибири; так что воспоминание о судьбе его и, повидимому, непреложные признаки места его ужасной кончины тронули даже наших проводников...
   Доктор Кибер, сопутствовавший Матюшкину, познакомился в Островном со многими старшинами приморских чукчей. Они также рассказывали ему о существовании северной земли и утверждали, что сами видели ее в ясные летние дни с места, называемого Якан. По описанию их предполагали мы, что Якан лежит далее на восток, и потому решился я туда отправиться.
   На ночлеге занялись мы разделением припасов, часть их зарыли в лед и шесть порожних нарт отправили обратно в Нижне-Колымск. У нас осталось семь нарт - четыре для меня и три для Матюшкина. Апреля 7-го было тепло при слабом SSW ветре; термометр поутру стоял на 0°, а в полдень на 2° тепла.
   С некоторого времени по причине теплой погоды оставались мы днем на местах, а ехали ночью при свете зари, потому что тогда обыкновенно морозило и собакам было легче тащить нарты. Ночью с 7-го на 8 апреля было так тепло, что мы не могли отправиться в путь и оставались на месте, именно на том самом, где ночевали 5 апреля. Во время нашего невольного бездействия занимались мы разными астрономическими наблюдениями. Нам удалось взять несколько расстояний между солнцем и луной, по коим определили мы долготу в 176°09'45", а широту по полуденной высоте солнца в 69°48'12". Отсюда начали мы вести новое счисление.
   На следующий день к вечеру сделалось холоднее: мы продолжали путь по берегу. Отъехав 12 верст в SO направлении, остановились мы у небольшой скалы, составлявшей, так сказать, границу между низменной тундрой и холмистым берегом, начинающимся в 15 верстах к востоку от Кекурного мыса. Окрестности устьев реки Аугуона, впадающей в море 23 итальянскими милями восточнее Веркона, совершенно низменны и, судя по множеству оленьих следов, должны изобиловать мхом.
   Апреля 8-го погода была ясная - поутру и вечером было не более 3° холода, а в полдень 2° тепла. Проехав 7 верст по берегу, возвышенному на 60 футов, мы достигли довольно далеко вдавшейся в море скалы; за нею начинался плоский и низменный берег, покрытый песком и мелкими камнями. По сим и другим признакам, согласным с описанием чукотских старшин, должен я был принять сие место за мыс Якан. Положение скалы определилось в 69°41'32" широты и 176°32' долготы. Долго наблюдали мы горизонт, в надежде открыть на север землю, которую по рассказам чукчей можно было отсюда видеть. Не открыв ни малейших признаков ее, мы поехали далее и в 4 1/2 верстах достигли устья маленькой речки Якан-Уваян. Недалеко оттуда нашли мы основу большой байдары в 21 фут длиной, что совершенно убедило нас в том, что скала, нами определенная, была именно Якан, ибо не только чукотские старшины в Островном, но и другие чукчи, встреченные нами на Северном мысе, описывая местоположение Якана, упоминали о байдаре, рассказывая притом, что они обтягивают ее латаками (выделанными моржовыми кожами), и когда положение льда позволяет, промышляют на ней моржей, во множестве здесь водящихся. Замечательно, что к западу от Якана и Шелагского мыса до самой Индигирки моржи редко являются, а здесь, напротив, и на всем пространстве до Чукотского носа моржи и киты весьма часто встречаются.
   Проехав от Якан-Уваяна 16 верст на восток, мы принуждены были, по причине теплоты, остановиться.
   Вечером отправились мы далее и, проехав 10 верст, встретили ряд скал, простирающихся на 21 версту: за ними песчаный берег, покрытый небольшими холмами. В 35 верстах от ночлега нашли мы множество наносного леса, преимущественно соснового и елового, а отчасти и лиственичного. Давно уже терпели мы такой недостаток в топливе, что раз в день только разводили огонь. Счастливая находка наша дала нам снова возможность запастись дровами, и в особенности была она важна для Матюшкина, который в свою очередь хотел предпринять путешествие по льду в море для отыскания предполагаемой на севере земли.
   Апреля 9-го небо покрылось темными тучами; сильный западный ветер поднял метель; холод значительно усилился: утром было 6°, в полдень 9°, вечером 11° мороза. Мичман Матюшкин поспешил воспользоваться благоприятным временем и поехал на трех нартах с провиантом на 15 дней к северу в море, а я с штурманом Кузьминым и доктором Кибером на четырех нартах, с запасом на 13 дней, продолжал опись берега. Чуванского князька Соболева, хорошо знавшего чукотский язык и сопровождавшего прежде Матюшкина, взял я с собою, а ему отдал служившего мне толмачом казака Куприянова.
   Только к вечеру успели мы окончить все распоряжения, необходимые при разделении экспедиции. Матюшкин поехал на север, в море, а я с моими спутниками по берегу на восток. Густой туман покрывал окрестности и до того ограничивал наш горизонт, что мы не могли точно наблюдать изгибов берега.
   Проехав 48 верст, миновали мы устье небольшой речки Кусгун и в 13 верстах оттуда остановились на ночлег уже в 5 часов утра 10 апреля. На всем протяжении берег казался плоским и постепенно понижавшимся небольшими уступами к морю. Во многих местах видели мы сложенный кучами наносный лес и недавние следы саней, запряженных оленями, что подало нам надежду встретиться и ближе ознакомиться с прибрежными жителями.
   До рассвета восточный ветер был едва чувствителен, но потом скрепчал и с сильной метелью продолжался целый день. Поутру термометр показывал 16°, а вечером 13° холода.
   От ночлега нашего берег круто поворачивал к SO. В сем направлении проехали мы 23 версты, и заметили на востоке скалу, далеко вдавшуюся в море. Она соединялась с берегом длинным низменным перешейком и в расстоянии 14 верст казалась отдельным островом. На перешейке находилось несколько чукотских хижин.
   Не было сомнения, что мы достигли места, которое капитан Кук в 1777 году назвал Северным мысом {Мыс Шмидта. - Ред.}. Два холма, соединенные с запада на восток перешейком, море на юге и все другие местные признаки согласовались вполне с рассказом Кука, а определенное впоследствии положение места совершенно удостоверило нас, что мы достигли Северного мыса {Один старый чукча, житель этого края, уверял доктора Кибера, что много лет тому назад приходили туда два больших корабля. Вероятно, это были суда Кука.}. Он, впрочем, весьма сходен в образовании с Шелагским мысом, и состоит собственно из шиферной скалы, вышиною в 105 футов, пологим скатом примыкающей к другой точно такой же скале; вся сия масса соединяется с берегом низменным перешейком. Море по ту сторону мыса, виденное с корабля Куком, почел он, как известно заливом или устьем большой реки.
   Усмотрев чукотское селение, мы удержали быстрый бег наших собак и в расстоянии полутора верст от берега остановились, боясь внезапным приближением нашим испугать жителей. Но, несмотря на нашу предосторожность, неожиданное появление наше возродило в чукчах недоверчивость. Они бегали из хижины в хижину и суетились по берегу, а наконец, столпились вместе и, казалось о чем-то рассуждали. Двое из них отделились от толпы и приблизились к нам медленными шагами, не показывая, однакож, ни малейшего страха. Я послал моего толмача уведомить их о цели нашей поездки и уверить в нашем дружелюбном расположении. Посланники с обеих сторон встретились торжественно, поклонились и молча сели на лед. Толмач, не говоря ни слова, набил чукчам гамзы и не прежде, как выкурив по трубке, начал длинную речь, объясняя причины нашего приезда. Кончив ее, кажется, произвел он хорошее впечатление в своих слушателях, потому что они встали и вместе с ним приблизились к нам.
   Один из них назывался Этель; выдавая себя за старшину поколения, он передал мне в подарок двух недавно убитых тюленей, и объявил, что совершенно уверен в дружелюбии нашем, а с своей стороны готов по силам помогать нам. В разговоре узнали мы, что он родня камакаю, с которым познакомились мы на Шелагском мысе, и такое объяснение водворило между нами приязненные отношения. Я одарил Этеля табаком и другими мелочами, которые, казалось, ему очень понравилась. При прощании он настоятельно просил меня посетить его жилище, что и исполнил я на следующий день. Меня приняли под наметом, где Этель был окружен всеми своими сокровищами. Стены жилища его были обставлены копьями, луками, стрелами и другими потребностями охоты и рыбной ловли, а также кожаными латами и красиво отделанными санками. Кучами лежали тут же песцовые шкуры, китовые усы, широкие моржовые ремни и т. п. Среди разговора между прочим старшина сказал мне: "Выбирай, что тебе угодно из моих вещей, а мне взамен дай ружье и пороху. Я ходил бы с ним на охоту, потому что стреляю гораздо метче многих нагорных чукчей, у которых однажды видел ружье".
   Беспрестанно возобновлял он свою просьбу, и, наконец, я обещал исполнить его желание с условием, что он даст мне 13 тюленей на корм собакам, перевезет на своих санях дрова, лежавшие в 20 верстах от селения, и кроме того проводит нас до острова Колючина, где, как мы узнали, живет у него сестра. Вероятно он ожидал гораздо большего требования, потому что с радостью и без затруднения тотчас согласился, удивляясь моему великодушию. Немедленно приказал он приготовить тюленей и перевезти дрова. Отъезд наш был назначен на другой день. Имея в своей власти главу племени, я решился для облегчения собак три четверти нашего груза оставить до возвращения к хижине Этеля. Когда собирался я обратно в лагерь сделать необходимые для отъезда распоряжения, Этель подошел ко мне и попросил позволения, взять с собой батас {Батасом называется большой нож, прикрепленный к длинной палке.}, назначенный им в подарок его сестре. Хотя я понимал, что не братская любовь, а желание иметь при себе обычное чукчам оружие, было главной причиной просьбы, но, опасаясь возбудить недоверчивость Этеля, позволил ему, и мы расстались друзьями.
   На другой день рано поутру пришел к нам Этель в полном дорожном платье; за спиной у него висела котомка с табаком и другими европейскими сокровищами, которые хотел он променять на Колючине. Шапка его была унизана бисером, сережками и другими украшениями, а на самом верху ее помещалась голова ворона; по уверению Этеля, она долженствовала доставить нам счастливый путь и повсюду ласковый прием. Мы отправились, сопровождаемые всеми жителями селения, видимо беспокоившимися о судьбе своего начальника. Они прощались с нами, беспрестанно повторяя, чтобы Этель как можно скорее возвратился.
   После 11 часов езды приблизились мы поздно вечером к двум уединенным чукотским хижинам, где, по совету нашего нового спутника, положено было переночевать. Лай приближающихся собак разбудил и перепугал спящих жителей. В страхе схватили они шаманский бубен и подняли оглушительный шум. Знакомец их Этель с своей вороньей головой на шапке успокоил их и уговорил принять нас. Все население сих двух хижин состояло из четырех мужчин и пяти женщин. Они казались весьма бедны и с трудом решились дать нам одного тюленя.
   Место это, называемое Такокагын, отстоит от мыса Ир-Кайпии на 90 верст. На всем пространстве берег низмен. В 40 верстах от мыса изливается в море хотя не широкая, но весьма быстрая и рыбная река Екехта. Кроме того, в губу впадают здесь ручьи Емуаем, Тенкургуйн и Кентель. Наносного леса попадалось нам мало, а кустарника вовсе не было видно. Вообще здесь наносный лес встречается редко, оттого что его собирают чукчи, приходящие сюда на тюленью и моржовую охоту, и оттого что впадающие здесь реки текут по безлесным странам. Хотя лед, почти беспрерывно покрывающий сию часть моря, препятствует наносному лесу приближаться к берегам, но попадающиеся здесь еловые и сосновые бревна заставляют предполагать, что они американского происхождения, ибо все реки на восток от Индигирки текут по странам, где сии древесные породы не произрастают. Лена сплавляет иногда с верховьев своих сосны и ели, но немного, так что между устьями Лены и Индигирки в больших грудах лиственичного и осинового леса изредка только находятся сосновые и еловые деревья. Что лес наносится сюда с американских берегов, тому служит доказательством свидетельство чукчей, находивших обрубленные сосновые стволы (вероятно, каменными топорами).
   На следующий день, 14 апреля, продолжали мы путь по пустынному песчаному берегу и в 12 верстах от ночлега переехали через устье реки Омгуема, которое здесь до 2 1/2 верст ширины. Этель рассказал нам, что некогда во множестве приходили сюда олени, и чукчи с Колючина острова за ними охотились, но с некоторого времени приход их прекратился. Низменность простирается еще на 14 верст к востоку, но отсюда берег поднимается и образует хотя невысокий, но крутой уступ. Земля, постепенно возвышаясь, примыкает к подошве горной цепи; она тянется параллельно с берегом в расстоянии 20-35 верст. Место, где оканчивается низменность, лежит по сделанному наблюдению под 68°9'51" широты и 182°6' счислимой долготы.
   В сей день проехали мы 84 версты и достигли мыса Ванкарема, находящегося на западной стороне устья реки сего названия, где положено было переночевать в небольшом чукотском селении, из четырех хижин состоявшем. Когда прибыли мы туда, все жители уже спали. Утомленные собаки не лаяли, и мы остановились в середине селения, никем не замеченные. Этель, прежде нежели пошел разбудить жителей, отыскал место, где, по его словам, погребен был один из его предков; там проговорил он над могилой с торжественной набожностью молитву и пожертвовал тени умершего несколько табачных листьев. Потом уже вошел он в одну из хижин и, вероятно, описал нас своим землякам с самой выгодной стороны. Старшина селения принял нас весьма радушно и предложил несколько тюленей на корм собакам. Мы щедро одарили его и провели здесь ночь весьма спокойно.
   Замечательно, что мысы Шелагский, Ир-Кайпия и Ванкарем совершенно одинакового образования; все они состоят из высоких скал {Скалы сии состоят из мелкозернистого гранита, смешанного с зеленоватым шпатом, темнозеленой роговой бледной и слюдою.}, соединенных с берегом длинными узкими перешейками, и различаются только тем, что размеры скал и перешейков тем более уменьшаются, чем далее сии мысы лежат на восток.
   Апреля 15-го с рассветом продолжали мы путь. Небо было ясно; горизонт на севере покрывался синевой; поутру термометр показывал 11°, а вечером 12° мороза. Спустившись с перешейка, усмотрели мы на востоке, верстах в пяти от мыса, маленький островок, версты на две в окружности. Отсюда берег заметно возвышается, и в 25 верстах по ту сторону мыса являются уже высокие, гранитные и порфировые утесы. На SO 80° в отдалении 10 верст находится скалистый мыс Оньман; на нем возвышается значительная гора. Неподалеку, но отдельно от мыса, ряд столбовидных утесов, вышиной в 140 футов, похожих на развалины огромного здания. Тут на высоком берегу находились также два чукотских шалаша, защищенных только с южней стороны и совершенно открытых суровому северному ветру. Чукча нечувствителен к холоду и не нуждается в произведениях прозябаемого царства. Ледовитое море заменяет ему лес, пашню и луг, а тюлени и моржи удовлетворяют всем его потребностям.
   Обогнув мыс Оньман, мы увидели на горизонте (SO 80°) в расстоянии 33 верст остров Колючий, показавшийся нам кругловершинной горой. Туда направили мы путь и по хорошей дороге ехали весьма скоро. Берег твердой земли от мыса Оньмана круто загибается на юг и составляет западную сторону Колючинской губы; восточную за густым туманом мы едва видели.
   Остров Колючин, названный Куком Burney's Island, по направлению берега на 3 1/2 версты в длину. Северный берег его обставлен крутыми скалами из красноватого гранита; они спускаются в море обрывами; южный, напротив, низмен. Здесь находится чукотское селение, состоящее из 11 хижин. Мы хотели посетить его. За четверть версты остановились мы и расположились лагерем на льду. Чукчи заметили нас, и все народонаселение местечка пришло в движение. Женщины и дети скрылись на близлежащей горе, а мужчины, вооруженные копьями, батогами и стрелами, выстроились в ряд перед хижинами, ожидая нападения. Тогда только увидели мы, как полезен был нам Этель со своей вороньей головой на шапке. Без оружия пошел он один к чукчам и вскоре совершенно их успокоил. Они положили оружие и дружески приблизились к нам. Предложение мое менять на табак и бисер китовое мясо на корм собакам было принято с радостью, тем более, что в нынешнем году жители острова убили до 50 китов, вообще часто здесь попадающихся. Кроме того, в Колючинской губе, особенно когда разламывается лед, моржовые охоты бывают весьма удачны.
   Известие о прибытии нашем скоро достигло чукчей, живущих по берегам губы, и в надежде получить от нас табаку, они съезжались со всех сторон на санях, нагруженных китовым мясом, моржовыми ремнями и дровами. В короткое время до 70 человек собралось около нашего стана, так что он походил на рынок. Каждый из вновь приезжавших чукчей, прежде начатия торга, требовал себе в подарок табаку. Богатые приезжали в санях, запряженных четырьмя и пятью собаками в ряд, а подле саней их обыкновенно бежал, погоняя собак, чукча, простолюдин из беднейшего сословия. Почти все гости наши выдавали себя за старшин и требовали подарков более других, так что наш небольшой запас табаку весьма скоро истощился.
   Между нашими гостями находился один старшина носовых чукчей (живущих у Берингова пролива). Он отличался от всех других странным и необыкновенно украшенным нарядом. Сверх мохнатой кухлянки своей, носил он на шее два образа и четыре креста, а на груди его, между двумя дощечками в виде футляра, висели два письменные свидетельства: одно о принятии им и его тремя сыновьями крещения, а другое о пожалования ему государем императором камлеи из красного сукна за присылку чернобурой лисицы. Из ревности к вере он беспрестанно крестился и хвастался уменьем есть сухари и сахар и пить чай, в чем другие земляки его оказывали совершенное невежество. Этот хвастун был нам несносен, потому что, пользуясь правом единоверца, бесстыдно требовал от нас беспрестанных подарков, не оказывая со своей стороны никакой услуги. Впрочем, мы вообще были довольны поведением чукчей, хотя, несмотря на все предосторожности, у нас пропало несколько безделиц.
   Отдаленное путешествие, усилия при переходах среди торосов и переправах через полыньи, привели наших собак в самое жалкое положение, так что я почел необходимым дать им в Колючнне два дня отдыха. Не имея более табаку, мы не имели возможности достаточно запастись кормом для собак, что, при совершенном изнеможении их, принудило меня переменить прежнее намерение описывать берега до самого Берингоза пролива, а возвратиться скорее в Нижне-Колымск. от которого находились мы в расстоянии 1060 верст. Приближение теплого времени года еще более заставляло нас спешить. Хотя весьма неохотно, я решился отказаться от моего плана окончить опись северных азиатских берегов, но, с другой стороны, утешался мыслью, что тем не составится важной потери для географии, ибо берега Берингова пролива и Ледовитого моря до острова Колючина уже были осмотрены и подробно списаны экспедицией капитана Биллингса. По соображении всех обстоятельств положено было нам возвратиться. До последней минуты нашего здесь пребывания приезжали на остров новые посетители из окрестных чукотских селений и крайне надоедали нам беспрестанными просьбами и требованиями подарков. Наконец, 17 апреля вечером оставили мы Колючин, сопровождаемые толпой чукчей, надеявшихся при прощании выпросить у нас еще какие-нибудь подарки.

 []

   По полуденной высоте определили мы широту южной оконечности острова Колючина под 67°26'36" в счислимой долготе 184°24'. Склонение магнитной стрелки, по соответствующим азимутам солнца, было на 23°26' восточное. Над наклонением ее не могли мы делать наблюдений; наш инклинатор повредился в дороге.
   При сильном и резком OSO ветре достигли мы 20 апреля селения Ир-Кайпии и были встречены всеми жителями. Всячески старались они выразить нам свою радость о счастливом возвращении Этеля, а может быть и об успехах мены его на Колючине. Запасы мои были в совершенной целости, и жители из благодарности подарили нам еще несколько тюленей. Приготовление и погрузка отняли у нас два дня. Нам удалось здесь наблюдать двумя секстанами полуденные высоты солнца, по коим определилась широта селения Ир-Кайпии 68°55'16" при долготе 179°57" {Капитан Кук но корабельному счислению определил положение Северного мыса или Ир-Кайпии под 68°56' широты и 180°29' долготы.}. По соответствующим азимутам склонение магнитной стрелки было 21°40' восточное. Апреля 23-го оставили мы селение Ир-Кайпио и поехали на запад по берегу, причем можно было нам вторично наблюдать и проверять как расстояния, так и положение описанных мест.
   Прежде описания возвратного нашего пути не лишним, кажется, будет сказать несколько слов о чукчах, народе столь замечательном и столь мало известном, хотя по краткости времени сведения, нами собранные, не могли быть ни весьма обширны, ни подробны.
   Чукчи обитают на северо-восточной оконечности Чаунской губы до Берингова пролива - с одной стороны, и от реки Анадыра и верховьев Сухого Анюя до Ледовитого моря - с другой. Соседние с ними народы - на юг коряки, на запад чуванцы и анюйские юкагиры.

 []

   Названия двух рек Большая и Малая Чукочья, впадающих с западной стороны в устья Колымы, заставляют предполагать, что чукчи занимали некогда гораздо большее пространство земли и что ленские казаки, покорив берега реки Колымы, вытеснили их отсюда. Такое предположение еще более подтверждают предания, сохранившиеся между жителями Колымского округа, о частых, опустошительных набегах чукчей на первобытные русские поселения по левому берегу реки. Говорят, что тогда получили свое название Погромное и Убиенное урочища. На берегах средней части реки Колымы обитали некогда омоки, о которых было уже выше говорено. По преданию сей многочисленный и сильный народ в короткое время почти совершенно истребился поветриями, голодом и другими бедствиями. Остававшиеся в живых бежали из своей родины, и ее заняли русские, якуты и другие народы. Омоки укрылись на север и там погибли отчасти на торосах и льдах моря, отчасти в боях с индигирскими тунгусами, в то время еще воинственными и многочисленными. Вот все, что мог я узнать о судьбе омокского, некогда столь замечательного поколения. Единственным памятником существования его остается название местечка Омокское юртовище, лежащего на берегах Индигирки.
   Одинаковая с ними судьба постигла шелагов, обитавших на приморской тундре, лежащей к востоку от Колымы. Они были вытеснены отсюда чукчами. От шелагов получил свое название Шелагский мыс. Чукчи называют сей народ чауаджан, или чавача, а вместе с тем реку и губу Чаунскими или Чаванскими.
   От одного корня с шелагами происходят тунгусы и вполне могут почесться кочевым народом, ибо хотя и не принуждаемые необходимостью, часто переменяют они свои жилища. В непостоянном образе жизни, ни к чему их не привязывающем, должно, кажется, искать причины беззаботности и веселости характера, чем так отличаются тунгусы от чукчей; и чукчи переходят также с места на место, но у них гораздо более оседлости, нежели у других кочевых народов. Чукчи собирают запасы, и только скудность пастбищ и недостаток корма оленям могут принудить их переменить жилье. Наклонность чукчей к оседлой жизни проявляется и в бережливости, даже скупости, качествах, совершенно несвойственных кочующим народам. Самая одежда чукчей - широкая, неуклюжая кухлянка и длинные меховые шаровары - приспособлена к сидячей жизни. Напротив, короткие в обтяжку штаны и узкий санаях (род кафтана или старинного фрака) совершенно соответствуют беспрестанной движимости тунгусов, вообще от всех своих соседей отличающихся проворством, легкостью и всегдашней веселостью, так что мы обыкновенно называли их французами тундры.
   Оленные чукчи, называющие себя танныгк, занимают гористую часть страны и, составляя значительнейшее народонаселение, могут почесться владетелями Чукотской земли.
   На берегах Анадырского залива обитает народ, называемый чукчами онкилон, т. е. морские, от которого они совершенно отличаются телосложением, одеждою и языком. Капитан Биллингс в описании своего путешествия по Чукотской земле показывает сходство языка сего народа с языком кадьякских алеутов, которые одного происхождения с гренландцами.
   По преданию народ онкилон 200 лет тому занимал весь азиатский берег от Шелагского мыса до Берингова пролива. Предание подтверждается тем, что на всем протяжении здесь видны следы хижин, совершенно отличных от тех, в каких обитают горные чукчи. Судя по остаткам, хижины сии были несколько углублены в землю и покрывались китовыми ребрами и землею. Сильная вражда между онкилонским старшиной Крехаем и главой оленных чукчей Ерримом превратилась в междуусобие. Крехай был разбит и бежал со своим народом. С тех пор берег опустел. Жители деревни Ир-Кайпии, где по преданию Крехай несколько времени скрывался, рассказывали мне о нем следующее: он убил чукотского старшину Еррима и был преследуем сыном его, долгое время скитался и, наконец, скрылся на мысе Ир-Кайпии, где доселе видна природная стена, за которой он поселился. Но молодой чукча Еррим, жаждая мщения за смерть отца своего, нашел средство ворваться туда и умертвить сына Крехая. Хотя по понятиям здешних жителей кровавая месть была тем удовлетворена, но, вероятно, Крехай все еще имел причину страшиться преследований своего непримиримого врага. Потому ночью спустился он по ремню со скалы в приготовленную для побега лодку и, думая обмануть своих неприятелей, поплыл сперва на восток, но потом повернул на запад и достиг Шалаурова острова, где укрепился в землянке, развалины которой мы видели. Туда собрались мало-помалу все его родные, и вскоре на 15 байдарах убежали в незнакомую землю, в ясные солнечные дни видимую с мыса Якана. На следующую зиму скрылся еще один чукча, родня Крехая, со своими домочадцами и оленями; подозревают, что и он также удалился в ту заморскую землю.

 []

   Здесь будет кстати привести еще одно предание, относящееся к предполагаемой земле; его рассказывали нам жители острова Колючина. Один старик говорил, что при жизни его деда шесть чукчей и одна женщина на байдаре слишком далеко отплыли от берега и потеряли его из вида. Они долго носились по волнам и, наконец, были брошены на неизвестную землю, жители которой даже и чукчам показались дикими и зверскими. Мужчины были все умерщвлены; с женщиной, напротив, обходились хорошо и возили по всей земле, как нечто редкое и замечательное. Таким образом перешла она, наконец, к кергаулям, народу, обитающему в Америке на берегах Берингова пролива, в оттуда возвратилась на родину. Она много рассказывала своим землякам о приключениях на неизвестной большой земле, лежащей к северу от Колючина острова и простирающейся от Америки далеко на запад. "Земля эта, - говорила она, - разделена между многими поколениями; живущие на запад весьма сходны с чукчами, а напротив, обитающие на восток столь зверски и дики, что едва похожи на людей". Это предание до того искажено самыми невероятными прибавлениями, что не заслуживало бы замечания, если бы не было в нем сходства с историей Крехая.
   В прежние времена чукчи жили единственно произведениями своих стад, скитаясь с ними по тундрам. Впоследствии некоторые из них лишились своих оленей от болезней и других несчастий, и для пропитания своего принуждены были обратиться к ловле китов, моржей и тюленей. Они покинули тундры и нагорные страны и поселились на берегах моря. Сии земноводные животные являются чаще в краях, далее на восток лежащих, потому и береговое народонаселение по мере приближения к Берингову проливу является многочисленнее.
   Таким образом, чукчи разделяются ныне на два отдела: на оседлых, или береговых, и на оленных, или кочевых. Оба племени живут в хорошем согласии и взаимно снабжают одно другое жизненными потребностями. Береговые чукчи доставляют кочующим китовые ребра и китовое мясо, моржовые ремни, жир, а взамен получают оленьи кожи и готовые платья.
   Оседлые чукчи живут малыми селениями. Хижины их делаются на шестах и китовых ребрах, обтягиваемых сверху оленьими кожами и видом уподобляются большим неправильным конусам. Сторона, обращенная, к северу, далеко выдается вперед, а южная, напротив, почти совершенно пряма. Здесь бывает маленькая низкая дверь или отверстие, завешанное оленьей шкурой. На вершине хижины проделано бывает круглое отверстие для дыма от очага, помещенного в середине хижины. В углублении, обращенном к северу, помещается другая маленькая четырехугольная палатка из оленьих кож, служащая спальней. В сильные морозы служит она и кухней, и в таком случае жгут здесь вместо дров мох, облитый жиром. Вообще чукчи по недостатку леса употребляют вместо дров китовые ребра и всякие кости, обливая их для лучшего горения жиром.
   Главное занятие береговых жителей, особенно на Ир-Кайпии, составляет ловля тюленей и моржей. Для первой употребляют они род сетей, сделанных из ремней, спускаемых под лед в прорубь, и тюлени запутываются в них головой и лапами. Впрочем, за тюленями охотятся и другим способом: чукча надевает белое платье, чтобы как можно менее отличаться от снега, и ложится недалеко от того места, куда тюлени обыкновенно вылезают греться. Кроме копья, у охотника бывает еще особого рода орудие, состоящее из нескольких медвежьих зубов, прикрепленных к палке; им скребет он беспрестанно по льду и снегу для того, чтобы, по мнению чукчей, усыпить зверя. Вероятно, что такой легкий однообразный шум производится для того, чтобы заглушить шорох снега при движениях охотника, который мало-помалу приближается к тюленю и умерщвляет его копьем. Сей род охоты почти всегда удается.
   Волков ловят чукчи совершенно особенным образом: концы довольно длинного куска китового уса заостряются и связываются ниткой. Образовавшийся таким образом круг обливается водою, до тех пор, пока не покроется весь толстой ледяной корой, не допускающей его разогнуться, а потом веревка разрезывается, и все обмазывается жиром. Такая приманка бросается на снег, и волк, найдя ее, с жадностью глотает; но в желудке его лед растаивает, китовый ус разгибается и заостренными концами умерщвляет зверя. Уверяют, что редко не удается сие средство.
   На Колючинском острове убивают моржей во множестве. Когда выходят они на берег греться на солнце, жители нападают на них, отрезывают им дорогу к воде, гонят их далее на землю и легко бьют палками. Моржи для оседлых чукчей хотя и не столь необходимы, но полезны не менее оленей для кочующих. Мясо, некоторые части кожи и жир их употребляется в пищу, и жир иногда служит еще вместо топлива, согревая и освещая жилища чукчей. Кожа доставляет им хорошие ремни для упряжки и прочные подошвы. Из внутренности и кишок моржовых делается легкое, не промокающее летнее платье. Жилы заменяют нитки. Наконец, из моржовых клыков делают чукчи особенное орудие, употребляя его вместо пешней для ломки льда и рытья замерзшей земли, но преимущественно клыки моржовые составляют главный предмет меновой торговли с оленными чукчами, передающими их русским.

 []

   Гораздо опаснее охота чукчей за белыми медведями. Чукчи отыскивают их среди неприступных торосов Ледовитого моря и убивают копьями. Для рыбной ловли употребляют чукчи вместо сетей род корзин из тонких прутьев, а для птичьей - род сетей из длинных и узких ремней, с камнями или кусками моржовой кости на концах. Такие сети бросают чукчи весьма искусно в летящих высоко гусей или других птиц и, запутывая их в ремнях, повергают на землю. Вообще чукчи не страстные охотники, и хотя земля их обилует дикими оленями и баранами, лисицами, волками, медведями и другими зверями, но они их не преследуют. Только за медведями гоняются они, потому что мясо их почитают лакомством. Чукчи вооружаются луками и стрелами, но не очень ловко ими владеют. Обыкновенные оружия их - копье и особенно батас, употребляемые ими и против медведей и против неприятелей. Вместо железа, у них весьма редкого, оружия чукчей снабжены остриями из моржовых клыков.
   Оседлые чукчи ездят на собаках, но запрягают их не попарно, как на Колыме, а по четыре в ряд, и самое построение саней их отлично и более похоже на устройство саней, в которых ездят на оленях. Чукотские собаки менее ростом и слабее колымских и камчатских. Замечательно, что в 1821 году чукчи также лишились многих собак от поветрия, свирепствовавшего по берегам Колымы, Индигирки, Яны и Лены.
   По собственным нашим наблюдениям и собранным отзывам других оказывается, что у кочующих и у оседлых чукчей существует рабство. Богатейшие из чукчей владеют целыми семействами, уже с древних времен находящимися у них в зависимости, не смеющими удаляться никуда, не имеющими собственности и совершенно подчиненными произволу своего господина, употребляющего их на самые тяжелые работы; в вознаграждение он одевает и кормит их. О начале такой зависимости ни переводчик наш, ни другие чукчи не могли ничего сказать, а полагали, что "так было и должно быть". Вероятно, рабы чукчей суть потомки прежних военнопленных.

 []

   Пища чукчей состоит наиболее из произведения животного царства; обыкновенно составляет ее вареная оленина с тюленьим или рыбьим жиром. За лакомство считают чукчи мясо белого медведя и китовую кожу, которую едяг сырую, оставляя на ней при съемке тонкий слой мяса; вкусом она похожа на стерлядь. Мясной бульон смешивают они со снегом и составляют из него особый род питья, которое подают в больших деревянных чашках. Каждый чукча носит при себе маленькую просверленную оленью кость, через которую втягивает в себя питье из чашки. Рыбу употребляют в пищу только при недостатке, а от соли показывают решительное отвращение.
   Замечательно, что в странах, где при ужасных морозах каждое средство согреваться должно быть дорого, все кушанья подаются совершенно холодные, а в заключение съедается даже большой кусок смерзшегося снега. Мне часто случалось видеть, что при 30° и более мороза чукчи брали от времени до времени пригоршни снега и с видимым удовольствием жевали его.
   В заключение должен упомянуть о странном явлении, замеченном нами между сими грубыми детьми природы, а именно о том, что педерастия между чукчами весьма обыкновенна и нимало не скрывается. Они никак не могли понять нашего отвращения и полагали, что тут нет ничего предосудительного, и каждый волен следовать своему вкусу. Непонятно, каким образом сия противоестественная страсть могла вкорениться в народе, у которого в женщинах нет недостатка и брак не затрудняется калымом, как у якутов и юкагиров, а напротив, без всяких препятствий заключается и расторгается.
   Апреля 23-го оставили мы мыс Ир-Кайпия, направили путь на запад и достигли на следующий день места, откуда мичман Матюшкин предпринял путешествие по льду для отыскания предполагаемой северной земли. Здесь нашли мы большой деревянный крест, на котором была прибита записка Матюшкина, уведомлявшая нас, что огромные полыньи со всех сторон пресекли ему дорогу по морю, так что после многих тщетных попыток он принужден был обратиться назад, удалившись от берега не более, как на 16 верст.
   Апреля 25-го переночевали мы подле Шалаурова хижины, у реки Веркона, на NO 80° от Кекурного мыса. Строение это стоит уже 60 лет, и, несмотря на то, стены его совершенно хорошо сохранились, а только крыша обвалилась и вся внутренность засыпались землей и снегом. Здесь нашли мы, кроме нескольких черепов и кошельков от кос, деревянный, обросший мхом патронташ. Впоследствии камакай Шелагского мыса рассказывал нам, что, когда ему было еще 10 лет, в хижине этой нашли несколько трупов и говорили, что оставшиеся в живых пять человек пошли отсюда пешком на Колыму.
   Мая 1-го рано поутру достигли мы Шелагского мыса и тотчас разбудили камакая, надеясь достать от него съестных припасов для себя и корма собакам. Но надежда наша была тщетна. Камакай решительно объявил, что рыбная ловля и охота его были неудачны и он ничем не может снабдить нас, присовокупляя, что отказал уже в том Матюшкину, который, проезжая здесь, оставил на мое имя письмо, заключавшее некоторые подробности о неудачной попытке его достигнуть северной земли.
   Мы находились в самом затруднительном положении. Провиант и корм собак совершенно у нас истощились и запастись ими на пустынном берегу не было возможности. Даже чукчи, кочующие обыкновенно со своими оленями на острове Айояне {По современной транскрипции Айон. Ред.}, или Сабадее, от которых можно бы получить несколько припасов, удалились во внутренность земли. Утомленные трудными и большими переездами собаки изранили себе притом ноги так, что оставляли за собой кровавый след. Некоторые из них были до такой степени измучены, что мы принуждены были положить их на нарты. В таких обстоятельствах продолжать путь оставалось только следуя принятому здесь правилу, т. е. гнать собак и не давать им ни малейшего отдыха до того места, где есть надежда добыть корму. Так дотащились мы 3 мая до стана при устье большой Баранихи, где нашли несколько провианта и достаточное количество корма собакам. Мы пробыли здесь два дня; собаки несколько отдохнули и 5 мая отправились мы снова в путь.

 []

   Во все это время холод был умеренный, не более 3 1/2°, но 3 мая внезапно усилился до 18°. Впрочем, несмотря на сильный мороз, воздух был чист, и небо безоблачно, что позволило нам сделать несколько удачных наблюдений.
   По мере приближения нашего к Колыме воздух становился заметно теплее. Снег с отлогих берегов здесь уже стаял. Река была еще покрыта толстым льдом, но от распустившегося снега вода стояла на поверхности его и до крайности затрудняла езду. Только крепким полозьям из китовых ребер, купленным в Ир-Кайпии и на Колючине, обязаны мы были счастливым окончанием путешествия.
   Наконец, 10 мая достигли мы Нижне-Колымска, после 78-дневного отсутствия, проехав всего около 2300 верст. Мичман Матюшкин прибыл сюда шестью днями прежде нас. На возвратном пути с подробностью описал он берега Чаунской губы, сделал много астрономических наблюдений для определения положений мест; но с чукчами, кроме известного знакомца нашего, камакая Шелагского мыса, не встречался.
   Возвращением в Нижне-Колымск кончился ряд попыток наших для открытия земли, предполагаемой на северном Ледовитом

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 186 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа