Главная » Книги

Ровинский Павел Аполлонович - Белград, Страница 5

Ровинский Павел Аполлонович - Белград


1 2 3 4 5 6

мешает успехам социальной жизни; привычка к бюрократическим формам и правительственной опеке, ханжество религиозное и политическое, неравноправность и неравенство в распределении богатств, множество предрассудков в жизни политической и социальной, которые теперь сознаются всеми в образованной Европе, но против которых трудно бороться, потому что время связало их с коренными основами народной жизни. Все это чуждо сербскому народу, но, к сожалению, вносится в жизнь его государственными людьми и учителями в жизни культурной и общественной. В этом отношении нельзя не пожалеть, что Сербия стоит под сильным влиянием Австрии, и еще какой Австрии? - баховской. Это неприятно поражает вас на каждом шагу. Начнем с администрации. Полиция в Сербии не только охраняет порядок, но во многих случаях отправляет должность судейскую (в последнее время в этом отношении сделано какое-то преобразование) и от нее вполне зависит начало всякого судебного процесса; она заведует отчасти и государственным хозяйством, распоряжаясь суммами, доставляемыми почтой и телеграфами, и имениями малолетних, состоящих под опекой; в общественном хозяйстве также ничто не делается без ее участия. Во всех городских и сельских общественных собраниях непременно участвуют окружный начальник (наш исправник) или капетан (становой). Ни один выбор сельского кмета (старшины) не происходит без участия капетана; поэтому кмет не что иное, как пандур (сельский жандарм). Такой бюрократической опеки, как в Сербии, нет даже у нас, где бюрократические формы введены гораздо раньше. В моей (Саратовской) губернии, которая имеет населения в полтора раза больше Сербии, а также больше ее и по пространству, 20 становых, а в Сербии их 60, и получают они каждый от 400 до 600 талеров, имея при том по одному помощнику, который называется писарь, с жалованьем в 200-400 талеров, и по два практиканта (писца), получающих также казенное жалованье, и несколько пандуров, на которых в каждом срезе тратится, по государственному бюджету, по 5480 р. (министерство юстиции имеет своих пандуров особо). Такое множество охранителей порядка я находил (по крайней мере 8 лет тому назад) только в Австрии, где жандармы насажены были в каждом местечке. В Сербии община совершенно парализована полицией. Подчинивши всю общественную и государственную жизнь бюрократии, сербское правительство употребляет все средства, чтоб поставить непереходимую пропасть между чиновничеством и народом: чиновник не может быть избран в члены какого бы то ни было народного собрания; он не смеет наедине сойтись с поселянином без того, чтоб его не потребовало к ответу начальство; зато на чиновника вы не можете жаловаться прямо суду, не спросивши на то разрешения его ближайшего начальства, а начальство это никогда не дозволит своего чиновника отдать под суд по частной жалобе и даже по жалобе целого общества, и таким образом чиновник стал лицом неподсудным, зависящим единственно от своего начальства, которое за то и помыкает им, как хочет. Цель вполне достигнута: чиновник смотрит на народ, как на нечто совершенно чуждое ему, которому он ничем не обязан, с которым он не должен иметь ничего общего; народ с своей стороны смотрит на чиновника еще хуже: он видит в нем своего врага, ненавидит его и не допускает в свое общество. Напрасны усилия людей благомыслящих с той и другой стороны; всякая попытка к их сближению отбивается взрывами негодования. Такое же разделение было только в Австрии, где в каждую провинцию посылали чиновниками людей другой национальности. Ей же Сербия должна быть благодарна за то, что все дела, мельчайшие тяжбы между простым народом, решаются на бумаге, с помощью адвокатов. У нас на сотни тысяч торговые дела ведутся часто без всяких письменных документов, а здесь каждый крестьянин знает облигации так, что торговля бланками облигаций довольно значительна в Сербии, и тут-то совершается большая часть мошенничеств, от которых наживаются многие адвокаты. В одном окружьи не только горожане, но и поселяне между собою все почти в тяжбе. Серб теперь ненавидит адвоката, но не может жить без него, ища постоянно случая, чтобы с кем-нибудь потягаться. В самой Австрии это зло не так велико, но известно, что всякое зло, входящее в менее развитую массу из более развитой, если только привьется, - становится ужаснее: так случилось, во многих отношениях и с Сербией. Не только различные учреждения Австрии пересаживаются целиком на сербскую почву, но даже самые чувства, политические симпатии и антипатии. Сербское правительство никак не решается открыть в своей великой школе преподавание славянских наречий и особенно боится русского языка и панславизма. В Австрии это имеет смысл и резон существования; а в Сербии что же, как не австрийский прививок? Явление это понятно, когда вспомним, что все государственные люди Сербии, не исключая и покойного князя Михаила, вскормленники Австрии. В то же время сербская интеллигенция, увлекаясь примером своих братий в австрийских провинциях, боится швабизма и вместе с тем вообще европейской образованности, и старается разбудить в своем обществе национально-патриотические чувства, которые покровительствуют многим привычкам чисто варварским. А это постоянное тасканье всех школ в церковь и с учителями, регулирование даже религиозного чувства, разве не следствие влияния австрийского католицизма? Результатом этого является религиозный индифферентизм, прикрываемый исполнением формы, и этот индифферентизм, соединенный с ханжеством, вообще оказывает вредное влияние на всю жизнь, внося во все отношения ложь и формализм, убивая всякий свободный порыв, всякое стремление к идее и к ее осуществлению на деле. Я заметил даже в молодежи какое-то неестественное отвращение от всего идеального, отсутствие всякого увлечения наукой и идеей, одно исполнение формы и обязанностей. Индифферентизм в религии, которым сербы отчасти похваляются, порождая собою индифферентизм в жизни и науке, не приносит им того великого блага, которого ищут в нем другие образованные народы, широкой терпимости не только религиозной, но и национальной, гражданской и научной. В них много нетерпимости ко всему чужому, и в этом отношении они много грешат против своих братий преко, приписывая им все дурное, не сознаваясь в том, что в этом заключается их свободный выбор. Виноваты ли их братья в том, что сербское правительство ищет там только Милошей Поповичей, Банов, Христичей и подобных им людей, которыми сербы княжества постоянно попрекают австрийских сербов, забывая, что от них же они имели Доситея Обрадовича, и что теперь еще Австрия имеет много людей, которые всю свою деятельность, честную и плодотворную, посвятили Сербии? Указывая на вредное влияние Австрии, мы остаемся при том убеждении, что там есть много и хорошего для заимствования, что брать оттуда дурное или хорошее зависит от самих же сербов, В этом случае ответственность надает на правительство и на сербскую интеллигенцию, от которых зависит дать направление политической, социальной и умственной жизни народа, и мы становимся требовательны, потому что лица, которым досталась роль народных вождей, имели все средства стать на одном уровне с подобными людьми других просвещенных народов; у них было время и возможность из всего выбирать лучшее, и если они сделали иной выбор, в том не оправдывает их ни недавнее существование их государства, ни общий низкий уровень, народного развития, ни вредное влияние варварской Турции, и никакие другие обстоятельства. В Сербии меня одно удивляло: везде в других странах люди, составляющие интеллигенцию, развиты непропорционально больше, чем масса; в Сербии напротив - интеллигенция стоит ниже того уровня, на котором должна бы находиться, чтобы вполне отвечать развитию своего народа; она в сущности слишком мало отделяется от массы. Может быть, в этом залог будущего счастливого, гармонического устройства Сербии, но покуда это весьма неблагоприятно отзывается на общем прогрессе.
   От этих общих рассуждений снова возвращаюсь к своей жизни и наблюдениям в Белграде после первой экскурсии в провинцию.
   Во всем произошла перемена, которая коснулась и меня. Хозяин моей прежней гостиницы оказался также участником заговора: он был посажен в тюрьму, гостиница его закрыта и я должен был поместиться в другой. Теперь поселился я у "Греческой Королевы", хозяин которой во время нашего последнего турецкого похода был маркитантом и в то время нажил некоторую копейку, научился несколько русскому языку и с тех пор питает некоторую симпатию к русским. Поэтому мы с ним от начала до конца остались приятелями и, живя вместе целый год, мы ни разу не имели случая жаловаться, чтоб между нами, как говорится, проскочила черная кошка. Эта гостиница была совершенно другого характера от моей прежней. Как та была пустынна, так эта полна людей и подчас очень шумна. В ней останавливались по преимуществу паланчане, т.е. провинциальные торговцы, священство, чиновники, поселяне - все тут было. Помещаются здесь по нескольку человек в одной комнате, платя за кровать 25 коп.; а некоторые комнаты имеют только миндерлук и подушек нет,- там вовсе ничего не платится, только гость непременно обязан в этой гостинице обедать и ужинать, платя за то и другое, с сайдликом вина и рюмочкой ракии перед тем, 30 коп. сер.; впрочем и другие не совсем изъяты от того же условия. Здесь собственно познакомился я с внутреннею Сербиею больше, чем во время самого путешествия по ней, потому что имел случай жить по неделе и больше с людьми из всех решительно краев Сербии, даже из Турции. Благодаря этой гостинице, после, когда я пускался в экскурсии, не было местечка, где бы меня не встретили знакомые.
   Говорить о том, что я в некотором смысле изучил в этой среде, значило бы говорить о провинции, но это выходит из моей настоящей задачи. Но не могу не сказать хоть несколько слов, передать хоть несколько черт и сцен.
   За обед и ужин мы садились человек по 10, а иногда по 20, это называлось таблето. Меня, как русского, сажали всегда на первое место, я первый начинал каждое кушанье. Всякий вновь прибывший, узнавая, что я русский, задавал мне вопросы о России, которые были такого свойства: какая у нас зима, есть ли горы, какой хлеб сеется, есть ли железные дороги, сколько жителей и пространства, какова у нас скотина, чем торгуют, есть ли фабрики, какие школы, как велика подать, окончилось ли рабство, есть ли народное войско (милиция), как у них, что думает Россия об них, хочет ли она на турка, и затем шла политика, впрочем исключительно внешняя, в которой каждый серб знает толк дать; многие из них постоянно читают газеты и очень хорошо знают по именам всех главных современных политических деятелей. Из наших особенно хорошо знает всякий имена Горчакова и Игнатьева и постоянно спрашивают меня, каковы эти люди; а им они видимо очень нравились. К России во всех их величайшая симпатия.
   О сербской внутренней политике они в обществе говорят неохотно, выражаются официально, хваля правительство за его мудрые распоряжения, выражая к князю Михаилу глубочайшую признательность, ставя ему в особенную заслугу приобретение крепостей, и видя в заведении народного войска и устройстве оружейного завода в Крагуевце непременное ручательство того, что он освободил бы и остальных славян от турок, если б пожил побольше. Наедине и в маленькой кучке шли разговоры интимные, и дело доходило до критики действий правительства прежнего и настоящего. Один из них, с которым я несколько времени помещался е одной комнате, выразился: по этому случаю так: "Вы не судите сербский народ по толпе, толпа идет за вождем, своей головы у нее нет; а вы поговорите с ним между четырех глаз, или придите ко мне, я позову своих близких людей, да и поговорите, тогда и увидите, что такое сербин, что он думает и чего он хочет". В этих словах много истины и смысла. Наедине и в малом кружке выражаемое мнение у сербов сплошь да рядом противоречит заявлениям тех же людей в каком-нибудь официальном собрании. И я всегда при этом припоминаю вышеприведенные слова: "толпа идет за вождем"; а кто у нее теперь вожди, кроме правительства? Либеральная партия не может выставить ни одного человека, который мог бы стать во главе народа, в противной также нет; и идет теперь народ за правительством, не разбирая, кто стоит во главе: "кто ни поп, тот и батька!". Все прежние перевороты, не принесшие народу ровно ничего, постоянно революционное настроение, вызывающее особенные меры, вечное ожидание чего-то, все это утомило народ, надоело ему и он дошел также до политического индифферентизма. Мы можем говорить о различных гражданских добродетелях сербского народа, о его достаточной политической развитости, пожалуй о его либеральном духе, но не можем придавать этому никакого политического значения. Факторами его политической жизни остаются правительство и образованный класс.
   Торговцы из внутренности приезжают в Белград в продолжение года три или четыре раза и живут здесь по неделе и больше. Здесь они от белградских купцов набирают различного товару, а с ним вместе тут же берут уроки и в торговле, по которым конечно и поступают у себя дома. Иные ездят за товаром в Пешт и в Вену, и все-таки на перепутье останавливаются в Белграде,
   Какой это живой, оборотливый и деятельный народ! Он в день раз 10 сбежит вниз на Саву, спускаясь и поднимаясь по лестнице в 140 ступеней, и все выбирает товар, и не станет он вам брать весь товар в одной лавке, а обойдет все и осмотрит предварительно, где что есть, на это убивает дня два, и потом уже берет. В одну и ту же лавку он приходит по нескольку раз, и норовит попасть, когда хозяина лавки нет, напр. в обеденную пору, чтоб от его прикащиков, особенно если они молодые неопытные люди, выпытать всю истину, какая настоящая цена товару. Затем идет нагрузка и отправление товара на телеги (с рабаджиями) или на лошадей, оседланных особенными седлами (с кириджиями). Товара всего на две-три телеги, но нагрузка идет долго, потому что это самый разнообразный товар и собирать его нужно, может быть, из двадцати лавок.
   Во время обеда и ужина тоже нет покоя: в это время являются в гостиницу разносчики с различными товарами; от них паланчане покупают очень охотно, потому что с ними торговаться можно не стесняясь, обедая и будто бы в шутку давая вместо рубля гривенник; торговля эта поддерживается целым обществом и действительно удается купить несравненно дешевле, чем в лавке.
   В это же время приходит и Еремия Караджич, слепой поэт, издатель календарей, сонников, стихотворений на случаи, романов оригинальных и переводных, и вместе с тем книжный торговец. Писать и читать он конечно сам не может, но ему заменяет глаза, во-первых, его жена, а, во-вторых, какой-нибудь гимназист или лицеист-бедняк, которому он за это платит какую-нибудь безделицу. Средства у него конечно самые ничтожные, но он всякий год издает по нескольку книжонок, которые расходятся в народе. Произведения эти вроде наших, сбывающихся на толкучих рынках; но он не прочь издать что-нибудь и порядочное, если есть кому надоумить, он в своем роде тоже либерал и терпит иногда от цензурных запрещений и прибегает к печатанию за границей. Сербские либералы впрочем относятся к нему свысока, как к человеку совершенно простому и консерватору, чем делают очень важную ошибку, потому что он деятельнее их и мог бы им помочь, распространяя их книги, если б они имелись. К несчастию таких книг не имеется; календарь "омладины" выходит в середине года, а Еремия свой календарь вовремя составит и он уже давно в руках народа.
   Еремия человек уже лет 50, высокого роста, статно сложен, хорошо одет по-сербски, сверху постоянно короткий кафтанчик, на голове феса никогда не носит, а шапку из черного барашка; он не стрижется гладко, как все сербы, а из-под шапки у него висят седые кудри; он рябоват вследствие оспы, которая лишила его и зрения. Как вообще слепцы, он держит голову высоко, что придает ему гордую осанку, а Еремия и в самом деле не лишен некоторой гордости, как литературный деятель. Входит он, ощупывая путь тросточкой, и направляется к той комнате, где все обедают. Через плечо с левой стороны у него кожаная сумка с книжками, подмышкой несколько больших приходо-расходных книг, на спине в большом платке узел также с книгами и разным бумажным товаром. Подходит он близко к столу, остановится, как будто окинет всех взглядом и проговорит: "На здравье ручак (обед), господа трговци!" - "Фала (спасибо), газда Еремия", - отвечают ему несколько человек. - "А, это вы Миния? когда вы прибыли?" - приветливо спрашивает Еремия, узнав одного из гостей по голосу. "А меня знаешь?" - испытывает его другой. Узнает и этого. Отзывается еще один. "Тебя не знаю", - отвечает слепец. "Как же я-то тебя знаю?" - "Меня знают все; я один, а вас много, да должно быть покупаешь ты товар мой редко", - отвечает он с гордостью и как будто с упреком. "Не нужно ли, господа торговцы, календарь, "Таковац", с картинами, протоколы, тефтери (приходо-расходные книги), облигации, буквари? Песенки есть у меня хорошие, новые, князю Милану". Больше всего покупают приходо-расходные книги и облигации; в свое время идут хорошо календари, но "Таковац" Еремии оказался слишком дорог - три цванцига (60 коп. сер.), и покупался немногими; но любовался им всякий: на обертке хромолитографированная картинка, представляющая, как Милош в 1815 г., на цветы в Такове, является перед народом, держа в руке знамя восстания и говоря: "Вот вам я, вот вам война!"; в середине календаря портрет князя Милана, наместников и министров. Любо смотреть, да дорог, а смотришь, иной расщедрится и купит. Так-то он ведет свою торговлю; а в лавочку его вряд ли кто заглядывает; большинство, мне кажется, и не знает, где она, кроме его сотрудников и знакомых. Иногда он придет, подойдет к столу, слышит, что нового почти нет и молча, не сказав никому ни привета, уходит. Вся почти торговля его здесь только зимой до поста или до масленицы.
   Торговцы являются здесь как-то периодически, наплывом; то появится их столько, что поместиться негде, тогда и мне приходится кого-нибудь пустить в свою комнату, то несколько времени ровно никого нет, и за столом только три-четыре человека постоянных посетителей.
   Первое время отчасти надоедало мне отвечать одно и то же на одни и те же вопросы постоянно вновь приобретаемых знакомых; а после это устранилось: кто ни прибудет, наверное уже знаком со мною, и тогда, вместо расспросов, шел обычным чередом разговор о разных вещах, собственно интересовавших меня. Они стали смотреть на меня, как на своего человека, стали, не стесняясь, разговаривать со мной о своих делах, иногда даже советуясь со мной; да и я привык к ним, втянулся в их жизнь, познакомился с их делами настолько, что понимал многое не хуже их и действительно мог дать совет.
   Бывало пойдешь к знакомым из интеллигенции, побываешь у того у другого: все они стали какие-то странные, точно разбитая армия, нет у них между собой никакой тесной связи, потому что нет связывающей общей идеи и общей деятельности, нет определенных отношений к правительству, стали они сами какими-то консерваторами, и носят только звание либералов, которое в последнее время стало очень жалким и ничтожным. Посидишь у них немного, им неловко передо мной, мне тоже нечего делать с ними, и убираешься от них поскорее к своим милым паланчанам, которые наверное сидят уже за столом и ждут к ужину своего руса.
   Целый день шел дождь (было в конце ноября); вечером тихо, дождь мелкий, как густой туман, так все и застилает; темнота страшная; фонари, расставленные довольно редко, смотрят сиротливо и едва мелькают своим тусклым масляным освещением; они едва в состоянии осветить самих себя, а уж где там освещать ваш путь. И идете вы по мостовой, ступая иногда в ямы и попадая по щиколку в воду, разбираете-разбираете, да и начнете шагать, как попало, смело шлепая по грязи и по воде, и так бывает иногда лучше. Прихожу домой: меня действительно ждут. Гостей мало и мы усаживаемся за небольшим круглым складным столом. Наслаждаемся сначала "киселой чорбой" (род селянки из потрохов или из бараньей грудинки), потом паприкашем, печенем, и запиваем положенным сайдликом вина. Ужин бывает обыкновенно рано (в 7 часов) и только вследствие неуправки оттягивается до 9. После ужина компания не расходится еще: спросят, кто вина, кто чистого кофе, - и ведут дружественно беседу. Позвольте представить одну из таких бесед в ненастный зимний вечер.
   Компанию нашу составляют кроме нас еще 5 человек. Ужичанин, молодой человек, служивший сначала в сербском войске, потом в греческой гвардии в Афинах, в нынешнем лете совершил путешествие по России через Одессу, Киев, на Москву и Петербург; человек он одинокий, имеет некоторое состояние, свободный, но не знает куда деваться со свободой и направить его некому: он снова хочет поступить в сербскую военную службу, для чего и приехал в Белград. Вид его такой добродушный, взгляд довольно смышленый; в обществе он больше молчит и будто все наблюдает. Затем следует практикант: молодой, недавно окончивший курс в лицее, прежде был очень благонамеренный, теперь стал филистерски либерален и в оппозиции к новому правительству; одет всегда очень прилично; имеет небольшую итальянскую бородку и необыкновенно белые зубы. Один пожаревлянин (из города Пожаревца): высокий брюнет; лицо продолговатое, черты лица тонки, говорит басом, но мягко и плавно; в сербском костюме. Неготинец - лет 50, из первых тамошних торговцев и привез вина на продажу; у него круглое лицо, нос короткий, широкий у основания, с заостренным концом, все черты лица мелкие, ноги и руки маленькие, во всем теле полнота; он в европейском сюртуке, но сверх сербская шубка с широкими рукавами, опушенная лисицею. Он держится с достоинством, на поклоны отвечает внимательно, но сдержанно, как будто не узнает или старается узнать; в движениях плавность, а иногда будто порывы нетерпения; он то и дело барабанит по столу пальцами, плоскими с тонкими оконечностями и унизанными перстнями. Наконец унтер-офицер в сером мундире с красным кантом и в такой же шинели, в фуражке, сдвинутой на затылок. Вся его фигура топорной работы: высокий и широкий, нос закругленный, лицо рябоватое, серые глаза, темные волосы; простота и желание казаться очень умным и даже несколько ученым. Он прилежно читает журнал "Воин", вычитывает оттуда кое-какие сведения по географии и истории и при случае может высказать свои знания. Кстати замечу, что "Воин" составляет весьма порядочное чтение, и на солдат производит действие несколько развивающее. Этот унтер-офицер - бывший сослуживец ужичанина и по его приглашению ужинает с ним. Севши за стол, он широко расставил ноги, так же раздвинул руки под шинелью, облокотившись всем корпусом на стол, так что одна половина сильно угнулась, чего он однако не приметил; крепко прижал мою ногу к ножке стола и также не почувствовал ничего; высморкнулся в салфетку совершенно откровенно, несколько раз утерев нос туда и сюда, а не так как это делают другие: будто утирая губы, захватывают нос. У него все просто. В движениях самоуважение, в убеждениях лояльность, в целой фигуре слоновая сила.
   После ужина завязался разговор весьма разнообразный и интересный объективно по тем сведениям, какие можно было из него почерпать, и субъективно по той характеристике, которая вытекала сама собою из высказывавшихся тут мнений.
   Сначала говорили о плавании по Дунаю от Неготина до Белграда, где на пути представляют большое неудобство так называемые, дердапы, т.е. каменные пороги, пользуясь которыми австрийское пароходство только непомерно возвышает плату за провоз и не делает никаких улучшений. Потом перешли к новым порядкам. Неготинцу особенно не по нутру были воскресные школы, которые вздумало новое правительство заводить везде через посредство полиции. Говоря о школах, неготинец приходил в странное негодование на то, что он должен посылать в школу своего работника или прикащика: "Да разве я его для того держу, чтоб он в школу шлялся? Мой прикащик и в воскресный день не смеет у меня отлучиться: неравно на что понадобится. Хотят также, чтоб мы своих девочек туда посылали. Это еще к чему? Да моя дочь и дома выучится всему, что ей надо. Выдам я и без того свою дочь за лучшего человека, войдет она в богатый дом, в полное хозяйство; не книжки ей тогда читать. Да и учить-то некому". Последнее заключение он сделал на том основании, что лучший, по его мнению, учитель не принял участия в этих школах; а достоинство того учителя, по словам его же, заключалось в том, что у него дети по струнке ходят, а что он много знает, видно из нажитого им имения и из того почета, в каком он состоит у своего начальства.
   Из этого не следует однако выводить, чтоб серб не понимал важности учения; напротив, сербы очень охотно дают на школы и на каждой скупштине делаются предложения новых пожертвований; но они не терпят навязывания и особенно через полицию, которая у всех в страшной ненависти. "Да как и не быть ненависти! - заметил пожаревлянин, ведь начальники у нас все общество расстроили. Мы-то пошли друг на друга, друг к другу веры нет". "У нас тоже, - подхватил неготинец, - чуть что поговоришь в кофейне, уж начальству все известно. На другой день зовут к начальству: ты говорил то и то? Говорил. Взять его на протекан. А там от министра приказ: немедленно чтоб явился в Белград; а не явится волей, препроводят с жандармами. А за что? и куда жаловаться? Если мне сделают какую неправду в суде, я пойду в апелляцию; там не найду управы, - в кассацию; а на полицейских и суда нет".
   Унтер старался во всем обвинить общество, так как откуда, как не из него же и берутся и шпионы. На это возражал пожаревлянин: "Легко найти дурного человека в каждом обществе. У нас есть один такой, который тем только и живет, что лжет, да обманывает, да чужие дела расстраивает. Бывало, узнает кто, что у нас сладилось какое-нибудь дело, которое хотелось бы ему самому, - подошлет его, и дело расстроилось. Вот такого-то человека найдет начальник и мутит через него целое общество. Все его боятся, потому что он всегда может оклеветать. Или возьмет начальник какого-нибудь пандура, просто геака (поселянина, ничего, кроме земледельческого труда, непонимающего), научит его, он и шпионит".
   Что это не пустые жалобы, подтверждением служит скупштина 1869 года, и то упорство, с каким все скупштины не допускают к выбору чиновников. Как ни старался унтер отстоять начальство, все ему не удавалось: что ни скажет, все невпопад. Никто не проникся даже уважением к его учености, и он сосредоточился на беседе с своим приятелем ужичанином, который держался все время очень скромно, не вступал в споры, а только рассказывал, как учителя собирают с учеников дань яблоками, как они в школах держат гусей и другую домашнюю птицу, заставляют детей работать в огороде и т.п. К нему-то теперь обратился унтер: "Ты знаешь - говорил он как-то особенно конфиденциально, - я теперь так узнал науку, умею вести всякие счеты и канцелярские порядки, и умею так фино (тонко) обмануть, что сам Бог не узнает".
   Через несколько времени он перестал быть лояльным, потому что его обошли при производстве, вышел в отставку и стал выражать недовольство правительством. Встретившись однажды с ним, я спросил его, почему он вышел в отставку. "Не могу выносить, чтоб мне приказывал человек, который стоит ниже меня по познаниям", - ответил он и потом таинственно добавил - "Вы не знаете, ведь я либерал". С этого времени он почувствовал сильное призвание к дипломатическому поприщу, на котором в Сербии подвизаются многие вроде его, и почему-то принялся искушать русский консулат, но и тут потерпел неудачу.
   Практикант был молчалив и только когда ругали прежних чиновников, многозначительно заметил: "Посмотрим, каковы-то будут новые". Весь этот разговор я сообщаю в том виде, как записал его в тот самый вечер с точностью, какую допускала моя память, ни прибавивши, ни убавивши и не изменивши ни йоты, и предлагаю его здесь читателю, как образчик того материала моих ежедневных бесед, из которых я в других случаях предлагаю читателю одни выводы.
   Живя почти год в одном и том же обществе, как в одной семье, имея для наблюдения сотни лиц, я заметил некоторые характеристические черты, отличающие не личности, а целые группы одну от другой и отвечающие отдельным местностям. Разница эта выражается иногда всей физиономией, иногда языком, а иногда особенной манерой и особенными тенденциями. У сербов, как и у нас, жители одной местности дают различные прозвища жителям другой и рассказывают о них разные характеристичные анекдоты. Удивительно встретить такое сознание разности в жителях Сербии на таком незначительном пространстве и при таком незначительном населении; но эта разница существует действительно и причина ее заключается в том, что княжество Сербия населялось и до сих пор продолжают в него доселяться из различных местностей: из Боснии, Герцеговины, Старой Сербии, Болгарии и др. Не пускаясь в подробную характеристику всего сербского народа, я представлю здесь несколько характеристических черт того только общества паланчан, в котором жил в Белграде.
   Шабац и Смедерево после Белграда самые важные торговые города Сербии - первый на р. Саве, близ западной границы, второй на Дунае, к востоку от Белграда; поэтому из них больше всего наезжает торговцев; но в характере торговцев того и другого рода есть разница. Шабчане являются редко, но всегда довольно большим обществом и держатся между собою дружно и особняком от других, в разговоре либеральны, но неподатливы на разговор; их занимает больше всего торговля и они стремятся поставить ее на те же самые основания, на каких она находится в остальной Европе; бОльшая часть их большого роста, говорят чистым сербским наречием. Смедеревцы являются чаще, в рассыпную, и иногда как будто избегают друг друга, но с другими сходятся легко, третируют их несколько свысока, как люди более просвещенные, любят говорить о политике, поэтому иногда читают газеты, они тщеславятся своим либерализмом и сразу же его заявляют; сильно желают казаться европейцами и осуждают варварство и необразованность других из своей братии, все меры правительства подвергают строгой критике; общего типа не имеют, представляют значительную смесь, но все-таки в физиономии преобладают черты мелкие и тонкие, в языке некоторая изысканность, однако не совсем сербская. К смедеревцам примыкают пожаревляне, только в последних больше связи друг с другом, больше духа общественности, во всех делах, как в торговых, так и в общественных, напр. в оппозиции против полиции держатся необыкновенно дружно между собою и с другими классами, с чиновниками юстиции и просвещения; в них много гуманного развития, есть любовь к театру, литературе и другим свободным искусствам; тип более общий и чисто сербский, чем у смедеревцев. Крагуевчане вместе с рудничанами представляют самый чистый тип серба: смотрят солидно, понимают хорошо всякое дело, но ничем посторонним не увлекаются, так они относятся и к политике; торговля как бы не составляет их призвания настолько, насколько у других. К ним значительно подходят валевцы, хотя последние менее сдержаны и сосредоточены на одном своем деле, политика внутренняя их сильно интересует; в них нет нисколько скрытности, но держатся в то же время с тактом, прямо и без всякой манерности; в них меньше чем в других самодовольства, они сильно жалуются на каишарство (мошенничества, совершаемые с помощью чиновничьих проделок), которое, как зараза, вкоренилось у них с недавнего впрочем времени, именно около десятка лет; по наружности они одинаковы с предыдущей группой: высоки, стройны; наречие их считается самым чистым сербским. Ужичанина вы отличите прежде всего по его наружности: высокий и тонкий, продолговатое лицо с тонким косом, блондин; в нем смесь добродушие с хитростью, у него много песен и рассказов, он любит и умеет сострить, но совершенно наивно, никого не оскорбляя, это его потребность; в политике слаб. Подринцы отличаются некоторою застенчивостью и скромностью, они несколько подходят под ужичан, но держатся больше в обществе шабчан, от которых учатся всему. Ягодинцы - плохо говорят по-сербски: в выговоре слышится какое-то пришепетыванье, неправильно употребляют предлоги, часто пренебрегают падежными окончаниями; веселый и бойкий народ, горячи и суетливы; любят наслаждения, больше других сербов проявляют черты турецкого характера; хорошие торговцы и в политике довольно либеральны. Другие не имеют особенно резких отличительных черт. Так, тюприйцы совершенно бесхарактерны и напоминают то смедеревцев, то ягодинцев, то крагуевчан; находящиеся в том же окружии паратинцы отличаются торговой предприимчивостью, несмотря на то, что живут глубоко во внутренности Сербии, стараются войти в непосредственные связи с заграницей и многие отправляются за товарами в Вену. Торговцы из Алексинца наружностью напоминают несколько ужичан, из Княжевца - любят щегольство, и те и другие заняты идеей о заграничной торговле; крушевляне мне знакомы меньше всех, но те личности, которые я видел, показались мне менее развитыми, чем другие, и заняты были мелкими счетами до того, что в беседах остального общества не принимали никакого участия. Заичарцы и неготинцы - представители особенного типа восточной Сербии. У заичарца короткое лицо, значительно выдавшееся вперед, нос кругловатый или несколько вздернутый, глаза большие навыкат, все почти брюнеты; в манере простота, в разговоре резкость, в образе мыслей они самостоятельны и к правительству относятся критически; угрюмы, земледелие предпочитают торговле. Неготинец - смуглый, с круглым лицом, с коротким несколько заостренным носом, глаза также навыкат, но чрезвычайно живые, во всей манере подвижность; он любит повеселиться сам и угостит другого, любит поплясать, любит цыган, музыкантов, которые в Неготине славятся на целую Сербию и воспевают тамошнего героя Гайдук-Велька. Во всех сербах, даже в поселянах меня поражали необыкновенно маленькие и деликатные руки, стройность, ловкость и некоторое изящество манер. Серб не станет размахивать целою рукою до плеча, как наш брат русак, вся жестикуляция ограничивается у него кистью руки; в лице необыкновенно развита мимика, но тонкая, легкая, быстрая. Облекаясь из своей гуни в военный мундир или в немецкий сюртук, он нисколько не кажется неловким и в этом новом костюме. Все формы европейской жизни усваиваются ими весьма легко.
   Этим мы закончим характеристику моего провинциального белградского общества, из которого я вынес много воспоминаний лично для меня весьма дорогих; этим можно почти покончить и с Белградом, потому что жизнь до катастрофы и после нее существенной разницы не представляет. Жизнь во время осадного положения, продолжавшегося полгода, была совершенно такая же, как и в первые два месяца. По снятии его все как будто несколько ожило, но общественных собраний по-прежнему не было никаких. В частных домах стали собираться чаще и свободнее для празднования славы или других годовщин, чаще и громче стали раздаваться здравицы, причем заявлялось, что "вот мол до какого блаженного времени мы дожили, как свободно собираемся и как свободно можем говорить!". Но все, что говорилось в этих собраниях, было узко частного свойства и по-прежнему не касалось никакого, ни политического, ни общественного, ни научного или культурного вопроса, и заявления о свободе показывали только, что прежде было ужасное стеснение. Много лет более свободной жизни нужно, чтоб жители Белграда исцелились от той сдержанности, доходящей до скрытности и недоверия друг к другу, к чему их приучила вся предшествовавшая жизнь.
   Впрочем, новая жизнь меньше чем в год успела заявить себя некоторым движением в обществе. Она дала существование нескольким новым журналам: "Единству" (политич.), "Школе" (педагогич.), "Правде" и "Судскому листу" (юридич.), "Селяку" (земледельческо-промышлен.), "Заре" (литературн.); вызвала учреждение банка и общества для перевозки товаров; между ремесленниками также явилась идея ассоциации; по разным городам стали то и дело открываться "читалища" и общества с художественно-литературными целями; во всех отраслях государственной жизни предприняты реформы; составлена комиссия для преобразования всех школ Сербии. Все это только движение, из которого покуда еще ничего не видать, но от которого во всяком случае можно ожидать большего, чем от прежнего застоя. Если Сербия будет продолжать идти хоть по этому скромному пути, можно будет довольствоваться и тем. Покуда это зависит от личностей, в руках которых находится регентство, но через год, кажется, власть и с нею судьба Сербии перейдет в руки ее молодого князя, которому можно пожелать, чтоб он, последуя дяде и деду, усвоил их добрые качества и отказался бы от тех, которые задерживали народную жизнь и были причиною их собственной гибели. На регентах и наставниках князя конечно лежит обязанность открыть ему и то и другое со всею искренностью, какой требует от них доверие поставившего их народа, поручившего им воспитать хорошего правителя.
   Следовало бы поговорить о театре, но тогда привелось бы коснуться целого репертуара, что завело бы нас слишком далеко; поэтому я ограничусь только двумя-тремя замечаниями о том, как относится к нему публика. На театр сербы смотрят очень серьезно и с точки зрения чисто реальной: они требуют, чтоб он изображал им действительную жизнь, настоящую или прошлую, и в этом изображении ищут разрешения занимающих их политических и общественных вопросов. К сожалению, сербская литература, хотя для изображения прошлого имеет кое-какие исторические драмы и трагедии, но к настоящей жизни и не прикасалась, и потому угощает свою публику переводами, и. то неудачно: она довольствуется только пустыми водевилями и фарсами, или странными, рассчитывающими на один грубый эффект мадьярскими комедиями, в которых не знаешь, плакать или смеяться и вся основа держится на небывалой и невероятной случайности. Поэтому публика к театру довольно равнодушна; но нужно посмотреть на эту публику, когда дается пьеса, задевающая ее чувство: она вся отдается сцене, и шлет свое одобрение или неодобрение и не авторам, а тому или другому действию или личности, выведенной на сцене. Я слышал, как вся публика с актерами вместе пела песню: "Восстань, восстань сербин, восстань за свободу! На ноги, сербы-братья! свобода нас зовет!". Один раз на сцене выведен был шпион и пролаза, публика пришла в ярость и крикнула: "Вон Бана, вон!" - и Бан, чиновник каких-то тайных поручений, презираемый всяким честным человеком, но ласкаемый всяким сербским правительством, должен был уйти из театра. В нынешнем году Субботич поставил на сцену ничтожнейшую и нелепейшую пьесу "Сон наяву", где сначала служится панихида по князе Михаиле, а потом является св. Савва и, точно фокусник, показывает прошлое Сербии таким образом, что по сцене проходят при освещении бенгальским огнем все бывшие сербские крали, и Савва поясняет историю каждого точь-в-точь, как в зверинцах показывают зверей. Театр в продолжение трех спектаклей был полон, потому что публика не знала вперед пьесы, но теперь эта пьеса не смеет больше появиться на сербской сцене: она забракована публикой на основании критики чисто реальной. В этом смысле у публики несравненно больше смысла и вкуса, чем у господ сочинителей, которые однако третируют публику свысока и винят ее в равнодушии в искусству.
   Мы видели с читателем, как шьется обувь и платье, как подковываются быки и лошади, как пекутся хлебы, как строятся сербские дома и т. д.; прошу теперь заглянуть в лаборатории, приготовляющие пищу, которою насыщается ум сербского народа. Мы пропустим поэтов, поющих в одно и то же время - и слезные иеремиады, и хвалебные гимны; не затронем и философов, думающих об том только, чтоб выдумать то, чего никто другой не выдумает; но заглянем в те святилища, откуда идет импульс политической жизни, в форме различного рода "Новин".
   Вот вам один из этих жрецов отыскивает самое видное место в своем журнале для помещения статьи, присланной ему без авторской подписи, в которой побивается в прах все, чем он прежде жил, чему он отдал лучшие годы своей жизни, за что он шел в тюрьму и готов был дойти хоть на виселицу. Взглянувши на него в этот момент можно было заметить, что он теперь страдает больше, чем когда-то в тюрьме, в сырости, на голой земле без постели, не зная, что его ожидает впереди; а между тем он старается всех уверить, что это так и следует, что эта гнусная статейка вполне согласна с его убеждением. Это - сербин, который не поддался ни страху, ни корысти, но за инат (наперекор), по упрямству, готов отрицать целому свету очевидную истину.
   В другом подобном святилище происходит другая сцена. Сочиняется корреспонденция из Лондона: "Непроницаемый туман покрывает столицу Альбиона, еще непроницаемее туман, покрывающий действия здешней дипломатии" и т.д. Это пишет один; другой на основании такой корреспонденции сочиняет целую передовую статью в таком роде: "Наш лондонский корреспондент очень метко выражается, что туман покрывает истинные мысли английской дипломатии" и т. д. Таким образом, весь нумер составляется двоими лицами. Но как ни трудились они, остается еще на листе значительное пустое пространство, несмотря на непрошенное помещение множества объявлений.
   "Ваша передовая статья, доктор, великолепна, - говорит корреспондент: - но вы могли бы написать еще что-нибудь по вашей специальности относительно народного здоровья, вот и хоть бы напр. по поводу анатеринской воды". Об этой воде объявление вы могли найти в каждом нумере той газеты, а и теперь специалистом написана целая статья в том смысле, что мол мы объявляли об анатеринской воде для полосканья зубов недаром; послушайте, что это за вода: она полезна и старым и молодым, для больных и здоровых зубов и т.п. Таким образом нумер наполнился и выходит в свет. Иногда, несмотря на все усилия, он не в состоянии наполниться; тогда в следующем нумере является статья, объясняющая причины невыхода: во-первых, новая почта опоздала вследствие идущего по Дунаю льда, а во-вторых, в свете нет ничего интересного, поэтому публика ничего не теряет, - что между прочим она давно уже догадывается и сама, и постепенно перестает читать эту газету.
   Есть газета "Световид", которая выходит в неделю три раза. Она напускает на себя характер всеславянский и потому, вероятно, пишется особенным языком, составляющим нечто среднее между сербским, болгарским и русским, от последнего в особенности заимствует правописание и упорно держится ъ, а и [ять]; в ней часто помещаются целиком статьи на болгарском языке, и все-таки не на чистом, а с подмесью - все же ради всеславянства. Политические известия играют второстепенную роль, но главное - передовые статьи и корреспонденции. В составлении первых часто отличается Бан и разные славяне, а последние сообщают ужасные истории, изобличающие коварство турок. В фельетоне много переводов с русского, как "Смерть Иоанна Грозного", соч. Толстого, переведена почти целиком, да местами вовсе не переведена, а просто перепечатана. В каждом почти нумере стихотворение, оплакивающее смерть покойного Михаила или пророчащее великую судьбу новому князю Милану, а то пожалуй поздравление черногорскому князю Николаю. Замечательно следующее: не знаю, платит ли кому-нибудь из сотрудников редактор, но знаю, что ему некоторые платят за напечатание от одного и до двух дукатов за одно какое-нибудь небольшое стихотворение.
   Есть наконец сатирический журнал "Ружа" (роза), наполняющийся остроумием одного лица, но для наполнения помещающий также перевод с русского, напр. "Ревизора" - Гоголя, в сокращениях, переделках, а отчасти почти целиком перепечатывая оригинал.
   Поэзия и журналистика составляют достояние целого народа, потому что на этом поприще подвизаются решительно все массы: поселянин, торговец, чиновник, учитель и ученик, священник, солдат и т. д. Написать какое-нибудь стихотворение на случай или настрочить корреспонденцию из внутренности Сербии обличительного свойства, а то пожалуй представить свои соображения по случаю той или другой реформы или экономической затеи, может всякий. Этому помогает довольно распространенная грамотность, следовательно чтение и легкость сербской орфографии, которая отбросила все исторические ненужности и следует одному выговору. Потом нельзя не заметить, что в сербском народе довольно развито участие к делам общественным и политическим, что прямо вытекает из его непосредственного участия в этих делах, как ни недавня Сербия, как независимая страна, как ни низок там уровень наук, но общее развитие в массе стоит несравненно выше, чем у нас, и масса несравненно больше живет политическою жизнью, чем в России так называемое общество.
   Зайдем наконец в народное читалище. Оно помещается в одном доме с училищем, рядом с соборною церковью. Несмотря на весьма тесный и невидный вход с улицы, вы там найдете весьма просторное помещение, состоящее из трех больших комнат. В одной библиотека, в которой замечательно собрание всех сербских журналов и газет от старого времени и до новейшего; другая назначена собственно для чтения: в ней несколько столов больших и малых, три диванчика, стулья и кресла; в третьей тоже читают, но могут посетители курить и беседовать и от второй она отделяется стеклянной дверью. Молодежь и люди средней руки читают во второй комнате, а старики и люди более почтенные и важные читают в комнате, назначенной для бесед и куренья, во-первых, чтоб не смешиваться с мелкими людьми, а во-вторых, потому, что там кругом миндерлук с мягкими тюфяками и подушками, следовательно, больше комфорта. По стенам во всех комнатах картины и ландкарты, большею частью старые, и вообще в этом украшении не видно ни плана, ни цели, так как все это попало сюда случайно, потому что пожертвовано; не случайно попал только во весь рост портрет Милоша Обреновича. Между портретами знаменитостей рядом с царями и юнаками, с Релей-Крылатым и Кралевичем-Марком красуется портрет Субботича, из чего можно пожалуй заключить, что он составляет первую знаменитость в современном сербстве. Газет достаточно: все сербские, и главные или по крайней мере одна или две газеты других славянских народов, и между прочими три русских ("Русские Ведомости", присылаемые даром, "С.Петербургские Ведомости", выписываемые, и "Иллюстрация"), одна польская и одна чешская. Между ними больше всего читаются "С.Петерб. Вед.", чешская газета "Наши Листы" читается много меньше, а польскую (краковский "Час") я постоянно находил нетронутою. Немецких газет достаточно, есть две специальные (медицинская и судебная), все они большей частью австрийские; две французских "Debats" и "Independance". Французские большею частью уносятся в комнату старичков; а аугсбургская "Всеобщая Газета" почти не трогается с места: ее мало читают, потому что она не похожа на газету, а точно книга какая. Английских нет ни одной. Вообще, в читалище достаточно газет и довольно комфортно, но существование его весьма шатко. Комната, назначенная исключительно для чтения, не представляет большого интереса: все только читают и разговоров почти никаких. Но за то в другой комнате с миндерлуками есть чего послушать. Утром обыкновенно мало посетителей, и все пожилые, досужие люди. Их разговоры утром не оживлены, и с толков о предстоящей войне у кого-нибудь, на основании каких-нибудь грозных и задирательных против России статей в "Пестер-Лойде" вместе с необыкновенными явлениями в природе, вроде грома в декабре месяце, переходят на рассуждения о том, какая баня лучше: илиджа, которая называется также русскою, или амам, турецкая баня. А часов в 5 вечера соберется здесь много старичков, профессоров и чиновников, и ведется живая беседа о политике, впрочем только об иностранной, а о своей, домашней - ни слова. Одно только время перед созванием "конституционной комиссии" (6 дек. 1868 г.) сенаторы здесь чрезвычайно свободно выражали мнение, что новое правительство не имеет права изменять устав Сербии; но, когда слово стало делом, они больше уже не говорят этого.
   Когда-то эти старички стояли близко к народу и играли важную роль в судьбе Сербии: они сменяли князя, два раза прогоняли Обреновичей и один раз Карагеоргиевича; они знали народ и народ их знал. С 1858 г., благодаря тому, что к делах приняли участие люди с европейским образованием и ныне находящиеся во главе сербской либеральной

Другие авторы
  • Тихомиров Павел Васильевич
  • Воскресенский Григорий Александрович
  • Терещенко Александр Власьевич
  • Вербицкая Анастасия Николаевна
  • Мельников-Печерский Павел Иванович
  • Корелли Мари
  • Тихомиров Никифор Семенович
  • Голлербах Эрих Федорович
  • Авдеев Михаил Васильевич
  • Буринский Владимир Федорович
  • Другие произведения
  • Губер Эдуард Иванович - Левин Ю. Д.. Э. И. Губер-переводчик "Фауста" Гете
  • Розанов Василий Васильевич - К открытию памятника П. А. Столыпину
  • Парнок София Яковлевна - Стихотворения последних лет (1928—1933)
  • Якубович Лукьян Андреевич - Вл. Муравьев. Л. А. Якубович
  • Гамсун Кнут - 3акхей
  • Курочкин Василий Степанович - Курочкин В. С.: Биобиблиографическая справка
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Петербургские театры
  • Арсеньев Константин Константинович - Судебные речи
  • Давыдов Денис Васильевич - Д. В. Давыдов: биографическая справка
  • Карамзин Николай Михайлович - О любви к отечеству и народной гордости
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 115 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа