Главная » Книги

Серафимович Александр Серафимович - На заводе, Страница 2

Серафимович Александр Серафимович - На заводе


1 2 3 4 5 6

сделайте одолжение..." - "Спущайте". Спустют голубчиков, и-и как у Христа за пазухой: полиции, как и нет ее. Иной год, два... по пять, по десять лет не вылазили, ей-бо! Ну, слова нет, денег им, почитай, не платили, разве товарищи водки принесут, ну, зато полиция не касается. Что толковать, хорошо было, просто, не то что теперь - суды да председатели. Энна! к мировому!.. Да я к мировому рупь с четвертью на день теряю. А прежде как? Подозвал десятский: "Ты што?.." - ахх, в зубы! весь искровянишься, а рупь с четвертаком в кармане без убытку. А теперича председатели да присутствия... Председатели да присутствия, а почему такое анжинер да управляющий всем служащим "вы", а нам "ты"? Ежели присутствие, пущай и нас величают, а то вошь заела. На-кось, выкуси!
   Старик опять встряхнул рубаху, сложил комом, зажал под волосатые подмышки и слонялся между нарами в одних портах, из которых вылезало старое, жилистое, неизносимое тело с въевшимся в кожу углем, который уже никогда не отмыть.
   - Не желаем, и шабаш! Пущай величают.
   - Та цыть! - цыкнул чахоточный, как доска, шахтер, свесив с нар узловатые ноги, и с хриплым клокотанием выплюнул на пол черную, как сажа, мокроту.
   - А што ж, правда!..- протянул парень-гигант, чугунно-черный, точно вырубленный из каменного угля. Он лежал, протянувшись на нарах, закинув под спутанную шапку волос мускулистые руки.- Нехай величают. Два дня назад был у казенки на хуторе - степью шел, в трубку хлеб погнало,- злобно кинул он, приподнявшись на локоть,- во хлеб!
   - Пущай величают! - твердил голый старик, разгуливая между нар.- А што я тебе скажу,- проговорил Семишкура, присаживаясь на нарах,- задумался я...- Он посмотрел в тусклое, как и все, занесенное черной пылью оконце и надел осторожно рубаху, которая все-таки разлезлась на плечах и на локтях.- Задумался я... Слышь, тридцатый год ноне пошел, как я в шахтах... матери твоей весело. Допрежь во за этим бугром кабак был; как вышел на бугорок, а-он тут, родимый, у балочке. И на душе легко. Теперь качай за четыре версты к казенке, сиделец за сеткой, как ворон, ей-бо! Што за веселость!.. Тридцать годов как прикованный, дале казенки нигде не бывал. Эх, голубь! как она, родимая сторона! пашут, сеют... хлебца житного свово хочь понюхать!.. Никак вымерли все... тридцать годов не через губу переплюнуть... Подкатило, брат, к самому суставу: в одну душу - пойду гляну своими глазами, потопчу родимую своими ногами.
   - Будет тебе, старый черт, поди четверть водки купи...- злобно крикнул парень, приподымаясь на локте.- Видал, в степи шел: во хлеб, а в Расее у нас одна солома.
   Старик ссунулся, задумался о своем.
   - Тут ее, матушку рожь-то, и не сеют.
   И стал угрюм и молчалив той угрюмостью и молчанием, что родят вечная тьма да молчание подземное. На другой день старик не пошел на смену, а пропал.
   - Залил старик зеньки, - говорили шахтеры, надевая кожаные шлемы и заправляя лампочки перед спуском,- теперя на неделю закрутил.
   Но Семишкура явился на другой день. Явился отмытый, сколько можно было - кожа у него из черной стала стальной,- в новой ситцевой рубахе, а руку оттягивала полуведерная бутыль.
   Собрал свою казарму, поклонился в ноги, поставил на нары бутыль, положил бубликов и сушеную тарань.
   - Братцы, тридцать годов... во, как перед образом, без передыху... Как лето, наши кто в Расею к себе в деревню, кто в степе на работу, ну я без передыху, чисто запрегся, волоку - и шабаш... На шестой десяток перегнуло, много ли таких работают... Близко уж старые кости сложу, гляди, и не подымешься со сменой. Вот, братцы, иду мать родную сторону проведать. Кушайте на здоровье, поминайте Семишкуру.
   - На доброе здоровье!..
   - Легкой дорожки...
   - Штоб родимая сторонка обняла, приютила...- загудели шахтеры, такие же мрачные, с неподвижными лицами, не то высеченные из черного камня, не то отлитые из тяжелого чугуна.
   Пили, закусывали.
   А парень - косая сажень в плечах - поднялся во весь громадный рост, с неподвижным, неулыбающимся черным лицом, налил из бутылки полный стаканчик, выпил, молча налил второй, выпил и, не отирая губ, повернулся, тяжело стукнул Семишкуру по плечу, и старик покачнулся.
   - Брось... слышь, брось... не тебе, старому псу... тут издохнешь... Водку стрескаем, а ты ступай в смену... эн-та теперича не про тебя... там, брат, свое... лезь в штольню...- и стал прожевывать бублик.
   - Нехай!.. нехай идет!
   - Пущай... ничего...
   - Занудился тут... тридцать годов - не восьмуха табаку...
   - Братцы... ребятушки... ей-бо!.. рад душой. Господи!..- со слезами, уже нетвердо держась на ногах, говорил Семишкура,- лишь глянуть на нее, на мать на родимую, на землицу забытую...
   На другой день в конторе, когда брал расчет, штейгер говорил ему:
   - И куда ты, старая собака, прешься?.. Ты, чай, в хозяйстве бугая от мерина не отличишь... А чем землю пашут, помнишь? Чай, думаешь, киркой рубят да в вагонетках возят... Эх, сивый мерин!..
   - Дозволь, Иван Аркадич... давай косу... слышь, давай косу, зараз - эххх, раззудись плечо! Махну, зазвенит... Ты не гляди - старый, вот работну!.. Работай в штольне, а помирать иди в деревню.
   И долго смотрели с рудника, как шел в степи, все делаясь меньше и меньше, Семишкура с котомкой на плечах, долго смотрели с тайной завистью. Потом молчаливо скрутили цигарки, молча выкурили, сплевывая черную струю, и пошли к ожидавшей клетке опять в вечную тьму.
   Жизнь на руднике по-прежнему катилась изо дня в день - ревел, вызывая смену, ревун, переливчато говорили бежавшие цепи, спуская и подымая людей. По-прежнему в штольнях бились, врубаясь в черный уголь, полуголые, черные, обливающиеся потом люди при неверном красноватом свете лампочек. По-прежнему на руднике все было занесено черной пылью, и сквозь мглу тускло светило медно-красное раскаленное солнце.
   Зажелтели степи, сняли хлеб. В разных местах, курясь дымком, погремели паровозные молотилки, потом их увезли, и степь опустела.
   Небо стояло чистое, ясное, высокое и уже захолодавшее, осеннее; потянулась, играя на солнце, паутина.
   И вот однажды, когда ударил первый утренник, те, кто был у надшахтного здания, приложив козырьком ладони, стали смотреть в степь. В степи, чернея, шел человек к руднику. Видна нетвердая, усталая походка, согнутые подавшиеся плечи, котомка. Вот уж у рудника, и вес ахнули: "Идет Семишкура!"
   Подошел, отер пот, скинул котомку, поклонился.
   - Здорово были, братцы!
   - Доброго здоровья!
   На него смотрели, как на выходца с того света.
   - Што, Семишкура, аль не пригодился в деревне?..
   Он сел на землю, поставив остро колени, и стал ковырять землю. Шахтеры стояли кругом.
   - Ну?
   - Эх, братцы, каторжная наша жисть. В каждом часе своем не волен, штольни-то костями нашими заделаны. Рази можно от ней, от могилки своей, уходить? Жисть в ней положил, ну, и кости свои складывай. А я, пес старый, в деревню... А в деревне, братцы!., мать сы-ра-земля... геенна огненна... У нас, братцы, каторга, а там неподобие. Торгуют ею, матушкой, рвут из зуб сын у отца, отец у сына, пропивают да проедают. Миру - поминай как звали, нет его. Прежде, бывалыча, тонем, все тонем, всем миром тонем, а нонче кажный норовит отрубить да на соседе выплыть. Чижало у нас, каторжно, ну, все равно под богом ходим, под смертным нашим часом, все одинаковые, нету подешевше, побогаче. А там...- он жахнул рукой.
   Угрюмо слушали и молчали и так же угрюмо разошлись.
   В конторе спросили:
   - Ты чего, Семишкура, опять объявился?
   - Пиши меня в десятый забой; будет... напился деревней по горло, сыт...
   - Да куда тебя писать, старую собаку. Теперь к осени народ валит, да все молодой, расторопный, вдвое против тебя сделает.
   - Тридцать годов...
   - Не век же вековать.
   - Куда же я?
   - Куда знаешь.
   Долго видно было, как, делаясь все меньше и меньше, уходил по степи человек, судя по осунувшимся плечам, по согбенной спине, должно быть старый, с котомкой.
  

ИНВАЛИД

  
   На площадке гул отчетливо и ясно несся снизу. Иван Николаевич глянул через перила блестящими, странными глазами:
   - Долго бы пришлось лететь.
   В зияющем пролете глубоко внизу неясно серел холодный асфальтовый пол.
   Спустились.
   Когда завизжала грязная дверь, спертый, удушливый, пропитанный человеческим потом, дыханием, сладковато-приторный воздух охватил. Как в тумане, терялись в огромном помещении стойки, люди, колеса, машины, и, заполняя, носились странные, чиликающие, не перестающие звуки, точно угрюмая черная птица быстро и безостановочно делала железным клювом: чилик-члик-члик... чилик-члик-члик...
   В густой атмосфере с усилием горели электрические лампочки, обливая мигающей, неуловимо-мелкой дрожью людей, части машин, иссера-черную тяжелую пыль, траурно-обвисшую паутину, и черные резкие тени мертво тянулись по полу, уродливо ломаясь по стенам.
   С улицы, сквозь черноту окон просвечивал синеватый отсвет электрических фонарей, доносился заглушённый гул колес, звонки трамвая. Оттуда глухо неслась, казалось, зовущая, живая, бегущая жизнь.
   Мерно качаясь, с наклоненными головами, с потными лицами, в одних жилетах или пропотелых, заношенных рубахах, наборщики мелькали гибкими, подвижными пальцами, торопливо выбирая из кассы тяжелые, пачкавшие свинцом буквы. И с торопливо-металлическим чиликаньем они ложились в железную верстатку, вырастая в черные строчки.
  
   Хо-о-роша на-ша де-рев-ня,
   То-о-лько ули-ца пло-ха!..-
  
   вырывается молодой голос, пытаясь бодро и весело наполнить наборную, но завязает и теряется в густой, тяжелой, озаренной сиянием атмосфере, покрываемый неперестающим угрюмым, равнодушным чиликаньем.
   - Будет! Александр Семеныч в конторе...
   - Семен Ильич, дайте петиту. Ей-богу, отдам, после урока буду разбирать.
   - Нет... не могу, у самого не хватит...
   - Этот скареда разве выручит когда?..
   - Товарищи, чья рукопись?
   Эти мерно качающиеся между стойками фигуры, автоматически бегающие пальцы так не вязались с представлением процесса мысли, сознательности, из которого рождалась газета.
   "Газета - это фабрика..."
   - Добрый вечер, Иван Николаевич,- говорили наборщики, качаясь, не отрываясь от торопливого набора, с потными лицами.
   - Доброго здоровья...
   И той же улыбкой редких желтых зубов, какой он отгораживался от остальных людей, отгораживался он и от них, и то же жесткое мелькало в маленьких серых глазках.
   - Здравствуйте, Семен Артемыч.
   - Ивану Николаевичу - мое почтение.
   Маленький, живой, с горячими черными мышиными глазками, человечек торопливо улыбнулся, торопливо подал черную от свинца руку, как бы давая понять, что он высказал все, что мог в данный момент; распластавшись над широким столом, сплошь занятым черными колоннами шрифта, он верстал номер, быстро и ловко, как хищная птица добычу, хватая крючковатыми пальцами куски набора и торопливо зажимая в железную раму. Завтрашний газетный лист постепенно вырастал - тяжелый, черный, свинцовый.
   - Кажется, запаздывает сегодня? - проговорил Иван Николаевич, стоя у стола и наблюдая за версткой.
   У него сделалось потребностью каждый вечер после газетной работы спуститься сюда и потолкаться среди знакомых качающихся фигур.
   - Да ведь вот... что с этим народом!..- И метранпаж даже оторвался на секунду и мотнул головой по направлению наборщиков.
   Из люка, темным провалом черневшего в полу, раздался грохот, точно по тряской мостовой тяжело тронулась телега, нагруженная железными полосами, и мерно, ритмически-прерывисто заполнил наборную. И хотя от него слегка дрожали стены, он не мог покрыть упорно чиликающих сухих и коротких звуков, носившихся в густой, насыщенной атмосфере, сквозь которую острым светом с трудом светили электрические лампочки над склоненными покачивающимися головами.
   Это был грохот печатающей в подвале машины, добегавший и до верхнего этажа смутным, неясным гулом.
   - А ловко обработали вы их...- ласково проговорил Иван Николаевич, повышая голос, чтобы было кругом слышно, улыбаясь все тою же добродушно-злою улыбкой.- Теперь небось грызутся...
   Метранпаж судорожно дернулся, засуетился, рассыпал кусок набора.
   - А-а... будь ты проклята!.. Иван Николаевич, никак нельзя под руку говорить!
   И он почтительно-злобно ожег его маленькими жгучими, полными ненависти глазами и стал собирать рассыпанный кусок.
   Иван Николаевич стоял, улыбался.
   Заветной мечтой метранпажа было открыть свою, хотя бы на первое время маленькую, типографию. Вел он аскетическую жизнь, откладывая каждую копейку, лишениями загоняя жену в гроб, работая по-лошадиному. Никто не знал, когда он спал. Был артист и художник своего дела и до того набил руку, что мог сам составлять номера. Чтоб заставить контору больше собой дорожить, душил рабочих, заводил среди них фискалов и, наконец, тайно убедил контору разбить рабочих на несколько групп, различно оплачивая их независимо от количества и качества труда. И рабочие раскололись, озлобляясь друг на друга.
   - Вви-ду... ду... ду-пло... ди-пло... ди-пло-ма-тиче-ских...- слышится напряженный шепот - шепот, который даже в этой густой, трудно колеблемой атмосфере разносится до дальних углов.
   Впиваясь, глядят в захватанную, испещренную беглым путаным почерком рукопись усталые глаза; напряженно бороздится влажными от пота складками лоб, на который свисают взмокшие пряди; все так же качается плоская, угловатая, облипшая потной рубашкой фигура; ни на минуту не прекращая, работает железным клювом черная птица, и пристально смотрит с улицы в окна озаренная синевой ночь.
   - Тьфу!.. Сам дьявол не разберет... С семи часов стоишь... не из железа!..- заикаясь от раздражения, стараясь покрыть короткие чиликающие звуки, выкрикивает небольшого роста с огромными, как рога, усами и бритым подбородком наборщик.- Ночь на дворе... Докуда же я буду возиться над ней?..
   - А кто ж тебе виноват? - слышится сквозь непрестанное чиликанье, сквозь сердито-мерное громыхание машины спокойный голос.
   - Кто? Ментр чего смотрит? Пусть в конторе скажет, редакции... редакц...
   - Ментр ни при чем...
   С преждевременно состарившимся лицом, с ввалившимися висками качается возле благообразный рабочий. Двое очков старой, заржавленной оправой въелись в переносицу.
   - Ментр ни при чем - что дадут, то и раздает... Контора тоже ни при чем - не ее дело, а редакции что - лишь бы статьи годились... Рукопись ему ясную подай!.. Да, может, он, господин сотрудник-то, в это самое время башку ломает, как ему быть с Китаем или государством каким или там про финансы и про Вильгельма, а вам рукопись ясную подай... о вас помнить!..
   Он замолчал, и вместо человеческого голоса носилось лишь упорное, неперестающее металлическое чиликанье, да из люка, тяжело дрожа, лилось грохотание.
   - Чудак вы! Кто виноват?.. Никто не виноват... никто!.. Это-то и страшно нашему брату - виноватого, нету...
   Большие усы сердито повернулись, точно желая посадить на рога говорившего.
   - Я потом зарабатываю кусок хлеба, а у меня изо рта рвут... То в час тридцать-сорок строк наберешь, а то, вот - такой оригинал, и пятнадцати не выгонишь... Рубля в день и нету, а на рубль-то я два дня семью кормлю... Им - хорошо: помотал пером,- пятишница. А наш брат дуйся... Утром темно придешь, ночью темно уйдешь; света божьего - его и не видишь...
   "Грр... грр..." - старается заглушить, тяжело накатываясь и откатываясь с шрифта, машина.
   "Чилик-члик-члик... чилик-члик-члик..." - торопливо носится, не отставая, в душной тяжелой атмосфере.
   - А уж ежели что, так виноваты мы, наборщики...- упрямо твердят двое очков, выбирая из кассы шрифт и боком приглядываясь к рукописи...- Виноваты, говорю, мы, потому не умеем так, чтобы не жрать, а каждый день обедаем, да чай пьем, да непременно, гляди, чтобы в сапогах, а не в опорках, да чтоб в пальте... Ну, а как такой-то оригинал попадется, тут уж, значит, день не пообедаешь... Привыкать надо, нечего кобениться, не принцы или короли саксонские...
   - Корректура!..- громогласно, с ноткой презрения возглашает испитой мальчишка, кладя на стол длинные, узкие оттиски, бегло испещренные на полях хвостиками, крючками, точками.
   А в неподвижной густой атмосфере, пронизанной лучисто-голубоватым сиянием, все носится ни на секунду не перестающее чиликание, видны мерные круговые взмахи рук, мелькающие черные пальцы, наклоненные, всклокоченные, мерно качающиеся головы, губы, напряженно шепчущие фразы рукописей, серые землистые лица, с ввалившимися щеками, влажно отсвечивающими медленно стекающим потом.
   В этом огромном, тусклом от духоты помещении все залито напряжением торопливого, усталого труда.
   - Семизоров, идите в контору! - прокричал, стараясь покрыть чиликанье, конторский мальчик, чистый и опрятный в противоположность черным от свинца наборщикам.
   - Зачем? - спросил Семизоров, не оставляя набора, глядя сквозь двое очков.
   - Управляющий велел.
   Мальчишка скрылся за дверью. Так же металлически чиликали торопливо ложившиеся по железным верстаткам свинцовые буквы, так же тесно стояли стойки и качались люди, и тускло сквозь занесенные свинцовой пылью окна глядело электричество уличных фонарей, но что-то, какой-то странный неуловимый след остался в наборной после ухода мальчишки.
   Семизоров докончил верстатку, снял с нее набор, приложил к колонке на стойке, спокойно снял одни очки, другие и, производя странное впечатление их отсутствием, точно у него отняли нос или вынули глаза, пригладил волосы и пошел в контору,
   - Меня звали?
   Потому, что все здесь были в белых воротничках, в ярко вычищенных штиблетах, с причесанными волосами, чисто выбритыми подбородками, они не ответили ему сразу.
   - Звали меня?
   - К управляющему,- мотнул головой один из конторщиков.
   Семизоров прошел в соседнюю комнату, остановился у двери с особенною смесью почтительности и сознания собственного достоинства.
   Управляющий, маленький, чисто выбритый человечек, в манжетах и воротничке, белизной которых недосягаемо отделялся от стоявшего перед ним человека, писал за столом, заваленным счетами, фактурами, конторскими книгами, образцами типографской бумаги, и в комнате с минуту слышен был только шелест пера да тиканье маятника.
   - А-а... Семизоров. Ну вот что,- говорил он, подходя к черному человеку, полуфамильярным, полуделовым тоном,- трудно, я слышал, вам работать... мм... вы вот что... вам отдохнуть необходимо... полечитесь, лягте в глазную лечебницу... прекрасный окулист...
   "Вот оно..."
   Семизорову стало мучительно холодно, как будто внутри все внезапно побелело и стало звонким и хрупким, как лед, и он не шевелился, боясь, чтоб оно не потрескалось и не рассыпалось на кусочки.
   - Мы вас ценим... мы вас чрезвычайно ценим... нам нужны опытные, знающие, честные работники; вот потому-то я и говорю-отдохните, полечитесь... Если будете в глазной, скажите, что из акционерной скоропечатни... меня там знают, все сделают для вас...
   Семизоров стоял. Хотелось спать - покоя, забвения, неподвижности... Всю жизнь он провел в городе. Давно, давно, мальчишкой, как-то попал верст за двадцать в деревню. Было тихо, неподвижно... Между камышами блестела вода. Не трепеща, стояли осокори... У самого берега от истомы, не тронутая косой, никла трава. И такая же трава, так же не тронутая косой и поникшая от истомы, глядела из воды с опрокинутого берега... В неуловимой глазом глубине ослепительно белели облака, и за облаками тонко сиявшее, голубое небо.
   Мальчик прыгал, и смеялся, и плакал, визжал от радости, катался по траве, потом задумался, прислушался к этой необыкновенной, никогда не испытанной тишине, присмирел, растянулся у воды, слушая тишину... Время потерялось...
   И теперь, через тридцать лет, Семизоров стоял, и перед ним между камышами блестела речка, и глядел опрокинутый в воде берег, и белели далеко внизу облака, и сияло сиянием праздника на недосягаемой глубине небо. Он жадно ловил эту испытанную когда-то тишину...
   - Правление постановило выдать вам не в зачет двухмесячный оклад... Так вот, отдохните, поправляйтесь...
   Все было ясно и просто, и не нужно было слов.
   Но как перед этим Семизоров слушал ненужные ему речи, так теперь он стал говорить ничего не могущие поправить слова:
   - Что же, Александр Семенович... как же так? ведь с мальчиков я у вас... тридцать лет...
   - Я говорю вам - мы вами чрезвычайно дорожим, высоко ценим вашу службу... Повторяю, правление само, по собственному почину, назначило вам двухмесячное жалованье...
   - Ведь это... на улицу с сумой?
   - Что вы!.. что вы!.. да разве мы вас увольняем? Я только говорю, вам отдохнуть, полечиться надо. А не хотите, оставайтесь... Мы рады, мы очень рады, мы ценим таких работников... Я только советую вам... Как отдохнете, поправитесь, милости просим опять к нам, для вас всегда место будет... Мы только советуем... ну, и двухмесячное жалованье...
   Семизоров провел рукой по лицу, как будто сметал паутину ненужной лжи человеческих отношений, как будто хотелось просто, не смягчая, взглянуть беспощадной правде в лицо.
   - Помирать надо, Александр Семеныч.
   Что-то дрогнуло в лице управляющего. Он забыл свои манжеты, свою квартиру в тысячу рублей, мягкую мебель, чисто выбритое лицо, забыл все, что отделяло его непереходимым расстоянием от стоявшего перед ним человека, и сказал совсем другим голосом... и переходя на "ты":
   - Голубчик... ты знаешь, я ведь сам служу... Распорядились... мне ведь и самому...
   Так несколько секунд стояли друг против друга два человека.
   - Так вот,- заговорил прежним тоном, разом чувствуя на себе манжеты, чистое белье, чистое лицо, управляющий,- отдохните, полечитесь, поправляйтесь...
   Когда Семизоров вернулся в наборную, подошел к своей стойке, спокойно надел одни очки, другие,- никто из наборщиков по странному чувству деликатности не спросил, зачем его звали, хотя никто не знал зачем.
   Все так же носилось чиликанье, все так же слышался напряженный шепот разбирающих рукописи, все так же качались усталые фигуры и резко и черно, ломаясь в углах, лежали тени.
   Когда пошабашили и наборщики радостно и торопливо, на ходу, засовывая руки в рукава, одевались, Семизоров сказал:
   - Братцы, айда в "Золотой Якорь".
   - Поставишь, что ль?
   - Да уж ладно.
   - Ребята, Шестиглаз угощает.
   - Магарычи, что ли? али прибавка?
   - Ну, да вам водка вкуснее не станет, с прибавки она или с убавки...
   Смеясь, балагуря, с чувством огромного облегчения сброшенного трудового дня, шли веселой гурьбой по ярко освещенной улице, свернули, прошли несколько переулков и стали подниматься по грязной лестнице гостиницы.
   Знакомо пахло селедкой, пригорелым маслом, чадом. Говор, звон посуды, свет от закопченных ламп, смешанный запах водки, пива и еды, густые, непроницаемые сизые волны табаку, и в них бесчисленные головы над столиками, заставленными бутылками, стаканами.
   Весело и шумно расположились за столами, и через десять минут у всех блестели глаза, все говорили, и мало кто слушал.
   - Ну, поскорее, полдюжины!
   - Что полдюжины, смотреть не на что,- дюжину!
   - Слушаюсь-с.
   - Я говорю, ребята, у нашего ментра тысячи две в банке лежит.
   - Искариот,- придет и на него время.
   - А я те говорю - у него своя типография будет. К нему же придешь, поклонишься.
   - Сдохну, не поклонюсь!..
   - Эй, молодец, десяток "Прогресса".
   - Люблю тебя, Шестиглаз, ей-богу, хошь ты и слепой черт...
   - Был конь, да изъездился! - говорил размякший Семизоров.- До чево жизнь она чудная... Нет, ей-богу... Помолчи, честной народ... ну, что галдишь?.. Наливай-ка... Собственно, в каком положении жизнь моя?.. Так, тьфу!.. Тридцать лет служил... мальчонком ведь меня в типографию отдали, вот в эту самую, в нашу... годов десяти... тут и кассы учился разбирать, и набору учился, всего видал... Оглянешься, аж жутко делается: тридцать годов, ведь это не тридцать шагов перейти... Ну, выпьем, братцы!..
   За множеством столов сидели, курили, тонули в сизых волнах. Молодцы в белых рубахах носились с подносами, уставленными посудой, водкой, пивом, закусками, торопливо-услужливо подавали, принимали. Гул, смутный, слепой и бессмысленный, гул сотни отдельных голосов, огромным клубком скатавшихся над головами людей, тяжело и дрожа переливался, волнуясь и заглушая отдельные слова, отдельные возгласы, крики. Было что-то свое в нем, ни на минуту не перестающем, ни на минуту не ослабляющем тяжелого напряжения, что-то неумолимое, стирающее все различия.
   - Э-э, братцы!.. главное в чем... потому, собственно, виноватого нету... Ну, кто виноват? Я, братцы, не виноват - старость пришла, износился, глаза не служат... Что же такого, ничего... ни-че-эго!.. Контора? Контора не виновата,- ей приказано... Что же, вон управляющий сегодня говорит... тоже ведь - человек, не из железа... стал говорить, а у самого голос осекся,- да... приказано... он что, служащий... хозяева, стало быть акционеры, правление виноваты, что ль?
   - А то не виноваты?! - низко и зло прозвучало за столом.
   - А то виноваты, что ль? Скажем, я износился, работник, да не тот - слепнуть стал. Могут они держать? Через год ты станешь слепнуть - или чахотка; тебя станут харчить; так это лет через пять нас, братцы, девать некуда будет: клячи, съедим всю скоропечатню; общество ухнет, ей-богу... а то нет?
   - Очень просто.
   - Да черт их съешь,- заговорил все тот же голос, низкий и злой.- Мне какое до них дело... Я работаю не покладая рук... силы, здоровье, все отдаю, а потом, как тряпку, меня - вон... Хорошо, не виноваты,- так ведь и я не виноват.
   Гул снова взмыл, переполнив помещение, и опять тонкий и высокий голос Семизорова стоял одиноко и резко, пытаясь выделиться, но нельзя было различить слов, и опять набежавшая тысячеустая волна поглотила, и мертво и тупо властный колыхался над людьми гул - без слов, без смысла...
  
   Ге-эй га-ало-чки чу-у-барочки
   Кру-у-ту го-ору... кры-ы-ыли...
  
   - "Прогрессу" коробку!..
   - А все оттого, что мы - бараны... Будет так - придет время - не будут люди одни возить, другие ездить... к тому идет...
   - Брехня!.. Не нужно, не ври!..- резко и злобно кричал Семизоров, и так пронзительно и тонко, что колыхавшийся гул не успел поглотить его крик, и все повернули к нему головы.- Ишь ты, не будут ездить... врешь!..
   - Да ты что?! что!.. в морду захотел!..
   - Бей!.. на!.. на, бей!!
   - Позвольте получить... Пожалуйте сдачи... Покорно благодарим...
   - ...не ври... дескать, хорошо тогда будет... дескать, ни слуг, ни господ - все одинаковы, все есть, пить будут свой хлеб, а не сидеть на чужой шее да не жиреть чужой кровью... врешь!! Не ври... что глаза-то народу отводить... вре-ешь!.. Я-то, я, Семен Поликарпыч Семизоров, по прозванию Шестиглаз... тридцать лет простоял над кассой... Моя-то жизнь как?.. ни в какую цену?.. ни в копеечку?.. а-а, то-то хорошо будут жить, честно, а от меня что останется?.. Я-то тут при чем окажусь?.. Не обманывай, не ври!..
   Он стукнул кулаком по зазвеневшему посудой столу.
   - Зараз жить хочу!.. вот сию минуту!
   Но клубившийся говор поглотил его спокойно и угрюмо, как всех. И на секунду снова, как среди разыгравшегося, волнующегося моря, мелькнул его голос:
   - А то внукам хорошо будет, чтоб ты лопнул!.. Вот оно мясо, кожа, все сгниет... слышь ты...
   - Да будет вам...
  
   О-о-ой, да-а-а-а... Ва-а-нька-а...
   Ма-а-а-ль-чи-ше-шеч-ка-а...
  
   - Господин, нельзя... потише... Этак все запоют...
   - Давай еще полдюжины...
   Хриплый, хмурый голос уже выбивался из колыхавшегося, клубившегося гула, с секунду борясь с наплывавшей волной.
   - Молчи!.. не вноси разврату... наш брат только тем и живет, что в будущем хорошо, внукам хорошо будет... одной надеждой только и дышим... молчи!..
   - А-а, молчать?! Я сдохнуть должен, молчать!..- И он злорадно, с красным лицом кричал: - Да и вам не видать... не видать, как своих ушей, хорошей жизни,- подохнете!.. Мне сейчас сдыхать, вам после, все одно... Внукам хорошо будет, чтоб они обтрескались!..
   - Сёма, миляга, дай поцелуемся... выпьем... Люблю я тебя, как...
   - Не скули...
   - Эй, человек!..
   - Братцы... братцы... милые мои... товарищи!..- Семизоров плакал пьяными слезами, целовался пьяными, мокрыми усами и крутил взмокшей, растрепанной пьяной головой.- Ухожу, братцы, товарищи, ухожу от вас... Не будет у вас Шестиглаз теперь в наборной качаться... износился, пора и честь знать...
   А говор колыхался над ними, слепой, равнодушный и темный...
  
   Как в тумане, с усилием горят в густой, спертой атмосфере электрические лампочки; неустанно носятся чиликающие металлические звуки; у стоек наклоненные фигуры с потными лицами; так же тускло смотрит в окна ночь; и зовет и манит вечно бегущая за ними жизнь. Напряженный, усталый труд заливает огромное помещение, и, сотрясая стены и покрывая все звуки, тяжко льется из люка грохот. Проходят дни и недели, как до этого проходили годы.
   За стойкой Шестиглаза качается новый молодой наборщик с таким же потным лицом, в такой же пропотелой рубахе, как и все, как будто он годы качается со всеми.
   О Шестиглазе не то что забыли, но этот непрерывный, усталый труд, залитый напряжением и ни на минуту не смолкающим свинцовым чиликаньем, точно тиной, заволакивает впечатления, и они бледнеют и тускнеют.
   Шестиглаз о себе напомнил.
   В наборную входит один из наборщиков, и сквозь темноту свинцовой пыли тускло пробивается бледность его лица. Он поднял руку и кричит. Должно быть, что-то особенное в его крике, потому что мгновенно смолкает чиликанье, головы поворачиваются, смотрят круглые, расширенные глаза, и хотя тяжко по-прежнему льется из люка грохот, сквозь него чудится страшная мертвая тишина.
   Он кричит:
   - Шестиглаз... повесился!
   Давимый мертвенной тишиной, смолкает грохот, и в наступившей огромной пустоте лишь слышится шелест человеческого дыхания.
   Отовсюду посыпалось:
   - Когда?.. Кто вам сказал?.. Не может быть!.. Что же это такое!.. Га-a! Вы были там?
   Его окружают. Из люка подымаются рабочие. Огромная человеческая машина на полном ходу расстроилась, остановилась, оборвались привычные звуки хода и чуждое, незнакомое, постороннее трепещет среди черных, занесенных свинцом стен.
   На стойку взбирается молодой наборщик. Губы трепещут, дергаются не то усмешкой, не то судорогой, и голос звенит:
   - Товарищи, за кем очередь?..
   Все молча, как прикованные, не отрывают от него глаз,
   - Он был между нами... толковал, а мы отделались грошовым сбором и на другой день забыли... Товарищи, его повесили... мы! - и не стереть нам нашего преступления.
   Голос его покрывает рев сотни людей:
   - Сто-ой!.. бросай работу... станови типографию!.. бастовать!.. Товарищи, выходи!..
   Мелькают шапки, рукава, пальто, сверкающие глаза. Черная толпа выливается, и двери, захлебываясь хриплым визгом, захлопываются за последним.
   Тишина. Неподвижная тишина.
   В этом странном безмолвии уродливо стоят стойки, валяются верстатки, чернеет рассыпанный шрифт, тускло глядят ничему не удивляющиеся окна. Беззвучен темным провалом разинутый люк, и немы на полувзмахе остановившиеся машины. Белеют ленты бесконечной бумаги.
   В неподвижной тишине все мертво, холодно, окоченело.
   Так же немо, холодно, мертво тянется потерявшее меру время.
   Боязливо-сторожко хрипит дверь. Входят люди, растерянные, бледные, с чистыми лицами, белыми воротничками, чистым, красивым, дорогим платьем.
   Они озираются, точно их поразила уродливая неподвижность мертвых вещей, и говорят сдержанными, глухими голосами, как будто в этих темных стенах - покойник.
   - Но как это вышло?.. Почему?..
   - Я сам ничего не понимаю... вдруг... внезапно... не предъявляя никаких требований...
   - Это вы виноваты, Александр Семеныч.
   - Я, помилуйте, я все меры...
   - Господин директор, необходимо сейчас же просить полицию, администрацию...
   - Ах, что мне полиция! Разве полиция возместит убытки?.. Ведь это провал, разорение!.. Что скажут акционеры!..
   Он хватается за голову, качается, и в волосах, как искры, сверкают на пальцах камни перстней.
  

НОЧНАЯ ПОЕЗДКА

  

I

  
   Вверху над городом темно, хоть глаз выколи. Внизу яркое сияние электрических фонарей упруго подымает нависающую со всех сторон тьму.
   Площадь пуста. По улицам тоже пусто. Стоит странная жуткая тишина после дневной сутолоки и грохота, и черные окна смотрят неподвижно и мертво, как незакрывшиеся спящие глаза.
   Смутны неподвижные силуэты городовых. Я вывожу из подъезда на мостовую беззвучно прыгающий велосипед.
   - Ну, куда вы в этакую темь? - говорит приятель, выходя за мной без шапки и с тревожным лицом.- Ведь двадцать пять верст... оберут вас за городом, а то и пристукнут. Оставайтесь-ка до утра, а утречком чудесно доедете.
   Я на минуту приостанавливаюсь. Ночь темна, и за городом всегда держат облаву босяки и хулиганы; но какой-то дразнящий бес неодолимо подмывает ринуться в эту жуткую темноту, и я сейчас же нахожу необходимый довод:
   - Да ведь ждут на даче... будут беспокоиться.
   И я сажусь в седло, велосипед послушно трогается, беззвучно прыгая по мостовой.
   - Прощайте!
   - Прощайте... счастливого пути!..- уже пропадая, слабо доносится сзади.
   Спящие дома, синие тени фонарей бегут назад. У велосипеда, изламываясь по мостовой, то короткая у самых колес, то узкая и длинная через всю улицу, уродливо и послушно бежит моя тень.
   Вот и одноэтажные глухие и темные домики, то и дело разрывающиеся темными пустырями. Сиротливо, чуть мерцают керосиновые фонари. Тени слились. Окраина.
   Чувствуется немощеная мягкая дорога, и велосипед бесшумно катится мимо отходящих назад последних темных строений.
   Густая черная темь сразу охватывает.
   Сзади голубоватое зарево, впереди - ровная непроницаемая чернота, заворожившая весь мир.
   Не видно ни дороги, ни поля. Не знаю, куда бежит велосипед, и только некоторое усилие, с которым нажимаю педали, говорит, что еду в гору.
   Знаю одно: могу заехать в овраг, наткнуться на железнодорожное полотно, забраться в совершенно противоположную сторону. Ухо жадно ловит смутный звон чуть гудящей в вышине проволоки, а глаз - неуловимые силуэты выступающих у самого велосипеда и сейчас же пропадающих телеграфных столбов.
   "Эй, смотрите, оберут, а то и пристукнут..." - зловеще слышатся напутственные слова.
   Ночной воздух, дотоле неподвижный и молчаливый, теперь несется в лицо; смутно мелькает дорога; характерный звук быстро катящихся тугих шин наполняет немое молчание темноты: "Вь-и-и-и... вьи-вьи-вьи!.."
   Тонкие нечеловеческие голоса впиваются в ухо, и иглы мгновенного страха остро разбегаются по всему телу.
   - А-а... так вот оно!.. оберут или прист...
   Вьи-и-и... вьи-вьи... вьи!..
   Нет, это не голоса, это - встречный воздух безумно свистит в раме, в спицах, в ушах.
   Ноги, подхваченные педалями, мотаются, как собачьи языки в жару. Вцепившись в руль, я судорожно держусь, низко согнувшись. Ночь несется на меня, по-прежнему неподвижная, слепая и темная.
   И вдруг жуткое, жгучее ощущение безумной езды пронизывает меня острой радостью.
   - Га-а-а!.. берегись!..
   Я забываю о грабежах и убийствах, о босяках, о том, что ночь также зловеще темна; мне хочется кричать, петь звонко и оглушительно.
   - Га-а-а!.. го-го-о-о!!
   Но бешеный бег срывает голос, как соломинку, и угрожающе нарастает до предела доведенный звук напряженных шин.
   Велосипед сломя голову несется куда-то под гору...
   Куда?
   Если на дороге повозка, лошадь или человек, я разобьюсь вдребезги.
   Все равно...
   - Го-го-го-о!..
   Во тьме внизу, как живой, загорелся огонек.
   Он не приближается, а растет, делается яснее, раздваивается, распадается на два. Должно быть, будка у железнодорожного переезда.
   "А что, если шлагбаум закрыт?"
   И как бы в подтверждение, откуда-то издалека, смутно, как комариное пение, тянется едва уловимый звук паровозного гудка.
   Но уже некогда раздумывать, невозможно остановиться, и, шумя расступающимся воздухом, проношусь, приникнув голово

Другие авторы
  • Александров Петр Акимович
  • Чешихин Всеволод Евграфович
  • Воскресенский Григорий Александрович
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Леру Гюг
  • Лернер Николай Осипович
  • Лунин Михаил Сергеевич
  • Черный Саша
  • Поповский Николай Никитич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Другие произведения
  • Чехов Антон Павлович - Алфавитный указатель Полного собрания рассказов и повестей
  • Илличевский Алексей Дамианович - Письма к Фуссу
  • Маяковский Владимир Владимирович - Лозунг-плакат (1924)
  • Григорьев Аполлон Александрович - Тарас Шевченко
  • Картер Ник - Привидение в доме умалишенных
  • Григорович Дмитрий Васильевич - Петербургские шарманщики
  • Решетников Федор Михайлович - Яшка
  • Эдельсон Евгений Николаевич - Несколько слов о современном состоянии и значении у нас эстетической критики
  • Дорошевич Влас Михайлович - Первая гимназия
  • Чириков Евгений Николаевич - На поруках
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 408 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа