Главная » Книги

Беляев Александр Петрович - Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. Часть 2

Беляев Александр Петрович - Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7

   А. П. Беляев

Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном

Часть II

  
   Содержание:
   Вместо предисловия
   Глава I. Ставрополь
   Глава II. Возвращение на родину. Самара
   Глава III. Поездка к родным
   Глава IV. Возвращение в Самару
   Глава V
   Глава VI
   Глава VII
   Глава VIII
   Глава IX. Первое плавание нашего парохода "Самара"
   Глава X. Первый опыт управления имением
   Глава XI. Женитьба
   Глава XII. Переезде имение Л.К. Нарышкина
   Глава XIII
   Глава XIV. Женитьба вторым браком
   Глава XV Поездка в Петербург
   Глава XVI. Возвращение из Петербурга
   Глава XVII. 19 февраля. Освобождение крестьян
  
  
  

Вместо предисловия

   Приступая к изданию второй части моих воспоминаний о пережитом и перечувствованном, я, прежде всего, считаю своим долгом засвидетельствовать мою искреннюю и глубокую благодарность тем из газет и журналов, которые отнеслись снисходительно, а иные и симпатично, к моему слабому труду. Но те критические отзывы, какие появились в журнале, впрочем, уже прекратившемся, а потому мною и не называемом, я не могу признать за дельные и беспристрастные, так как они пропитаны какою-то желчью и желанием смешать меня с грязью.
   Кто пишет воспоминания о пережитом и перечувствованном, тот, конечно, должен говорить о людях, с которыми он жил или которых встречал, и особенно о тех, которые привлекали его взор и пленяли сердце красотой наружной и внутренней, которые возбуждали его симпатию и его уважение качествами ума и сердца, кто поддерживал и утешал во дни скорби. Поэтому-то я посвятил первую главу памяти моих родителей как представителей в человечестве добра, правоты, идеальной честности и долга - качеств, нечасто встречающихся в мире, всегда отрадных для людей добра и достойных не только уважения, но и подражания.
   Что касается моих религиозных чувств и убеждений, над которыми он (критик) так остро глумится, то я скажу, что в минувшее время, когда вера в Бога была жива и в образованных и даже ученых людях, когда ее не стыдились и громко исповедовали, я бы, как христианин, и не выставлял их, считая это за фарисейство; но в наше время, полное равнодушия к вере, а также полного забвения того, что, по слову Спасителя, "едино на потребу человеку, здесь живущему, одно мгновение пред вечностью, а там бесконечно"; в наше время, говорю, для верующего христианина предлежит настоятельный, священный долг открыто исповедовать веру, несмотря на то, что неверующие или отступники от христианства провозгласят это пошлым, лицемерным, пропитанным постным маслом и ладаном.
   Далее, если я в своих воспоминаниях свидетельствую о своем отречении от своих прежних революционных стремлений, которым был фантастически предан, то это то отречение от кровавых переворотов, в которых уже были пролиты потоки крови, которые осиротили тысячи семейств и побудили меня поспешить заявить это отречение гласно, чтобы все знали, что я последовал единой непреложной Божественной истине, повелевающей сопротивляться злу и неправде пассивно, с пожертвованием собой, а не тысячами братии наших, не уполномочивших нас на это, - но от желания свободных учреждений для моего Отечества, от желания личных и общественных прав ему, свободы слова и мысли в границах закона нравственного и Божественного я никогда и нигде не отрекался.
   Соглашаюсь с критиком угасшего журнала, что воспоминания мои не имеют ни литературного, ни исторического достоинства и для иных не будут интересны, но для многих же других, может быть, и будут. Ведь и история составляется из суммы добродетелей, пороков и заблуждений людей; из их общественной и частной жизни, их взаимных отношений, из их нравов, обычаев, образа жизни; даже костюмы, наружное и внутреннее устройство жилищ входит в ее область. Не тому же ли служат записки, мемуары, летописи, различные воспоминания и прочее, и чем более будет этого материала, тем легче и вернее будет будущему историку понять описываемую эпоху.
   В ныне помещаемой на страницах "Русской старины" второй части моих воспоминаний я описываю наше возвращение на родину после 21 года ссылки сначала в Сибирь, потом на Кавказ; передаю впечатления, произведенные на нас новой средой, нас приютившей; передаю заметки о людях, переживших время, наше удаление от них и сохранивших свою дружбу и свои симпатии к нам, провозгласившим новые идеи в русском обществе. Хотя эти новые идеи провозглашены беззаконным и кровавым путем, но все же, в глубине души, мы стояли за угнетенное человечество и за его свободу. Эта встреча и эти симпатии к нам уже показывают, что русское интеллигентное общество в течение этих 20 лет много возросло в нравственном и умственном развитии. Оно не одобряло и порицало кровавые и революционные средства, нами избранные, но сознавало правду идеи, нами руководившей, которая вскоре была возвещена человечеству и с высоты Престола (19 февраля 1861 года). Потому-то дорого ценило общество наши страдания и щедро вознаградило оно нас, принимая в свою среду не со снисхождением, а даже с гордостью и уважением.
   Затем я продолжаю, где это оказывается уместным, исповедовать, прославлять Бога и православную веру Христову, невзирая на порицания прекратившегося журнала, восхвалять прекрасные чувства и деяния, какие встречал и в этой половине моей жизни, уверенный, что добрым, благородным сердцам отрадно будет видеть, что еще много есть прекрасного в мире, и отрешиться хотя на минуту от действительности неприглядной, а иногда и возмутительной!

А.П. Беляев

Часть II

Глава I. Ставрополь

   Прежде, нежели описывать возвращение на родину, я расскажу один случай из нашей кавказской жизни, вследствие чего мы вовсе едва не остались на Кавказе. Мы так полюбили Кавказ, его чудную природу, климат, людей, его простоту жизни, что мечтали купить небольшой кусок земли, заняться хозяйством, устроить жилище со всеми предосторожностями того воинственного времени, как строятся кавказские землевладельцы: с высокой оградой, сторожевой башней с бойницами, нечто вроде плацгауза, чтоб можно было защититься в случае нападения бродячих хищников, что тогда случалось довольно часто. Конечно, это была мечта романтического воображения, но мечта эта была близка к осуществлению.
   Олимпиада Ивановна Венеровская с сестрой покойного ее мужа, Верой Ивановной Власевой, и сыном своим, моим учеником, пригласила меня проводить их в Ставрополь, куда она ехала со своей родственницей, муж которой служил дежурным штаб-офицером в войсках правого фланга кавказской линии. Мы ехали в коляске на ее лошадях до Моздока, но как мы выехали после обеда, то, приехав к последней перед Моздоком станице Стодеревская, она просила станичного начальника дать ей конвой, так как время было к вечеру. Он распорядился о назначении 4 казаков, а пока они снаряжались, мы решились ехать, полагая, что казаки сейчас же догонят коляску. Проехали версту, потом другую, третью, совсем уже стемнело, а казаков все нет. Некоторое беспокойство уже начинало овладевать дамами, да и я не совсем был покоен; воображение рисовало уже нам хищников, бросающихся на коляску, как это еще недавно было с семейством богатого армянина Чиханова: выстрелы, некоторая борьба (так как за моих дам я, конечно, был готов умереть, но все же силы были бы неравны) и затем плен, для благородных дам в тысячу раз ужаснейший смерти. Олимпиада Ивановна и Вера Антоновна, достойные питомицы Кавказа, вынули из-за поясов свои кинжалы, чтоб в случае нападения скорее заколоть себя, нежели отдаться в плен. Жена и сестра героя Венеровского не могли допустить и мысли о таком позоре. Я был в черкеске и с кинжалом, со мной была шашка покойного мужа Олимпиады Ивановны, которую она мне подарила; но, благодарение Господу, ничего подобного нападению не случилось, хотя мы действительно услыхали конский топот скачущих, но то были наши конвойные. Несмотря, однако ж, на конвой, мы поехали верхней дорогой, хотя нижняя, идущая лесами, была гораздо ближе.
   В Моздок мы приехали уже ночью. Остановились ночевать у знакомых наших дам. Подали чай, потом ужин; мы долго проговорили и разошлись спать. Из Моздока выехали рано утром. Почтовые лошади содержались тогда казаками, были отличные, и мы скоро приехали в Георгиевск, где были родные моих спутниц и где мы пробыли день. В Ставрополе дамы мои остановились у родных, где и я, познакомившись, пробыл тот день, а потом переехал к полковнику Иллариону Ивановичу Жукову, старшему брату зятя моего.
   Он был управляющим военно-комиссариатской комиссии, и я бывал у него прежде, командируемый от полка за материалами, а иногда и за суммами для полка. Полковой командир наш знал, что управляющий нам близкий родственник, и потому доставлял нам от времени до времени командировки, которые были полезны для полка по скорейшему удовлетворению требований, так как я имел дело прямо с управляющим.
   Илларион Иванович жил в своем доме, который он купил и устроил по своему вкусу, а он в высшей степени обладал прекрасным вкусом и большим умением выделать и устраивать прочно, покойно и изящно. Все в его доме было отлично. Дом выходил на улицу; двор же, превосходно вымощенный, разделялся на две половины: одна служила для подъезда экипажей, другая состояла из купы тенистых белых акаций. Двор этот ограничивался каменным солидным двухэтажным флигелем, где внизу одна половина занята была роскошной конюшней, а над ней была комната для кучеров с семействами. Другая же половина нижнего этажа была занята прачечной со всеми возможными приспособлениями. Ворота со сводом разделяли две половины дома, и верхний этаж правой стороны занимали трое его сыновей; там и мне была отведена комната. При выходе из ворот, во всю ширину флигеля, был черный двор, огражденный каменной стеной, где были сложены дрова, вешалось белье и стояло все то, что не должно быть на виду. В конюшне же было отделение для коров со стойлами. Сквозь ворота этого флигеля выходили в прекрасный сад, в середине которого возвышался двухэтажный флигель прекрасной архитектуры с террасами и балконами. Последнее время там жила молодая чета - старшая дочь Жукова Ольга Илларионовна с мужем, майором фон дер Остен-Сакеном. Сбоку этого сада были устроены две китайские башни, между которыми были проволочные сети, где в заключении содержались куры и индейки, чтобы не вырывали и не портили цветников и не пачкали сада. Эта остроумная выдумка показывает, что у Иллариона Ивановича все было придумано и ничего не упущено. Поэтому я и описал подробно этот дом как образец порядка, вкуса и удобства.
   Дом Иллариона Ивановича был, как говорят, полная чаша. В прежние наши посещения все три дочери его были девицами, очень молоденькими красавицами. Старшая если не была красавицей лицом, то была очень мила, умна и грациозна. Вторая, Екатерина, была лет 14, но она и тогда уже обещала с возрастом расцвести в полную красавицу. Третья, Елизавета, была девочкой-красавицей лет десяти, не по летам умная и развитая; она, кажется, была любимицей родителей, которые, впрочем, со всеми детьми, как с сыновьями, так и с дочерьми, были чрезвычайно нежны.
   Старшая дочь от первого брака, Ольга Илларионовна, как я сказал, в последний приезд мой была замужем за майором Сакеном и, скажу в утешение молодым, еще бездетным, супругам, родила дочь через 13 лет замужества, правда, единственную, воспитала, счастливо выдала замуж, но недолго наслаждалась счастьем своих детей и недавно умерла. Муж ее, генерал Сакен, последнее время был губернским воинским начальником Саратовской губернии. Вторая дочь Иллариона Ивановича была за Отрыгановым и, кажется, не была счастлива, так как жила в Петербурге одна, разлучившись с мужем. Третья была за Неклюдовым.
   Мать их, Елизавета Николаевна, была женщина очень умная, красивая и характерная. Нежная, любящая мать, она, в то же время, была серьезна и строга. Все дети ее страстно любили, но повиновались беспрекословно, да, кажется, и муж ее, несмотря на свой ум и деспотический характер, не выходил из-под ее влияния. Все они, дети и родители, принимали нас так радушно, как только могут принимать самые близкие и любящие родные, и я никогда не забуду того сердечного наслаждения, какое я чувствовал в их среде и какое я вынес в моем воспоминании. Каждый почти вечер у нас проходил в чтении разных интересных повестей и романов той эпохи. Читал громко всегда я, а дамы были за работой. Помню, что в журнале "Репертуар" того года был напечатан роман из событий восточной Индии в то время, когда известная шайка убийц приводила всех в ужас, - роман очень интересный. Вся семья сидела около круглого столика, а меньшая дочь Лиза забиралась на диван и с таким вниманием слушала, что не хотела уходить до самого ужина. Когда я имел командировку от полка, я у них прожил около 6 недель, и все это время показалось мне за несколько дней: так приятно и отрадно жилось в этой семье.
   Из трех сыновей Иллариона Ивановича меньшой рано умер. Двое старших, Николай Илларионович и Иван Илларионович, по окончании учения служили юнкерами в одном из Кавказских полков, потом были переведены в казачье линейное войско и отправились в экспедицию 1845 года и на пути остановились у нас в Науре. Оба были отличные молодые люди, но, к несчастью семейства, старший Николай потом застрелился, а Иван Илларионович продолжал служить, был адъютантом Муравьева-Карского при сдаче Карса. Он был очень умен, талантлив, очень способен, так что Муравьев возлагал на него разные важные поручения. Затем он вышел в отставку, женился, живет постоянно в своем тамбовском имении; у него трое славных мальчиков и одна дочь; был предводителем дворянства и потом вышел в отставку. Отец его, генерал, тоже в отставке и также живет в воронежском имении жены, где у него хороший конский завод и цветущее хозяйство.
   Во время этого пребывания моего в Ставрополе мне случилось принять участие в одном романическом происшествии, случившемся в их доме. До последнего приезда моего их семейство часто посещал один молодой человек, Маевский, бывший полковым адъютантом Московского гвардейского полка и разжалованный за нанесение в запальчивости раны. Он служил в Кабардинском полку вместе с нами, и мы во время экспедиции сблизились с ним. Маевский был хорошо принят у них в доме и наконец сделал предложение старшей дочери Иллариона Ивановича - Ольге Илларионовне. Предложение было принято, и в доме он принимался как жених. Это был человек хорошо воспитанный, умный, недурен собой, остроумный, а потому не мог не понравиться молодой девушке. Но при частых свиданиях и искренних беседах оказалось, что характер его был заносчив, деспотичен, - он еще женихом уже хотел властвовать, огорчал невесту спорами, так что в конце концов невеста ему отказала, и он уже не бывал в доме. С приездом моим он обратился ко мне с просьбой примирить его с невестой. Так как мы были с ней в дружеских и родственных отношениях, то мне удалось смягчить ее и отца и доставить ему примирительное свидание. Когда он пришел, то невеста сидела не одна, а с отцом, что, вероятно, было ему неприятно, и тут же он снова, со своею резкостью, при самом входе в комнату, сказал: "Это, вероятно, семейное совещание", - что, конечно, произвело неприятное впечатление на дочь и отца, почему все и было испорчено. Затем он раскланялся и вышел, покончив тем с невестой, которая вскоре и вышла замуж за прежнего претендента. Он же пошел в экспедицию 1845 года, так называемую Воронцовскую, и при штурме высот на Андийском хребте, бросившись вперед на завал, геройски пал - он уже был произведен в офицеры.
   В Ставрополе в этот же раз я с наслаждением пробыл у них недели две - незабвенные в моем воспоминании. Посещая часто семейство Лукьянченко, где жили мои сопутницы и мои искренние друзья, однажды зашла речь о нашем желании остаться навсегда в этом чудном краю, называемом Кавказ. Тогда Олимпиада Ивановна сказала: "Вот они продают свою землю под Ставрополем, в 18 верстах от города, купите и поселитесь с нами". "Но ведь у нас нет столько денег для покупки", - отвечал я. Он же сказал: "Я вам продам ее за 5000 рублей, 400 десятин, и вы заплатите мне 1500 рублей, а остальные я буду ждать, когда вы будете в состоянии отдать. Условие очень легкое". Я сказал, что спишусь с братом, но прежде надо взглянуть на имение. Когда я, придя домой, рассказал об этом Иллариону Ивановичу, он сказал: "О деньгах не заботьтесь, я вам сейчас выдам полторы тысячи, а затем и остальные". Я от души поблагодарил его и, конечно, принял его предложение. Решено было ехать взглянуть на имение. На другой же день запрягли коляску, и мы вчетвером - я, Илларион Иванович и двое сыновей его - отправились. Не зная еще качества земли, побочные выгоды имения были несомненны. Прекрасная быстрая речка саженей в пять шириной в каменистых берегах и русле, где добывается камень для постройки и который был повсюду; несколько тысяч тутовых деревьев для шелководства, масса известкового камня (верный доход от извести для сбыта в город, в 18 верстах расстояния), прекрасное местоположение - словом, для фермерского хозяйства нельзя было желать ничего лучше; оставалось осмотреть пахотную землю, чего мы сделать не могли, так как мне необходимо было ехать обратно. Илларион Иванович взялся послать верного и знакомого человека и о результате обещал уведомить нас письмом.
   В имении этом земля оказалась каменистая и неудобная, и мечта не осуществилась. В то же время сестры писали нам о своем проекте купить продававшуюся землю в Саратовской губернии, чтоб нам жить вместе с ними.
   Возвратившись в полк, мы подали в отставку и в то же время в отпуск на четыре месяца, а поэтому в Воронцовскую экспедицию мы уже не попали. По приезде нашем в Наур начали распространяться слухи о неудаче экспедиции. При нас прискакал нарочный не из самого отряда, но посланный, кажется, из Герцель-аула с депешами. Он также ничего не знал кроме того, что движение отряда затруднено, но что Дарго взят. Отряд был окружен, и только быстрое выступление начальника левого фланга, генерала Фрейтага (о чем я упоминал в 1 части), спасло его.
   Вскоре мы возвратились во Владикавказ, куда привезено было тело убитого нашего полкового командира Михаила Николаевича Бибикова. Все население провожало тело его в могилу. Затем приехал новый командир, барон Вревский, наш добрый друг. Он назначил меня заведующим школой кантонистов.
   Так прошел 1845 год, последний нашего пребывания на Кавказе. Зиму 1846 года я провел в деревне у Олимпиады Ивановны. Зима та была на линии необыкновенная; началась с 1 ноября и продолжалась до февраля. Мы поехали к ней втроем - я, брат и Густав Густавович Аминов. Кучер наш или ямщик не знал дороги, но я, бывши перед этим раза два в ее деревне, взялся указывать дорогу. Но, с моей памятью и неспособностью удерживать в памяти урочища, потерял дорогу, и мы проплутали более часа; меня брала страшная злость на себя, мы ездили и туда, и сюда и, наконец, набрели на дорогу. Хозяйки были у соседей верст за десять; входим в прихожую и видим ее полную густым дымом, идем дальше, видим, что горит стол, скатерть уже сгорела; мы позвали, конечно, сейчас же людей и потушили огонь. Кошки вздумали расправлять свои когти на скатерти диванного стола, стащили зажженную свечу, стоявшую на столе, которая и произвела бы полный пожар, если бы мы в этот самый момент не подъехали.
   На другой день Аминов, брат и я уехали; мы поехали в Ставрополь проститься с Жуковыми и получить некоторые поручения от них в Россию. Из первой части моих воспоминаний читатель уже знаком с нашими милыми хозяйками, и потому поймет, какой приятный вечер мы провели между ними. Этот раз мы пробыли в Ставрополе несколько приятных дней, но зато обратная наша поездка была очень трудна и мучительна. В начале февраля на Кавказе уже нет снега, и когда мы выехали, то всюду уже лились потоки с гор; маленькие ручьи стали реками, езда была ужасная; наша телега то погружалась, то поднималась на камни, и к довершению бедствия, когда уже стало темнеть, у нас сломалась ось, и мы, подвязав какую-то палку, подвигались шаг за шагом, идя возле телеги пешком. К счастию нашему, недалеко была станица, и мы тут исправили повреждения, ночевали и утром пустились дальше. Приехавши во Владикавказ, узнали, что отпуск наш получен, и мы стали собираться "в Россию", как там говорят, хотя и Кавказ - та же Россия.
  

Глава II. Возвращение на родину. Самара

   Простившись со всеми своими милыми и добрыми кавказскими друзьями и взглянувши в последний раз на величавый Казбек, мы уселись в тарантас и отправились на родину. Путешествие наше было довольно продолжительно, так как мы ехали большой почтовой дорогой по берегу Волги, от разлива которой часто дорога местами была залита, и нам надо было объезжать на значительные расстояния. Были грозы, были ливни, иногда тоже задерживавшие нас, но все же мы подвигались к вожделенной цели и, конечно, были в самом приятном настроении; после 21 года ссылки мысль о родных, о свободе была очаровательна. Самара была местом нашего пристанища, там жила и имела свой дом старшая сестра наша, Екатерина Петровна, слывшая в петербургском свете за mademoiselle Blanche и бывшая замужем за доктором Францем Петровичем Паулером, но в это время уже овдовевшая; с нею жили две другие сестры, уже пожилые девицы. Накануне нашего приезда была страшная буря, так что перевозу через Волгу не было, но утром буря утихла, и мы с нашим тарантасом наконец перебрались на другую сторону, выйдя на Самарскую пристань Волги.
   Был Троицын день 1846 года. Поднявшись на крутую гору, поворотив в первую улицу, называющуюся Дубровой, и проехав первый двухэтажный дом, мы увидели, что нас обогнал на паре, в линейке, какой-то господин во фраке и круглой шляпе. Это был Иван Андреевич Котляревский, который, раскланявшись с нами, проехал вперед. Мы были одеты в черкески, в папахи, и он, зная от сестер, что мы едем к ним в отпуск, тотчас узнал нас и поскакал известить их, что мы приехали. На этой же улице был и дом сестер. Предупрежденные им, они вышли на крыльцо, мы выскочили из тарантаса и заключены были в те горячие родственные объятия, которые провожали нас с лишком двадцать лет назад из Ершова в Петербург, в год катастрофы 14 декабря 1825 года. Тогда сестры были прелестными юными девицами, посреди их была незабвенная, кроткая, нежнейшая мать; теперь перед нами были пожилые, но все еще очень красивые женщины, а той, которая составляла нашу жизнь, наше счастье, - уже не было, но верю, что из того надзвездного мира, жилища духов, и ее душа приветствовала возвращение детей после тяжелых испытаний. Но как это был Троицын день и уже отблаговестили к обедне, то мы переоделись в свои военные сюртуки и все на дрогах отправились к обедне. Не говорю уже о том, с каким горячим чувством благодарности к милосердному Господу Богу вознесли мы наши Ему молитвы. Вот Его Божественным благим промыслом мы снова на родине, среди дорогих сердцу родных, и в тот самый момент, когда Дух Святый сходил на апостолов и действенно продолжает сходить на всех возрожденных верою и любовью, жаждущих этого источника воды живой!
   После обедни, еще в храме, сестры представили нас своим знакомым и друзьям, из которых многие в этот же день посетили нас.
   Самара, еще тогда уездный город Симбирской губернии, был торговым городом с пристанью, где грузилась пшеница-белотурка в количестве 5 миллионов пудов, был довольно красив, и хотя расположен на левом низменном берегу Волги, но стоял на горе, у подошвы которой протекала Волга. Он тогда имел не более трех церквей, Гостиный двор и все принадлежности большого уездного города. В конце улицы, где жили сестры, был большой тенистый сад по берегу Волги, где было публичное гуляние и устраивались на платформе танцы. Самарское общество того времени состояло из различных служащих лиц, но тут жили и многие из местного дворянства, а также многие съемщики земель из образованного класса, коммерчески занимавшиеся посевом пшеницы.
   Много жило в Самаре богатых купцов, закупавших пшеницу и отправлявших ее на судах по Волге, - на пристани был целый город амбаров, доверху засыпанных. Тут, как всегда и, к несчастию, везде на Руси, были бесчисленные злоупотребления приказчиков богатых фирм, иногда в вопиющих размерах обмеривавших бедных тружеников, привозивших на продажу пшеницу. Стачки между торговцами, перехватывавшими подводы далеко за городом и понижавшими цену до невозможности, были делом обычным: это был целый заговор против бедняков, кровавым потом добывавших себе хлеб и обогащавших колоссальными капиталами своих притеснителей.
   Что касается общества или так называемой интеллигенции, то я должен сказать, что Самара того времени могла гордиться им: так много было в нем прекрасного. Тут не было ни сплетен, столь обыкновенных в уездных городах, ни враждебных отношений, ни зависти, ни пересудов; все жили мирно, веселились в простоте сердца, не пытались представлять из себя дурных копий с губернских или столичных (а на самом же деле все же французских) оригиналов, но жили самостоятельной жизнью истинно образованных людей.
   Самым выдающимся по многочисленному семейству и своему положению был дом управляющего удельным Самарским округом Н.А. Набокова, состоявший из 10 человек детей. Сам он был честнейший и добрейший человек в мире, большой оригинал, всегда тяжело вздыхавший, считавший часы в бессоннице и по виду казавшийся всегда огорченным, но на самом деле это был самый счастливый человек. За картами по вечерам вздохи его прекращались, и он становился веселым и любезным. Жена его, Анна Александровна Набокова, урожденная Назимова, была женщина большого ума, очень образованная, начитанная и с твердым характером. Она истинно была душой семьи. Все дети любили ее до обожания. Главною ее заботой было воспитание детей, для чего она не щадила ничего. Два старших сына ее были в школе правоведения, старший ее не окончил, быв исключен за дерзость перед инспектором, которого он в каком-то самозабвении схватил за ворот. Чтобы спасти его от лямки, добрейший принц Ольденбургский представил его сумасшедшим, посадил в сумасшедший дом, в особенную, впрочем, комнату, где он пробыл месяц, а потом исключил его из школы. Эта буйная головушка, приехав домой, стал проситься у матери на Кавказ, но она объявила ему, чтоб он шел в университет и окончил курс, и тогда только она даст ему свободу избрать свою карьеру. Ее слова были законом, и он вступил в Казанский университет, кончил кандидатом и потом, через несколько лет, был товарищем председателя уголовного суда в Симбирске.
   Второй брат кончил курс в правоведении и в приезд наш был товарищем председателя, кажется, гражданского суда, когда старший был еще студентом. Оба они в то время были в Самаре. Оба были умные и образованные молодые люди. Старший был пылок, неукротим в порывах страсти, резок и дик. Второй же был кроток, скромен, деликатен, с чрезвычайно мягкими и приятными манерами в обращении и был любимцем прекрасного пола. Старший особенно привязался к нам как к декабристам. Почти каждый вечер проводил у нас в нашем семейном кругу. Сестры его очень любили. Кажется, он был и любимцем матери; выдающийся ум, смелость, а иногда и резкость его суждений действительно делали его интересным и привлекательным. Оба они были хороши собой, но красота их была разнохарактерна и носила на себе печать всей их последующей жизни. На первом видны были те грядущие порывы бурь и страстей, которые впоследствии и погубили его; а на втором, напротив, трезвое, спокойное и тихое самообладание труженика дела и долга. В то же время с Кавказа приехал брат Анны Александровны, наш товарищ по Кавказу и декабрист Михаил Александрович Назимов.
   Сам отец Набоков был моим товарищем в Гвардейском экипаже, в котором он был батальонным адъютантом, когда я только что поступил в экипаж. Мы тогда еще были с ним в дружеских отношениях, потом он перешел в гвардейский Московский полк, а когда женился и вышел в отставку, мы с ним были в переписке. Таким образом, в этом доме мы жили и прошедшей, и настоящей жизнью. По вечерам занимались музыкой и пением среди дружеского и самого приятного общества. Мы привезли с Кавказа песню "Ноченька моя, ночка темная" с прекрасным мотивом, которая сделалась любимой песней Анны Александровны.
   Итак, закончив, по-видимому, наши странствования, мы на родине нашли столько любви, радости, счастья, что если положить на весы все тяжелые минуты пережитого и с горечью перечувствованного, то настоящее счастье наше много перетянуло бы весы на свою сторону. Я долее остановился на этом родственном дружеском доме потому, во-первых, что мать этого семейства, Анна Александровна, удостаивала меня особенной симпатичной дружбой. Любовь к нам ее пылкого сына-первенца, которого она страстно любила, еще более связывала нас. Мы перечитывали с ней его письма из Казани, всегда откровенные и полные горячей любви к идеальной матери, до бесконечности любящей и нежной, но в то же время твердой и строгой. Разбирали его характер, стремления, разгадывая его будущее, но, к несчастью, эта чудная мать была недолговечна и вскоре скончалась от болезни спинного мозга, унеся благословение мужа, всех детей, друзей и всех знавших эту благородную и добродетельную женщину.
   Ближайший сосед и друг нашей семьи был И.А. Котляревский, живший вдвоем с единственной дочерью-красавицей, Ольгой Ивановной. Сестры наши очень любили ее, равно и она их, а потому мы часто виделись. Она была превосходная музыкантша и прекрасно пела. Ум, прекрасное воспитание, серьезная образованность и, сверх того, красота делали ее очаровательной. Осененные длинными ресницами большие черные глаза, в которых светились ум и глубокое чувство; черные, как смоль, густые волосы, правильные, греческого типа черты - все пленяло в ней, несмотря на ее маленький рост, так что общество ее и ее благороднейшего отца стало для нас какой-то необходимостью. К несчастью, это чудное создание, имевшее в себе все, что могло бы осчастливить того, кто бы обладал им, носило в себе зачатки злейшей чахотки, от которой вскоре она и умерла. При нас еще болезнь стала усиливаться, и с грустью вспоминаю, как она однажды сказала: "Зачем мне не 25 и не 26 лет - тогда я могла бы еще жить, а может быть, и выздороветь". Ей еще не было 25 лет. С каким наслаждением мы слушали ее мастерскую игру на фортепиано - пение в это время ей уже было запрещено. Вот редкое молодое существо, сознававшее и говорившее без страха о своей страшной болезни, которая так часто обманывает обыкновенных смертных. После ее смерти отец ее переехал в Симбирск и там женился. Сын его, Андрей Иванович Котляревский, вышел из правоведения, как помнится, уже после ее смерти, а она так часто мечтала о том времени, когда они будут жить вместе с братом, которого она страстно любила.
   После этого дома из дружеских домов сестер был дом Н., которого красой была его прелестная жена, Елизавета Андреевна. Вот опять, может быть, кто-нибудь заметит, что я в своих воспоминаниях всех хвалю или идеализирую и что дурных у меня нет, но это, может быть, потому, что дурное и дурные могли указать на меня самого, может быть, гораздо худшего дурных, а так как все мы внутренне имеем свое нехорошее, то зачем описывать дурное? Прекрасное же, возвышенное, изящное, встреченное мною на пути жизни, всегда производило на меня сильное и приятное впечатление, и потому оставалось живым в моей памяти. Итак, душа дома и семейства А. А. Н. и его краса была его жена, и не только дома, но и всякого изящного общества. Прекрасно воспитанная, грациозная, прекрасная собой, в которой доброта, кротость и нежность отражались во всех правильных, тонких и милых чертах. Доброта и нежность ее сердца были таковы, что она никогда не сердилась, но только огорчалась, и это правда без преувеличения. С приездом нашим она тотчас же посетила сестер, с которыми была очень дружна, и вот впечатление, какое она произвела и которое сохранилось в течении всего нашего многолетнего знакомства. Впоследствии, когда мы уже оставили Самару, она лишилась мужа (который не шел с нею в сравнение, хотя был ловкий и вполне приличный господин), а потом единственной дочери, страстно любимой. Дом их был самый гостеприимный и радушный, и у них всегда было много гостей, угощаемых даже до роскоши.
   Из хороших и близких знакомых сестер было семейство С. Он был начальником инвалидной роты; жена его была немка, у них было две дочери, из коих одна была нехороша собой, но очень приятно пела; это была ученица моей сестры, сообщившей ей в пении очень хорошую методу. Другая была хороша собой, прелестная стройная блондинка. Обе были хорошо воспитаны, и младшая, кроме того, была прекрасная музыкантша. Она была невестой, хотя и не объявленной, одного молодого человека, служившего в удельной конторе, к которому она была равнодушна. С нашим приездом она стала показывать явное предпочтение брату моему, который тоже увлекся ею и готов был сделать ей предложение. Но тут вполне выразилась высокая честность, благородство и - скажу даже - великодушие наших сестер. Они знали, что намеченный жених ее был страстно влюблен в нее и даже до такой степени, что если бы брат мой воспользовался ее предпочтением, то он мог бы застрелиться, о чем уже и ходили слухи. Сестры же наши, несмотря на любовь к брату, самую нежную и даже самоотверженную, с твердостью восстали против этого, объявив ему прямо, что это было нечестно, и сильно отсоветовали ему взять на свою совесть несчастие человека. Он внял этим советам и, несмотря на то, что сердце его обливалось кровью, отказался от счастья обладать существом, полюбившим его, и это при пламенной и крепкой любви его к ней. Он уехал, а она вышла за своего прежнего жениха. Я их видел в С, когда он уже был управляющим удельной конторы. Это был человек очень образованный, с честными правилами; он кончил воспитание в Харьковском университете; был умен, хорош собой. Она имела детей и, по-видимому, была счастлива, да я думаю, что и не могло быть иначе с таким человеком, каким я знал А.Ф. Б. Жена его, слабость моего брата, вскоре умерла чахоткой. Теперь уже многих из действовавших в этой драме лиц нет в живых, но этот поступок моего благородного брата глубоко врезался в моей памяти. Потом и он женился, но, более потому, что и будущая его жена также влюбилась в него. Нет сомнения, что в эпизоде первой любви играло видную роль наше политическое положение как декабристов, возвратившихся из Сибири через Кавказ, что для юной, прелестной, романической девушки все же имело некоторое обаяние.
   В Самаре по зимам жили многие богатые помещики, в том числе и два брата П., один - холостяк, очень умный человек, отставной гусар; другой - бывший предводитель дворянства, семейный человек. Потом Дмитрий Александрович Семенов, живший по другую сторону улицы, наш приятель, у которого мы с братом гащивали в его деревне, в 50 верстах от Самары, и объедались малиной со сливками. Он служил в конных пионерах, был славный, веселый, пылкий малый с благороднейшими правилами. Он был тогда еще холостяком и влюбленным в дочь самарского полициймейстера. Отец ее был отставной гусар, еще служивший в 1812 году, с прямым благороднейшим характером, всегда веселый, радушный, гостеприимный и, надо прибавить, строгой честности, всеми уважаемый человек. Он был вдовец, и у него было две дочери, очень хорошенькие и милые; старшая-то и была предметом Д.А. Семенова, но досталась не ему, а начальнику Самарской пристани, капитану инженеров путей сообщения А. И.Г. Младшая, лет 16, была очень мила и грациозна, особенно когда танцевала качучу с кастаньетами - тут она приводила в восторг. Это было тоже милое и приятное семейство, и мы с братом часто их посещали, всегда встречаемые самым задушевным радушием. Утром тотчас же являлась водка с закуской и непременно с малороссийским салом, которое он очень любил, как добрый хохол. Потом, когда уже нас не было в Самаре, отец переведен был в Симбирск, и мы уже не видались. Много времени спустя я встретил меньшую в Сызрани и, кажется, как помнится, она не была счастлива в замужестве, каковое счастье с нынешними нравами уже редко дается.
   Еще в Самаре тогда жило семейство X. Сам Г. X. был отставным гусаром, жена его, Елизавета Николаевна, была прелестная молодая дама, принадлежавшая по роду и воспитанию к высшему кругу. Они были очень богаты, и дом их был один из самых приятных, где бывали танцевальные вечера. Помню также, как я любовался, когда во французской кадрили сам X. танцевал, и не так, как уже было принято танцевать по образу пешего хождения, а выделывая все па прежней кадрили. Он это делал для фарса, но так мило, так красиво, что можно было пожалеть, что изменили этот танец с его прежними грациозными па. Впрочем, и в нынешнем хождении требуется много ловкости и красоты в движениях, легкости и грации, и тогда только этот танец приятно и танцевать, и приятно смотреть на танцующих.
   Жили также в Самаре самарские помещицы, две девицы Д., хорошо воспитанные и очень милые. Старшая, Надежда Андреевна, была цветущая здоровьем девушка и очень хорошенькая. Меньшая была болезненна, но также умна и мила. Они пополняли кружок милого тогдашнего общества Самары. Вот то милое самарское общество, приютившее нас, изгнанников.
   В Самаре часто составлялись веселые пикники. Для этого нанимали большую волжскую лодку с гребцами, брали с собой различные вкусные яства: пироги, шоколад, чай, кофе, отправлялись на какой-нибудь остров и располагались где-нибудь в живописной местности у пчельника. Пока старшие готовили все для еды, охотники удить рыбу располагались по берегу с удочками, а все остальное общество, состоявшее из сонма молодых и, надо прибавить, прелестных девиц и молодых людей, уходило гулять по лесу. В этих лесных прогулках часто встречались большие препятствия в крутых оврагах или в поваленных деревьях, и тут наступало для молодых людей самое приятное наслаждение: спускать, поддерживать и вообще оказывать различные услуги, даже с риском сломать себе шею, милым спутницам. Прелестные эти спутницы с пылающими от волнения, усталости, опасных переходов лицами были еще прелестнее. Как приятны были эти гуляния!
   Ольга Ивановна очень любила эти загородные прогулки по диким местам, еще не тронутым в красе своей природы, которую она страстно любила; все существо ее дышало жизнью, жаждало жизни и ее удовольствий, а потому и она не отставала от своих подруг, но как страшный недуг уже вселился в нее и уже у нее не было тех сил, какие имели другие с цветущим здоровьем, то мы с братом, как ближайшие из знакомых, при обратном шествии к стану обыкновенно сажали ее, изнемогавшую от усталости, на сцепленные наши руки и таким образом приносили на место. Возвращались домой обыкновенно с пением, и как все девицы самарские того времени были хорошие, а некоторые и очень даже хорошие, певицы, то пение выходило очень стройное, и все эти нежные милые голоса стройной гармонией далеко разносились по Волге и по окрестным лесам. Иногда случалось возвращаться в лунную ночь, тогда очарование было полное.
   В то же лето случилось со мной происшествие, которого я никогда не забуду и не должен забыть, а всегда помнить и благодарить Бога за Его бесконечное милосердие ко мне, грешному. Мы с братом имели обыкновение по утрам ходить купаться на Волгу, раздеваясь обыкновенно на плотах, пригнанных с верховьев Волги. Плоты эти стояли у берега привязанные канатами, а один канат привязывался, сверх того, к дальнему концу плота, чтобы быстротой течения его не заворачивало. Накануне дня святой Ольги, 10 июля, мы тоже купались и плавали; брат поплыл прежде к дальней стороне плота, и я тоже располагал плыть туда же, но брат, видя мое направление и зная, что я плаваю хуже его, закричал мне: "Не плыви лучше туда, там очень быстро"; я послушался и направился к ближней стороне плота, и когда хотел влезть на него, руки мои поскользнулись, оборвались, и я погрузился в глубину; меня в ту же минуту затянуло под плот, и погибель моя, казалось, была решена. Я уже захлебнулся и, еще погружаясь, подумал: вот как люди тонут, но произнес мысленно молитву: "Господи Иисусе Христе, прости мои согрешения", - и в этот самый момент какая-то сила выбросила меня обратно в ту сторону, откуда я упал, и против быстрого течения вынесла меня из-под плота. Я уже почти без сознания, по инстинкту самосохранения, барахтаясь руками, схватился за переплет, связывавший бревна древесными ветвями лозы, и уже судорожно зацепился за нее. Тут подбежал по плоту брат с мальчиком и вытащил меня. Придя домой и застав сестер, поджидавших нас за кофе, мы рассказали, что случилось и как чудесно милосердие Божие спасло меня. Конечно, я тотчас отслужил благодарственный молебен Господу и не перестаю воспоминать в молитве это чудо и прославлять Господа.
   В тот же вечер, сидя в саду за чаем, слышим на дворе конский топот, затем входит человек от Е.Н. Хар., подает газету, и мы читаем, что получили отставку. Если б я утонул - как бы много это чтение усугубило печаль добрых, самоотверженных сестер!
   Чтоб не быть праздными, мы с братом стали также скупать пшеницу, чтобы при повышении цены продавать с барышом. Конечно, это было маленькое дело, но все же дело. Но вот приходит первый еще тогда пароход "Волги" (первого пароходного общества на Волге); мы решились покончить эту операцию и устремили все свои мысли на пароходное дело. Мы с братом, когда еще плыли по Волге в Астрахань и на Кавказ, мечтали, как бы устроить на Волге какое-нибудь усовершенствованное судно, могшее заменить неуклюжую первобытную расшиву. Когда пришел пароход и на нем главный инженер и управляющий пароходным обществом господин Ренхен, мы, конечно, тотчас познакомились с ним, и все беседы наши были посвящены нашей идее. Для правильности движения грузов никакое парусное судно не могло удовлетворять потребностям торговли по уклончивости течения, и потому мы придумывали, какое бы судно можно было устроить для этого. Господин Ренхен подал нам мысль устроить грузовое судно-пароход, которое бы при паровом двигателе вмещало бы и груз. Так как он познакомился со всем самарским обществом, то об этом нашем предприятии пошли толки во всех домах, и наконец вызвались желающие составить товарищество, к ним присоединились другие, но решались они на это с тем, что бы кто-нибудь из нас, братьев Беляевых, взялся за дело устройства всего предприятия и его ведения.
   Я до сих пор не могу себе разрешить загадки: каким образом люди, знавшие нас какой-нибудь месяц, могли возыметь и оказать такое доверие людям, которых вся заслуга и все счастье состояло в том, что они просидели в тюрьме семь лет, на поселении в Сибири семь лет и на Кавказе семь лет. Правда, все знали, что мы были когда-то моряками, но это в юности, и этому прошло больше 20 лет. Это действительно загадка, которая, однако ж, разрешилась фактом. Самарские богатые люди начали складчину, набрали капитала, кажется, до 30000 рублей с надеждой, что еще можно будет набрать охотников: господин Ренхен брался тотчас выписать из Роттердама план судну-пароходу, получил нужные задатки, прокатил все самарское общество и отплыл. Главное общество пароходства по Волге устроило около Рыбинска род верфи, мастерские, машины, и там-то он предложил строить и нам пароход, но когда пришел план из Роттердама, то тамошние инженеры, а также и Ренхен, и мы с братом поняли и убедились, что такого рода судно будет неудобно, потому что пшеница будет страшно нагреваться от котла, и необходимо было обратиться к обыкновенному буксирному пароходу небольшой силы лошадей в 80 и одного верхнего давления, что соответственно небольшому капиталу. Итак, выписали план буксирного парохода. Начав уже дело так неожиданно и так необыкновенно, мы, для усиления средств, написали ко многим нашим прежним знакомым, хотя это и была дерзость с нашей стороны. Мы только что возвратились из ссылки, кто нас мог знать теперь, исчезнувших 20 лет назад? Кто решится отправить к нам свои кровные деньги на какое-то пароходное предприятие? Тогда и пароходы заграничные едва были знакомы русским.
   И что же, какой ответ, какой отпор получила эта дерзость? Господин Нестеров, с которым мы познакомились только на Кавказе - он был и начальником Владикавказского округа - посылает 5000 рублей, В. В. Недоброво посылает 5000 рублей, князь Юрий С. Хованский дает 10 000 или 15 000 рублей и еще некоторые по 1000 и по 2000 рублей. Так что капитал составился значительный и дело пошло в ход. Ожидали нового плана и паровой машины высокого давления, которая была выписана сначала, но теперь к ней прибавили и низкого давления, так что полная машина была в 160 сил.
  

Глава III. Поездка к родным

   Пока делать было нечего, как только ожидать высылки плана и машины, что могло только быть весною 1847 года. Ренхен по окончании навигации уехал за границу, а мы в эту зиму собрались навестить всех наших родных, товарищей детства и друзей отца и матери. Многие из родных родились, выросли без нас, и так с каким нетерпением мы с братом ждали отъезда! Купленную пшеницу нужно было продать, что мы и сделали.
   Таким образом мало-помалу все это уладилось, и положено было ехать 8 января, после Крещения. С нами ехал через Симбирск в Казань молодой друг наш, уже известный читателям, который, как по привязанности своей к сестрам, а особенно к нам, был как бы членом семьи нашей, таковым он действительно и стал, женившись на племяннице моей. Незабвенная мать его, которую я могу назвать другом, приехала проводить нас, несмотря на свое болезненное состояние. Ее прощание с сыном, ее объятия, из которых она долго не выпускала его, были очень грустные. Я думал, что это была грусть обыкновенная при разлуке нежно любящей матери с возлюбленным сыном-первенцем, но тут эта грусть была предчувствием, что она прощалась с ним в последний раз. При ее сильной болезни, которой она страдала уже несколько лет, вдруг осенью у ней сделалось воспаление в горле. Все средства врачей были безуспешны, хотя по временам она и чувствовала облегчение, и в такой-то промежуток случился наш отъезд, так что она могла приехать проводить нас и сына.
   Лошади тронулись, и мы отправились в наше путешествие по родным. Дорога наша была обычная не

Другие авторы
  • Рылеев Кондратий Федорович
  • Третьяков Сергей Михайлович
  • Кузминская Татьяна Андреевна
  • Соколов Александр Алексеевич
  • Греков Николай Порфирьевич
  • Ляцкий Евгений Александрович
  • Вольфрам Фон Эшенбах
  • Помяловский Николай Герасимович
  • Гофман Виктор Викторович
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович
  • Другие произведения
  • Плеханов Георгий Валентинович - Почему и как мы разошлись с редакцией "Вестника Народной Воли"
  • Блок Александр Александрович - Памяти Леонида Андреева
  • Тургенев Иван Сергеевич - Речи (1863—1880)
  • Привалов Иван Ефимович - По поводу манифеста 17 октября
  • Вельтман Александр Фомич - Райна, королевна Болгарская
  • Стасов Владимир Васильевич - Русская живопись и скульптура на лондонской выставке
  • Юшкевич Семен Соломонович - Осень
  • Толстой Лев Николаевич - О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни
  • Карамзин Николай Михайлович - О сравнении древней, а особливо греческой, с немецкою и новейшею литературою
  • Жаколио Луи - Песчаный город
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 572 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа