Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Земли! Земли!

Короленко Владимир Галактионович - Земли! Земли!


1 2 3 4 5 6


Короленко В. Г.

Земли! Земли!

  
  
   Короленко В. Г. Земли! Земли!
   Мысли, воспоминания, картины.
   М.: Советский писатель, 1991.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

Содержание

Земли! Земли!

Мысли, воспоминания, картины

  
   I. Дорожная встреча
   II. История одной подпольной прокламации
   III. Легенда о царской милости
   IV. История одной книги
   V. Настроения интеллигенции. Народничество
   VI. Настроения интеллигенции. Марксизм
   VII. "Студент" на деревенском горизонте
   VIII. Прокламации в 1902 году
   IX. "Грабижка"
   X. Суд и закон
   XI. "Из-за чего вы хлопочете?"
   XII. Разговор с Толстым. Максимализм и государственность
   XIII. Постановления крестьянских сходов перед первой Думой
   XIV. Земельный вопрос поставлен в первой Думе. М. Я. Герценштейн
   XV. Впечатления крестьянских выборов
   XVI. Деревня посылает черносотенных депутатов
   XVII. Несколько мыслей о революции
   XVIII. На сельском сходе
   XIX. Маятник классовой мести
   XX. Заключение
  

Приложение

  
   Земли! Земли! Черновые варианты.....
  
   Комментарии
  
   Как возникают легенды
  

Вступление

   Главным вопросом революции, считал Короленко, был земельный вопрос. О бедственном положении крестьян он писал в 1893 году в книге "В голодный год", продолжением ее должны были стать очерки "Земли! Земли!", написанные в разгар революции и гражданской войны в 1917-1919 годах. В 1920 году Короленко пытался издать их в Харькове, но его попытка успехом не увенчалась. 28 декабря 1920 г. он писал И. П. Белоконскому:
   "...Я думал в благодарность за "Дань времени" прислать Вам вскоре свою новую работу: "Земли, земли!" Ее должен был издать Центросоюз, и значительная часть ее даже напечатана. И все-таки встретились "независящие обстоятельства", и книжка, по-видимому, света не увидит, и прислать ее я не могу. Какой знакомый мотив:
  
   "Пропала книга. Уж была
   Совсем готова, вдруг пропала!.."
  
   В 1921 году Короленко решает печатать очерки за границей и пишет к этому предполагаемому изданию предисловие.
   После смерти Короленко очерки "Земли! Земли!" были опубликованы в парижском журнале "Современные записки" (1922-1923, книги 11-14) и в московском "Голосе минувшего" (1922, NoNo 1-2), в последнем не полностью, без заключительных четырех глав. Публикация в "Голосе минувшего" заканчивалась примечанием редакции: "Последующие главы работы В. Г. Короленко озаглавлены "Несколько мыслей о революции". Печатание их мы пока откладываем". Это "пока" длится до сего дня.
   Отрывки из неопубликованных глав приведены в "Книге об отце" С. В. Короленко (Ижевск, 1968).
   В январе 1990 года в "Новом мире" нами был напечатан сокращенный текст очерков (опущены главы IV-VII).
   Полный текст очерков "Земли! Земли!" публикуется в настоящем издании по авторизованной машинописи, хранящейся в Отделе рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина под шифром: ф. 135/I, к. 17, No 1021. На первой странице ее рукой Короленко написано: "Земля Полный экз.". Машинопись на 129 страницах, последние 21 - на листах большого формата - без следов авторской правки. Кроме того, в том же картоне 17 под номерами 1022-1054 и в картоне 42, No 17, имеются черновые варианты разных глав очерков (автографы и машинописи). Некоторые из них даны в Приложениях.
   Сверку текста произвела М. И. Перпер.
  

Земли! Земли!

  

I

Дорожная встреча

  
   Это было в голодный 1891-2 год.
   Я работал тогда в Лукояновском уезде, Нижегородской губернии, где на деньги, пожертвованные читателями через газету "Русские Ведомости", мне удалось открыть в разных местах уезда 60 столовых для беднейших жителей, и мне приходилось от времени до времени объезжать эти столовые.
   Был пасмурный день ранней весны. Я ехал дорогой на изморенных лошадях сельской почты по раскисшему уже тракту. Поля были под снегом, но дорога почернела, и копыта лошадей шлепали и вязли в грязи... Над белыми полями висели низкие облака, стоял туман, чернели грузными пятнами перелески, носились и каркали вороны. Время было самое трудное. Куда не успели вовремя доставить хлеб, теперь уже было поздно доставлять его. А близилась Пасха.
   Мы обогнали четырех мужиков. Увязая по щиколотку и с трудом вытаскивая ноги то из грязи, то из снега, они шли обочинами дороги. Лукояновский уезд бедный, сапоги носят не все, и на встречных были липовые лапти... Я поздоровался, и мы на минуту все остановились у пустого ветряка.
   - Не ко мне ли,- подумал я.- Может быть, где-нибудь в моих столовых не хватило хлеба...
   Оказалось, что не ко мне. Мужики шли к становому...
   - Зачем?
   Один из них стащил с головы облезлую шапчонку и почесался с горестным видом.
   - Эх,- сказал он.- Беда, склёка... Вишь-ты, бумажки какие-то разосланы...
   - Какие бумажки?
   - А Бог знает. Неграмотные мы... А вот гляди ж ты.
   - Видите, ваше благородие,- вмешался сотский, с которым я был немного знаком.- Приказано настрого от начальства - как чуть... чтобы, значит, доставлять в стан.
   И он прибавил, как человек, "могущий понимать" такие дела:
   - Насчет, значит, смуты...
   Я понял. Это были прокламации. Какие-то "мужицкие доброхоты" разъясняли голодающим мужикам, отчего они голодают... Революционная интеллигенция пыталась закинуть голос в глухую деревню...
   Лукояновский уезд прославился в голодный год на всю Россию: кучка дворян и земских начальников совершенно не признавала голода и старалась даже отстранить от уезда правительственную помощь... И вот в этот наиболее голодающий и наиболее угнетенный уезд вдруг хлынуло множество писем из Москвы. Начальство, конечно, сейчас же обратило внимание на это внезапное оживление деревенской переписки и приняло по этому поводу свои меры. Представителям сельской администрации было приказано следить, чтобы получатели преступных писем, "не читая оных",- немедленно направлялись с ними к ближайшему уряднику. Урядник снаряжает старосту или сотского, и получателя письма, как бы под караулом, отправляют в стан для снятия допроса.
   - Беда... Склёка,- говорили мужики...- Озорничают какие-то, а мы, видишь, отдувайся...
   Из четырех мужиков, которых я обогнал тогда в пасмурный день голодной весны,- двое было сотских и двое получателей писем из разных деревень. Идти им приходилось более тридцати верст по грязной и трудной дороге. Устали, оголодали...
   Мы распрощались, и еще долго, оглядываясь, я видел эту темную кучку людей на широкой темной дороге. Они тяжело опирались на свои посошки, с трудом вытаскивая из грязи или снега ноги в промокших онучах. И, конечно, не благодарили своих неизвестных доброхотов.
   Помню, что и мне было досадно. Сколько теперь по таким же дорогам тянется таких же пешеходов, голодных, усталых, проклинающих неизвестных "озорников". Им, дескать, что: наставил черных значков на белой бумаге, наклеил семикопеечную марку, а из-за этого десятки и сотни людей тащутся в раздорожье, голодные, испуганные и несчастные.
   Спустился вечер. В туманных сумерках замелькали огоньки голодных деревень. Встречные мужики давно исчезли из вида, а я ехал далее, с большой печалью в сердце. Вся наша русская жизнь казалась мне такой же мерзлой землей под снегом, с низко нависшими тучами, с вороньем, каркающим над снегами. В это время я уже начал печатать в "Русских Ведомостях" статьи о "голодном годе". Я хотел рассказать о том, как среди земельного простора целым деревням "некуда выгнать курчонка", как этим пользуются, чтобы закабалять народ арендами порой хуже, чем прежде крепостным правом, как целые деревни вымирают от дурной болезни, как малая девочка в Лукоянове от нищеты и голода просила у матери, чтобы та "зарыла ее в земельку"... Удастся ли мне описать все это правдиво, пропустит ли цензура, и главное - кто будет читать эту книгу? До народа она, конечно, не дойдет. Мужик не покупает наших книг. Для него все мы, люди в городских сюртуках, представляемся на одно лицо: чиновниками. В лучших случаях - мы чиновники, которых "добрый царь" послал на выручку голодающему народу и которые работают по его приказу. Когда стало выясняться, что мы не чиновники и что благотворительные деньги составились из добровольных сборов через газеты и общественные учреждения, то в темной мужицкой среде пошла басня об Антихристе. Первым антихристом был объявлен Л. Н. Толстой, устроивший на собранные деньги много столовых. По этому поводу много злорадствовали в "Гражданине" и в "Московских Ведомостях".
   В той же книжке "В Голодный Год" мне приходилось описывать, как и меня лично встречали во многих местах робкими вздохами и упоминанием имени Христова, с ожиданием, что я от этого рассыплюсь прахом... И теперь, когда я вспоминаю об этом темном вечере с белыми снегами под туманом, об этой встрече с получателями "прокламаций", то мне кажется, точно в те годы вся русская земля была под глубокими не тающими и никогда не растающими снегами, под кровом безрассветной ночи общего невежества... Где-то стонут... Где-то кто-то кричит, стараясь разыскать дорогу... Откуда-то неясно откликаются... И голоса замирают в темноте... И опять все безмолвно, темно и глухо.
   Поздним вечером я приехал в село. А долго спустя после меня пришли и мужики с "прокламацией" к становому, усталые, голодные и покорные.
  

II

История одной подпольной прокламации

  
   Вскоре была обнаружена организация, разославшая по уезду прокламации "мужицких доброхотов". Был арестован в Москве Николай Михайлович Астырев и его знакомые, в том числе уроженец Нижегородской губернии, города Арзамаса Жевайкин.
   Я знал обоих.
   Николай Михайлович Астырев, уроженец Новгородской губернии, студент института инженеров путей сообщения, открывавшего виды на выгодную карьеру, бросил институт и пошел на службу в волостные писаря, чтобы ознакомиться с народной жизнью. Он напечатал в "Вестнике Европы" ряд очерков, обративших общее внимание и вышедших затем отдельною книгою под заглавием "В волостных писарях". Книга сразу доставила автору литературное имя правдивостью и талантливостью. В ней чувствовалось то, что тогда одушевляло многих интеллигентных людей: честное искание путей для ознакомления с народом и прямого служения ему. Астырев после этого работал в статистике, куда шло много людей, одушевленных такими же намерениями, сначала в Москве, а затем он заведовал статистическим бюро в Иркутске. Сибирь дала ему материал для новой книги: "На таежных прогалинах", где опять есть много наблюдательности и правды.
   Я удивился, узнав, что прокламация "доброхотов" написана Астыревым. Но это было несомненно так. После десятилетнего затишья, которое последовало за террористическим убийством Александра II, к началу 90-х годов стало вновь оживать революционное настроение в центрах и провинции. Существовало мнение, что и народ готов сделать те же выводы о непригодности всей правительственной системы, какие давно сделала интеллигенция. Вспоминаю один эпизод. Ко мне в Лукоянов явился из Нижнего Новгорода молодой адвокат H. H. Фрелих (впоследствии сосланный в Сибирь). Он привез из Нижнего деньги, собранные в пользу голодающих среди адвокатов. И первые его слова, когда он вошел ко мне, были:
   - Ну что, Владимир Галактионович,- скоро здесь начнется революция?
   Я только засмеялся. Я видел придавленное настроение темного и голодного народа, и меня удивляло впоследствии, что и Астырев, бывший волостной писарь, так трезво и правдиво описывавший народный быт, не догадался, что его прокламация вызовет в темной среде одну только "склёку" и досаду.
   В это время возникла организация, назвавшаяся "группой Народной Воли", к которой примкнул и Астырев. Он задумал связать движение городской интеллигенции и рабочих - с движением в народе и с этой целью предложил кружку написать ряд писем к крестьянам. Он успел написать только первое письмо, в котором простым и понятным языком объяснял крестьянам, что им нечего ждать от правительства, которое довело Россию до страшного голода, а следует искать связей с теми, кто думает о положении народа помимо правительства. Крестьянам надо входить в сношения с городскими рабочими и интеллигенцией. Астырев хотел вызвать доверие и интерес к этим "мужицким доброхотам" и к их движению.
   Мы видели, какое своеобразное "движение" в полицейские станы вызвала эта прокламация в Лукояновском уезде. Голодные, изнуренные мужики тащили "грамотки" к приставам, не добром поминая своих "доброхотов". А в это же время в городах происходили свои трагедии: организация быстро провалилась. Пошли аресты. Был арестован и Астырев. Он был болен сердечной болезнью. Уже при первом знакомстве меня поразило его бледное лицо, с нервным румянцем. В тюрьме он заболел, и выпустили его только затем, чтобы он умер на воле. Вышел он до такой степени слабым, что не мог поднять руки, чтобы поздороваться с навещавшими его знакомыми. Только большие глаза горели мыслью, и до последних дней появлялись его статьи в "Русских Ведомостях".
   3-го июня 1894 года он умер в лечебнице для хронических больных профессора Кожевникова. В газетах появились теплые некрологи. А там, в глухих деревнях Лукояновского уезда, никто даже не знал, кто такой Астырев и за что он умер. У Астырева осталась жена и двое или трое детей без всяких средств к жизни.
   У арестованного вместе с Астыревым Жевайкина жена тоже осталась без средств, и вдобавок двое детей умерли от дифтерита. Я видел эту бедную женщину. Молодая и красивая до того времени,- она на глазах хирела и старилась. Мужа на время отпустили, потом взяли опять и посадили в ту же тюрьму (называвшуюся "Кресты"). Осиротевшая жена уехала в Сибирь для работы по переселенческому делу. В начале июля 1894 года, около того времени, когда умер Астырев, в Нижний Новгород пришла телеграмма: "Известите родных. Мария Ивановна [Жевайкина] умерла". Об этом приходилось известить в тюрьме горячо любившего ее мужа... Я его после этого не видел.
   Это только одна из бесчисленных историй того времени, когда русская интеллигенция трудно, часто неумело и напрасно искала путей для проникновения в народ со своей мыслью... А деревня жила своей стихийной жизнью, и эти две струи, казалось, не могут слиться в одну. На одной стороне была мысль, оторванная от жизненного дела, питавшаяся иллюзиями... На другой - жизнь без мысли, полная лишений и страданий, накопляющая темную, беспросветную вражду.... Даже случаи простейшего общения между городской интеллигенцией и деревней на благотворительной почве встречали, с одной стороны, давление и преследование, с другой, порождали недоумение и догадки об Антихристе.
   Деревня целиком была тогда во власти фантастической самодержавной легенды.
  

III

Легенда о царской милости

  
   В журнале "Русское Богатство" в марте 1899 года была напечатана очень интересная статья, озаглавленная "Переселенец о Сибири". Статья эта была прислана из Каинского округа Томской губернии и писана крестьянином. Автор ее Иван Ефимов Беляков, человек хорошо грамотный и очень толковый. То, что он рассказывает своеобразным языком умного самоучки, тем любопытнее, что статья изображает взгляды не одной только темной крестьянской среды, но и более развитой части крестьянства того сравнительно недавнего времени.
   Беляков - переселенец. "Наше село Пушкино,- писал он (в 1898 году),- было крепостное господ Столыпиных, а раньше Мордвинова. Местоположение его прекрасное, с ровными поемными лугами и протекающими вдоль и поперек речками. Одна из них, Сивин, впадает в Мокшу, а сама Мокша в Оку у Саровском пустыни. Есть и леса с вековыми дубами и другим чернолесьем. От города Инсары наше село отстоит к северу на 25 верст, а от станции Инсары Московско-Казанской железной дороги всего лишь 4 версты. Одним словом,- говорит автор,- я бывал и видал много мест на запад, на юг и на север и нигде не находил такого прекрасного по природным условиям местоположения: леса казенные не далее 4-х верст, земля с хорошим черноземом; всякий хлеб, что ни посеешь, народится по ее плодородию и умеренному климату. Кто бы ни побывал в нашем селе из временно служащих, как-то: попы, управляющие, волостные писаря и последние подлецы кабатчики,- все они через месяц принимают вид здорового телосложения".
   Одним словом, свою родную сторону автор рисует настоящим земным раем. Почему же его жители переселились в Сибирь? Дело в том, что раем эта сторона была не для всех: иным пахарям жилось в ней много хуже, чем в других местах.
   Причину этого автор рисует следующим образом:
   "Когда наступил долгожданный день 19-е февраля 1861-го года, то есть свобода русскому народу от крепостной зависимости, и правительство хотело наделить землицей по 3 десятины на каждую ревизскую душу и 50 десятин строевого леса, то земли наши старые дураки на коленях выпросили лишь по 3/4 десятины, а от остальной просили Христом-Богом бурмистра и посредника их уволить. Бурмистр и посредник все силы употребляли, чтобы посадить пушкинцев на полном наделе, а пушкинцы думали, что если-де нас царь-батюшка отобрал у господ, то и землю, которая осталась за помещиками, тоже отберет и отдаст ее нам даром. Наш барин жил в то время в Москве и то и дело писал, чтобы старики взяли земельку... Наши господа были люди добрые, а бурмистр, наш односелец, клялся своими детьми, что-де вам, старым дуракам, желают добра, и, хоть крепостное право уже кончилось, многим задавал хорошую баню... Посредник до трех раз выходил к сходу с вопросом: "Отказываетесь ли от надела?" - "Отказываемся,- отвечали крестьяне.- Ваше благородие, пожалейте, посадите на дарственный надел". Посредник на это в ответ, закрывши актом лицо, неудержимо хохотал: "Чего эти глупцы просят!.."
   "И что же вышло из этого далеко знаемого богатого Села Пушкина после реформы?" - спрашивает автор. Надела крестьяне так и не приняли. А затем - "насел управляющий Иван Журавлев, крутого нрава, положил на землю цену в 28 рублей и до 45-ти рублей десятину", и пушкинцам пришлось напрасно с 1861 по 1886 год тягаться за ту же землю, от которой они отказывались, слезно умоляя на коленях посадить их на даровой надел.
   Оказалось, что и помещик, и мировой посредник, и односелец голова давали пушкинцам добрые советы. Вообще нужно заметить, что в то время в среде образованного общества у крестьян было много доброжелателей, а обе семьи, названные автором в качестве владельцев села Пушкино, были исстари проникнуты традициями просвещения. Семья Мордвиновых дала известных в истории XVIII и начала XIX века деятелей и писателей, один из Столыпиных был другом Лермонтова. Самое освобождение крестьян в шестидесятых годах без глубоких потрясений было плодом не одной только царской воли, но и сознательного стремления наиболее просвещенных слоев общества.
   Но народ не знал и не признавал этого. Господское просвещение казалось ему враждебным и чуждым. Между царем и народом он представлял себе лишь сплошную массу чиновников и помещиков, стремящихся заодно обмануть царя и всячески обездолить народ. Все образованные люди - в сюртуках ли или в мундирах - представлялись русскому крестьянству на одно лицо хитрыми врагами. Только цари рисовались природными и естественными доброжелателями народа. Они только и думают о народном благе, от них только и следует ждать облегчения. И вот, когда до обездоливших себя пушкинцев дошли сведения о правилах для переселенцев, они сразу истолковали это так: господа успели-таки испортить и извратить царскую милость, и свобода оказалась не полная, а крепостная зависимость осталась и в новых формах. Это оттого, что царь не может справиться с господами в Европейской России... Но в Сибири у него много собственных земель, а помещиков там нет вовсе. Кто успеет добраться до Сибири, тот окажется там лишь в милостивой царской воле. Там царь уже строит новые села, для чего из других земель нагнали плотников. Царь все уже приготовил. "Только идите, дети, на землю мою от господ... Я лучше, говорит, растворю один амбар с деньгами, а уж господам не дам опять крестьян. У меня в Сибири земли много. Солдатчества не буду требовать до третьего поколения, а о податях и помину в Сибири нет".
   В уме Белякова, который все это описывает, мелькали порой сомнения. Ему попадались книжки, в которых образованные люди писали о Сибири и о жизни переселенцев на новых местах. Читал он "чиновника Голубева, Марусинова. полковника Надарова о Южно-Усурийском крае",- но веры этим писаниям даже и он не давал. П. А. Голубев, как и Марусин (Швецов), были оба интеллигентные люди, не своей волей попавшие в Сибирь,- люди очень хорошие (я лично знал обоих). Но автору они казались просто господами, которые "не иначе, как посланы из господских детей, чтобы сконфузить Сибирь, чтобы народ не уезжал от помещиков".
   Многим еще памятно огромное, чисто стихийное движение переселенцев в Сибирь в восьмидесятых годах. Простодушных пахарей манила сказочная страна, где добрый царь ждет своих деток, чтобы окончательно осчастливить их. Царская легенда сияла впереди путеводной звездой, увлекая за собой десятки и сотни тысяч темных людей, веривших в эту легенду как в откровение. Несмотря на массу статей по переселенческому вопросу, на ряд корреспонденции, рассказов, картин, которыми образованные люди пытались осветить положение переселенцев в Сибири, целые тучи крестьян летели, как бабочки на огонь, в чудесную страну, где маяком светился перед их духовными взглядами образ доброго царя, зовущего своих детей в земной рай. Увлеченные легендой люди шли и гибли сотнями. Беляков очень простодушно рассказывает о разочарованиях, которыми сразу же встречала переселенцев Сибирь. "Была у нас одна старуха семидесяти лет... На родине она жила хорошо, даже содержала годовых работников. Проснулась она как-то ночью и увидела месяц, который ей показался совсем другим месяцем, а не какой она видела на родине: будто он ниже ходит, чуть-чуть за землю не задевает и тут же, не пройдя больше трех сажен, закатывается. И вот наутро она встала и говорит: "В Сибири и месяц-то другой, а не наш российский. Наш-то повыше ходит и закатывается в это время за барским двором. А этот как встал, так тут же опять ушел под землю. И как же мы тут будем жить?" И, долго не думая, заткнула сарафан к поясу и побрела обратно по дороге к Омску". Сын нагнал ее верст за десять и с помощью других насильно взвалил на телегу и повез дальше. Что ему было до месяца: впереди светился сияющий образ могущественного и добродетельного царя. Даже когда оказалось на месте, что никаких амбаров с золотом никто не отворял, даровых семян новоселы не получили, и осталась добрая половина даже без хлеба,- то и тогда сияющий образ царя не померк: это его опять скрыла господская туча.
   Славянофилы, как известно, разделяли и поддерживали эту народную мечту, и вообще у нее была своя философия не в одной России. Известно, как радужно смотрел на самодержавие английский историк-философ Карлейль. Мне самому пришлось встретить такой же взгляд у европейца. Я начинал свою литературную карьеру, когда меня посетил очень известный теперь чешский деятель - Крамарж. Он с большой горечью говорил о "конституционных" притеснениях чехов австрийцами и о том, что в самодержавной России борьба за свободу была бы легче. Я думал иначе и приводил факты: у нас всякая попытка борьбы за интересы народа подавляется крутыми мерами самовластия. У них борьба трудна, но возможна. У нас она совсем отсутствует, и в этом в значительной степени виновато романтическое представление народа о политических отношениях в обществе и вера в то, что одни цари могут дать ему настоящую волю. Крамарж с этим тогда не согласился.
   - Вера,- говорил он,- двигает горами. Народ ваш верит в своих царей. Конечно, самодержавие, не докончив реформы, свернуло на путь реакции, но это лишь временное недоразумение. И солнце порой скрывается за тучами. Они могут рассеяться. Все-таки самодержец освободил крестьян... Возможно опять что-нибудь великое в том же роде, и Россия сразу двинется вперед на целое столетие. Народ чувствует это в своей наивной вере в самодержавных царей.
   Мудрено ли, что наш народ-пахарь, невежественный, темный, удаленный от широкой общественной деятельности, "народ не политик", как говорили славянофилы, держался своего взгляда на протяжении почти полустолетия после освобождения. Мудрено ли, что он посылал тучи переселенцев на царские земли в Сибирь и целые рои "ходоков" в Петербург к царскому дворцу. Это движение "ходоков" было тоже огромно. Оно затихло только к началу нового столетия и нашло сочувственное отражение в литературе. Многие, вероятно, еще помнят маленький очерк Глеба Успенского (из серии "Наблюдения одного лентяя"). На улице появляется мужик и растерянно ищет чего-то. Когда его зазывают в комнату, то оказывается, что он ходок от мира насчет земли. Но объяснить в чем дело - не может. Туманно и с усилием он говорит что-то о том, что человек прах и земля тоже прах. "И ежели я, к примеру, пойду в землю, каким же родом с меня можно брать выкупные". У этого ходока, как видно, нет никаких представлений о законах, на которых основаны гражданские правоотношения. Он имеет дело только с самыми общими, может быть, возвышенными соображениями, которые, в свою очередь, не имеют связи с реальной жизнью современного общества, проникнутою идеями римского права. Мне пришлось во время моих ссыльных и иных скитаний не раз встречаться с такими "ходоками". Это были настоящие подвижники мирского дела. Они самоотверженно несли тяготу своего мира, но их рассказы о причинах ссылки и о тяжбах, за которые они пострадали, поражали детским непониманием самых простых вещей. Два брата Санниковы, например, которых я встретил в 70-х годах в ссылке в Вятской губернии, были вполне уверены, что их земли просто-напросто захватил в свою пользу сильный человек, министр, по фамилии Финляндцев, так как в спорном лесу были поставлены столбы с надписью М. Ф. (Министерство Финансов).
   Мир действительных отношений был крестьянам совершенно непонятен, и поэтому враждебен. Против этого непонятного мира они и выдвигали фантастическую идею "великого государя". "Это понятие (писал я в 90-х годах), обвеянное мечтательным обаянием, неопределенно, сказочно, смутно и... анархично. "Великий государь" этой сказки - прежде всего враг наличного государства, враг бар и чиновничества, и находится с ними в постоянной борьбе... Это таинственная безличная сила, которая может быть приведена в движение и тогда непременно заступится за мужиков... Дойти до нее трудно, но есть какие-то особенные слова, которые ее приводят в действие. И те слова, как волшебное заклинание, не всегда знают мудрейшие и ученые. Отставной солдат, бредущий на родину из Петербурга, порой просто неведомый прохожий кинут иной раз такое "вещее слово", и пойдет оно перекатываться от деревни к деревни, от мира к миру, как лесное эхо... И по дорогам к столице потянутся мирские ходоки, уверенные, что от проходящего человека они получили самую настоящую формулу заклинания..." {См. очерки "В пустынных местах", гл. "Лесные люди". (Все подстрочные примечания здесь и далее принадлежат В. Г. Короленко.)} А по селам и деревням надеются, пропускают сроки в судах, и все ждут, что оттуда, с высот власти, вдруг грянет желанное могучее слово.
   Пока народ питал свои надежды этой сказкой, в самодержавии не сказочном, а действительном происходил после короткого периода реформ важный поворот. Александр II когда-то назвал себя "первым из помещиков". И он подавал пример освобождения сверху. Но чувства его все-таки были гораздо ближе к помещикам, чем к крестьянам. Скоро он удалил от себя советников начала царствования и вместо них приблизил Валуевых, Толстых, Победоносцевых. Они убедили его, что для крестьян сделано слишком много, а дворянство, наоборот, несправедливо обижено реформой. Великое движение страны, неудержимо двинувшейся вперед, было остановлено на всех путях. Права и влияние "обиженного сословия" восстанавлялись, на поддержание естественно падающего дворянского землевладения тратились огромные государственные средства, власть дворянства над "всесословным" земством искусственно поддерживалась мерами администрации, литература прижималась, всякое стремление к общественной деятельности среди разночинного общества, а порой даже среди наиболее просвещенных дворян - подавлялось в корне. Так шли дела при Александре II и Александре III. Они остановили также развитие земельной реформы, не думая даже исправить такие явные ошибки, сделанные по темноте, как ошибка пушкинцев. И много по лицу всей русской земли явилось таких же обездоленных сел и деревень.
   А народ по-прежнему верил в самодержавную сказку, считал образованное общество сплошь враждебным себе и готов был подавить всякое его движение против самодержавия.
   При таких условиях я встретил на раздорожье лукояновских мужиков, покорно несших к становому астыревскую прокламацию о "мужицких доброхотах".

IV

История одной книги

  
   Закон всякой жизни, в том числе и общественной,- движение. Застой ведет к разложению и смерти. Застой в земледельческой стране, как наша, прежде всего отражается на земле.
   С освобождением крестьян голодовки, довольно частые при крепостном праве, казалось бы, не должны повторяться. Но они появились вновь,- сначала лишь частичные, потом все шире и чаще. В 1873 году от сильного голода страдала левая сторона Поволжья (Самаро-Оренбургская). В 1884 году голод захватил Казанскую губернию. Люди питались лебедой, ели даже кору и о бедствии много говорили. Некоторые исследователи и экономисты предсказывали, что бедствие будет повторяться. И действительно, в 1891 году памятный голод поразил сразу все среднее Поволжье.
   Самодержавное правительство отнеслось к бедствию довольно беззаботно. Сначала оно просто пыталось отрицать его. Газетам запрещено было употреблять самое слово голод. Цензоры всюду заменяли его словами "недород хлебов". Это подавало повод к курьезам. В одну поволжскую газету была отдана статья: "Физиологические последствия голода". Цензор выполнил требования циркуляра, и статья появилась под заглавием: "Физиологические последствия недорода хлебов".
   В то время я жил в Нижнем Новгороде, и Нижегородская губерния была одна из голодающих. Я решил побывать на местах, присмотреться к бедствию и написать ряд статей о голоде. Приступая к этим очеркам "Голодного Года", я имел в виду не только привлекать пожертвования в пользу голодающих, но еще поставить перед обществoм, а может быть и перед правительством, картину земельной неурядицы и нищеты земледельческого населения на лучших землях. Голод 1891 года во всякой другой стране вызвал бы огромное движение и пересмотр общего положения государства. Заговорили бы в парламентах, вероятно, сменились бы министры... У нас о парламентах тогда еще не было и слуху. Печать оставалась единственным скромным средством общественного воздействия.
   Задача при наших порядках была нелегкая. Земледельческое население покорно и тупо несло свою долю, а правительство заботилось только о том, чтобы "агитаторы из городов" не попытались разбудить его от дремоты. Я был на плохом счету, а неблагонадежным людям нелегко было даже проникнуть в голодающие местности. Губернатор Баранов, тогда ко мне довольно благожелательный,- предупреждал меня, что я рискую доносами и высылкой, а когда я настоял на своем желании - то он вынужден был все-таки послать за мной специального соглядатая.
   Затем нужно было провести эти очерки через цензурные затруднения. Сначала они печатались в "Русских Ведомостях" с некоторыми невольными выкидками. Потом ежемесячный журнал "Русское Богатство" решил перепечатать их из газеты, чтобы дать их в более цельном, менее разбросанном и значительно дополненном виде. Журнал был подцензурный, но цензура мягче относилась к перепечаткам, особенно из московских изданий... Воспользовавшись этим, я стал в первоначальный текст "Русских Ведомостей" вставлять дополнения, которые цензор пропускал подряд, не замечая, что это позднейшие вставки. Наконец, то, что окончательно задерживалось петербургской цензурой, я проводил в других журналах (некоторые главы прошли в "Русской Мысли").
   Вот к каким хитростям приходилось прибегать русскому писателю, который тридцать лет спустя после освобождения крестьян, хотел в самой скромной форме говорить в печати о невозможном положении земледельческого народа. В своих очерках я описывал лишь то, что видел. А видел я ужасные вещи, и самое страшное то, что к этим ужасам привыкали. Лукояновские земские начальники, которые воевали не с голодом, а с попытками кормления голодных, доказывали между прочим, что никакого голода в сущности нет. А если есть голодный тиф, то,- говорили они,- ведь "это у нас всегда". И это была страшная правда: ни голод, ни голодный тиф не выводились в уезде в самые урожайные годы... Были целые деревни, у которых хлеба хватало только до середины зимы. А с января приходилось нищенствовать. Во многих местах после того, как я кончал списки голодных, которых мы принимали в столовые, мужики окружали меня и говорили:
   - А кто же поможет нам?.. Посмотрите на нас: нетто мы жители? Какие мы жители?
   "Трудно представить себе,- писал я тогда,- впечатление этих слов "какие мы жители", когда целая деревня говорит это о себе... Уничижение, потупленные глаза, стыд собственного существования... В одной деревне (Дубровке) у меня потребовали писать в столовую всех подряд...
   - Все мы ровны, все нищие... Какие мы жители!.. Земли у нас по пяти сажен на душу.
   В некоторых местах составление списков для даровых столовых производило впечатление какого-то страшного кошмара. В словах, которыми характеризовалась бедность, было что-то жгуче-жестокое, устрашающее, отчаянное... "Не дышим... Розорвало от травы... Все помираем!.."
   В темных курных избах с низкими потолками стлался сизый нездоровый пар и стоял гул озлобленных, жестоких определений. Нищие силой проталкивались к моему столу. "Жители", хозяева отталкивали нищих... "Мы хуже вас... Вы хоть просить привыкли..." Бабы беспомощно плакали. Я с какой-то внутренней дрожью замечал себя в положении человека, дразнящего эту толпу напрасными, жалкими подачками для нищих, тогда как все население иных деревень было сплошь все на положении нищих. Порой прорывались озлобленные вопросы:
   - Ты что это пишешь? Кто еще такой приехал? Откуда взялся?
   Голова начинала кружиться... Признаюсь, была минута, например, в деревне Пралевке, когда у меня рождался вопрос: выйду ли я, выйдем ли мы все из этой темной избы?.. Или все ринутся и на меня, и друг на друга в общую свалку?..
   Это, конечно, было лишь в некоторых местах, совершенно обделенных землею. По большей части это были так называемые четвертинки или дарственники, не согласившиеся во время освобождения крестьян принять выкупные наделы. Рассказанная выше история пушкинцев повторялась во многих местах, по всему лицу темной России, верившей только в царя. В деревне Дубровке мне показали седого лохматого старика, одного из тех, которые "при выкупе" обездолили Дубровку, не приняв надела. Тут в точности повторялась рассказанная Беляковым история. В Нижнем Новгороде во время освобождения был губернатором Муравьев, декабрист, бывший политический ссыльный, человек истинно доброжелательный к мужикам. Он лично выезжал в Дубровку, уговаривал мужиков взять надел. Об этом и рассказывал этот старик.
   - Нечего сказать: правду он говорил тогда,- "Что вы, говорит, мужики. Опомнитесь... Берите надел"... Мы не верили... Потом осердился (человек был крутой) и даже принялся сечь...
   Но дубровцы уперлись... По всей мужицкой Руси носились сказочные слухи... "Зачем платить за землю? Что господа станут делать с землей? Без крепостных они и сами бросят землю и уедут за границу. А царь отдаст землю мужикам и без выкупных платежей". Но господа не уехали, и над упрямцами нависло опять крепостное право. Помещичья земля сомкнулась вокруг деревни, подошла к самой околице: "Курицу некуда выгнать, сохе негде повернуться"... И вот, в то время, как в других деревнях и селах рабочим одна плата, "вольная",- для дубровца существует другая, хотя дубровец работает рядом... Землю дубровец арендует дорого, самую плохую, истощенную... Когда на полях уже созрел хлеб, я видел эти поля. По одну сторону дороги моталось на ниве что-то тощее и жалкое, о чем говорят: "Колос от колосу не слышно голосу", а рядом наливался буйный экономический хлеб...
   - И ведь одни руки работали,- говорили мне дубровцы... Дело в том, что им по дорогой цене сдавали только самую плохую, выпаханную землю.
   Таких четвертников или дарственников было много по всей России и на Украине. Все это порождало слепую, темную, но по существу справедливую вражду...
   - Кабы не Владычица,- говорил мне на дороге к Понетаевскому монастырю встречный местный мужик,- мы бы этот монастырь с четырех концов запалили. Владычицу обидеть боимся.
   Оказалось, что монастырь владел землями, отделившими полосой деревню от реки, и монахини, пользуясь этим истинно "безвыходным" положением, наложили на мужиков тяжелые повинности за простое право прогона скота к водопою...
   - Кто же, ваше благородие, поможет нам, прочим жителям? - то и дело спрашивали у меня мужики, когда я кончал составление списков для столовых. Мне приходилось отвечать, что я не "высокородие", никакой власти не имею и в начальниках не числюсь... Но у меня была надежда, что, когда мне удастся огласить все это, когда я громко на всю Россию расскажу об этих дубровцах, пралевцах и петровцах, о том, как они стали "нежителями", как "дурная боль" уничтожает целые деревни, то, быть может, мои статьи смогут оказать хоть некоторое влияние на судьбу этих Дубровок, поставив ребром вопрос о необходимости земельной реформы, хотя вначале самой скромной.
   Русский писатель - большой оптимист, а я тоже русский и писатель. Если мне удастся - думал я - обратить внимание хотя бы на эти пределы народного бедствия, на этих "нежителей", если удастся показать, как они остаются до сих пор в прежней крепостной зависимости и к какому справедливому озлоблению это подает повод, то, быть может, начнется некоторое движение в стоячей воде и наконец приступят хоть к этому маленькому уголку реформы... Об ней заговорит литература, ученые общества... Лиха беда начать. В этом деле все так связано одно с другим, что стоит нарушить этот запрет, эту печать невольного молчания, тяготеющего над вопросами земли,- и необходимость серьезной земельной реформы выступит сразу во всем объеме...
   В июле месяце 1893 года я напечатал в "Русском Богатстве" последние заключительные главы "Голодного Года", и мы решили издать его отдельной книгой. Книга была набрана. Но вдруг над нею нависла цензурная гроза...
   В Воронеже был вице-губернатором некто Позняк. Покойный писатель Эртель писал мне, что этот вице-губернатор, присутствуя на вечере в пользу голодающих, на котором читались выдержки из моего "Голодного Года", пришел в ужас и с трудом поверил, что все это напечатано в легальной газете. И случилось так, что этот же Позняк был вскоре назначен членом Главного управления по делам печати. Одним из первых его дел по вступлении в новую должность была большая докладная записка, составлявшая донос одновременно на меня и на цензурное ведомство, допустившее печатание моих очерков.
   "В июльской книжке журнала "Русское Богатство",- писал он,- появились заключительные главы статьи г-на Короленко "В Голодный Год"... Автор задался целью воспроизвести в подробностях печальную картину равнодушия, непредусмотрительности и нерадения, которыми-де грешили многие местные, как земские, так и правительственные, деятели - особенно последние в лице земских начальников,- при выяснении степени нужды пострадавшего от неурожая населения, и кстати отметить спасительное значение "добровольцев благотворительности", явившихся на помощь народу помимо всяких требований и предписаний"...
   Надо заметить, что в моей книге я, наоборот, указывал настойчиво и много раз ничтожное значение нашей благотворительности там, где государственная помощь отсутствует или направлена ложно. Так же бесцеремонно Позняк приписывал мне многое, чего я не писал, например, будто власти во время освобождения "насильно принуждали крестьян к принятию так называемых нищенских наделов". И тут я говорил как раз обратное: нижегородский губернатор Муравьев убеждал дубровцев к принятию полного надела, как и мировой судья пушкинцев. Я не стану дальше отмечать эти "ошибки" цензора, тем более что главную сущность моей книги и мои намерения Позняк все-таки передал довольно верно.
   "Основная мысль автора,- продолжает он,- последовательное обнищание крестьянства вследствие недостаточности наделов, настоятельно-де требующих правительственных мероприятий. По мнению г-на Короленко, "освобождение крестьян представляет картину, набросанную широкою и мастерскою кистью, но к ней придется еще вернуться... "Малый надел", "даровой" и "нищенский" наделы - какие это знакомые, какие избитые термины по всему лицу нашего обширного, богатого простором отечества. Они-то и составляют почву, на которой сложилась жизнь Малиновки, которую я посетил в тот же день, и Пралевки, и Логиновки, и Казаковки и многих других деревень в уезде, в губернии, по всей России... От чего бы это ни происходило, но все же это пятна, портящие картину (освобождения), к которой несомненно придется еще вернуться не для одной только ретуши, но и для более смелых поправок в самой перспективе... И кому это нужно? Во всяком случае не обществу, не государству. О, если бы печать могла и эти скорбные вопли Дубровок поставить в ряду практически неотложных вопросов, выдвинутых голодным годом"...
   Я имею некоторое основание считать, что выступление Позняка было не случайно и не единолично. Одно время взгляды всех мужиконенавистников обратились к дальнему Лукояновскому уезду, где кучка дворян выступила с необыкновенною откровенностью против помощи голодающему крестьянству. "Гражданин" и "Московские Ведомости" предложили им свои страницы, а иногда и свои бойкие перья. Писали инсинуации и глухие доносы о крамоле. Но замечательно, что при этом ни разу не было попытки опровергнуть приводимые мною факты и цифры. Не упоминали даже моей фамилии. Я приписываю это тому обстоятельству, что в моей работе я пользовался, между прочим, указаниями и советами Николая Федоровича Анненского, заведовавшего тогда нижегородской земской статистикой. Один раз, с благословения губернатора Баранова, была сделана попытка нападения на данные этой статистики, но Анненский отразил их с таким блеском и силой, что после этого не только Баранов, но и сам защитни

Другие авторы
  • Аксаков Николай Петрович
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Белоголовый Николай Андреевич
  • Кроль Николай Иванович
  • Богданов Модест Николаевич
  • Червинский Федор Алексеевич
  • Есенин Сергей Александрович
  • Чернов Виктор Михайлович
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Лебедев Владимир Петрович
  • Другие произведения
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Венгерова З. А.: биографическая справка
  • Аскольдов С. - О пустынниках Кавказа
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Памяти Г. Успенского
  • Кандинский Василий Васильевич - Письмо из Мюнхена
  • Бунин Иван Алексеевич - Песня о Гоце
  • Бестужев Николай Александрович - Шлиссельбургская станция
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Петр Великий в морском походе из Петербурга к Выборгу 1710 года
  • Есенин Сергей Александрович - Дарственная надпись Нечаеву Е. Е.
  • Крылов Александр Абрамович - Стихотворения
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Об искусственном прободении penis'a у даяков на Борнео
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 778 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа