Главная » Книги

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары, Страница 13

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

tify">   Наконец, канцлер категорически объявил, что здоровье его требует временного отдыха. Тогда явился вопрос о его заместителе. Я спросил его, кого он думает оставить на своем месте. "Вас, конечно, ответил он мне, это в порядке вещей и иначе и быть не может". Как известно, таково же было и желание императора, исполнения которого он ждал с большим нетерпением. Что мне было делать? Должен ли я был принять на себя такой трудный и опасный пост? Не лучше ли было мне удалиться, отказавшись от всего? Но я думал об этом следующее: отстраняясь от дел, я ничего не выигрывал в общественном мнении; заняв столь важный пост, я буду подвергаться тем же подозрениям и клеветам не больше, чем раньше. Удалиться же сейчас, значило отступить перед трудностями и доказать, что я не чувствую в себе достаточно сил на борьбу с ними. К голосу самолюбия присоединилась еще и мысль высшего порядка, успокаивавшая мою совесть: я льстил себя надеждой создать политическую систему, которая, основываясь на принципах справедливости, могла бы со временем оказать счастливое влияние на судьбы Польши. Я уже предвидел разрыв с Францией. Русские всегда подозревали меня в желании склонить русскую политику к тесной связи с Наполеоном, но я был далек от этой мысли, ибо для меня было очевидным, что всякое соглашение между этими двумя государствами было бы гибельным для интересов Польши/ Итак, не было, следовательно, ничего, что бы останавливало меня от вступления на путь, уготованный мне стечением обстоятельств.
   К тому же, окружавшие меня друзья со всех сторон настаивали, чтобы я принял на себя эту обязанность. Император не допускал ни малейшего возражения по этому поводу. Молодые люди, мои коллеги, не хотевшие, чтобы из-за моего ухода распадалась наша партия, и все, до старого канцлера включительно, казалось, будто сговорились заставить меня занять эту должность. Канцлер уезжал с уверенностью, что возвратится, но не прошло и года, как состояние его здоровья, а может быть, и прелести спокойной жизни заставили его изменить свое намерение. Он написал мне, что решил оставить службу, но что не просит еще отставки из боязни отдать меня во власть всех интриг, которым подвергнет меня его уход. Уезжая, он говорил мне, что по его возвращении дом его будет, как подобает дому канцлера, открыт для всех. До сих пор он никогда не приглашал к себе ни одного члена дипломатического корпуса. Он сам говорил, что это неловко, и строил большие планы относительно того, как в будущем исправить это нерадение. Оставляя меня на своем посту, он был уверен, что передает свою должность человеку, который будет сердечно рад его возвращению; поэтому, покидая Петербург, он употребил все свое влияние в присутственных местах и среди некоторых старых сенаторов, чтобы заручиться их поддержкой в мою пользу. Но большего он сделать не мог. Он совершенно не пользовался влиянием среди наиболее отзывчивой к государственным делам части русского общества.
   Канцлер обещал часто писать мне и наставлять своими советами. Действительно, он завел со мной обширную переписку, которая меня очень тронула, как доказательство его дружбы ко мне; но вскоре я не мог ни поддерживать ее, ни даже внимательно читать всего, что он мне писал, ввиду того небольшого количества свободного времени, которое у меня оставалось от дел.
   Как я уже говорил, друзья мои всячески убеждали и уговаривали меня остаться и занять пост министра внутренних дел. Говорю - остаться, так как было ясно, что, отказавшись, я не мог бы не покинуть двора. Ввиду намерения канцлера возвратиться на свой пост, было весьма естественным, что он не желал, чтобы временным его заместителем был кто-либо иной, кроме меня. Что же касается императора, то, помимо его общего ко мне расположения, он также находил, что наиболее спокойным будет не производить в министерстве никаких перемен и, за отсутствием министра, предоставить вести дела товарищу министра.
   Из-за тесного кружка сплотившихся вокруг меня, расположенных ко мне, я не слышал бешеных криков, раздававшихся при одном только предположении, что мне будет предоставлено управление делами внешней политики.
   Наконец, канцлер уехал. Я согласился замещать его, и император радовался, как ребенок. Но партия русской молодежи не скрывала своего возмущения и гнева. Даже сама императрица Елизавета усматривала в моем согласии дурные намерения, или, по крайней мере, неделикатность по отношению к императору; по ее мнению, пост этот, требовавший такого огромного доверия, я согласился принять вопреки желанию общества (так, по крайней мере, ей казалось); и она была убеждена, что я отнимаю у императора любовь народа.
   Императрица перестала после этого со мной говорить, кланяться и даже смотреть на меня. Она употребляла все меры, чтобы не оставить во мне никакого сомнения о причинах этой немилости, которая длилась более года и прекратилась лишь после возвращения из Аустерлица. Таким образом, я имел дело с сильным противником, но, раз приняв решение, я ничем не смущался и думал только о том, чтобы как можно лучше справиться со своей задачей.
   Случилось так, что как раз во время перемены, поставившей меня во главе министерства, некоторые известные русские дипломаты находились в Петербурге. Я говорил уже о графе Моркове; уход канцлера, по-видимому, еще более укрепил его решение оставить дипломатическую карьеру. Назначенный членом совета, он удалился в свои поместья в Подолии, подаренные ему Екатериной, отдыхать на лаврах дипломата. Там он только и делал, что изливал желчь в бесконечных процессах с соседями. Все время, как он был в Петербурге, я вменял себе в обязанность советоваться с ним о текущих делах и о затруднениях, возникавших с первым консулом. Он благоволил не отказывать мне в своих советах, которые всегда давал с холодным и презрительным видом сознания своего превосходства, и уехал, я думаю, убежденный в том, что дела России впадут в полное расстройство, благодаря способу их ведения. Он не всегда скрывал свое раздражение и показывал, что мало придает значения личности Александра, хотя это и не мешало ему падать ниц перед одним только словом своего властелина. Он умер, кажется, до войны 1812 года.
   Прибывший на короткое время из Вены граф Разумовский сказал мне полушутливым, полупрезрительным тоном: "Так это вы руководите нами?" - "По-видимому", ответил я ему. Возвратившись на свой пост, он решил посылать мне только депеши о текущих делах, а более важные и более секретные оставлял для докладов, адресовавшихся лично Его Величеству. Этот образ действий не удался ему. Александр был оскорблен тем, что таким обходным путем критикуют сделанный им выбор. Ему не понравилось, что в деле, касающемся службы у него, позволяли себе не доверять лицу, которому он сам оказывал доверие, и он отдал Разумовскому приказ, чтобы все бумаги без исключения проходили через мои руки. С тех пор не было более вопроса о каких-нибудь замалчиваниях со стороны графа Разумовского, и между нами установилась частная переписка. То же было и с графом Семеном Воронцовым, возвратившимся в Англию на свой пост. Но о нем я должен поговорить особо. Граф Семен отличался честным и открытым характером, но имел обыкновение судить о вещах и людях резко, не допуская никаких оттенков между хорошим и дурным, которых по справедливости нельзя не принимать во внимание. Питая неограниченное доверие к суждениям своего брата, он всецело проникся его хорошим мнением обо мне. Имеющаяся у меня в руках переписка с ним свидетельствует о том интересе, с каким он защищал меня от клеветнических нападок и поддерживал на посту, занимаемом мною по желанию императора и канцлера, своего брата. Не было такого вида поддержки, которого бы он мне не оказал.
   Что же касается его взглядов на дела и влияния на них, то в этом отношении ему можно было бы сделать некоторые упреки.
   Но ошибки его вытекали из цельности характера, делавшего его безграничным поклонником Англии, единственной в то время страны, управлявшейся свободными учреждениями. Граф не только по-дружески привязался к Питту, но, скажу прямо, почти безгранично преклонялся пред ним и перед некоторыми из его коллег. Это слишком острое чувство мешало ему беспристрастно разбираться в ходе дел и сообразовать свою политику в различных случаях с истинными интересами и России, и всей Европы. Те же недостатки встречались и у представителей России при дворах австрийском и немецком, с тою только разницей, что ни граф Разумовский, ни, в особенности, Алопеус не искупали их высокими достоинствами, отличавшими графа Семена.
   Интимные отношения, завязанные Разумовским в Вене и раболепство Алопеуса перед знатными берлинцами были причиной многочисленных неточностей, попадавшихся в присылаемых ими рапортах. Озабоченные, больше чем следовало, желанием сохранить во что бы то ни стало хорошие отношения России с этими державами, они часто совершенно уничтожали впечатление от наших представлений, произвольно смягчая их содержание. Чтобы избавиться от столь большого неудобства, император решил послать в Берлин Винцингероде, о котором я уже упоминал. Винцингероде, скорее предубежденный против Пруссии, чем расположенный к ней, решил ничего не замалчивать о военных приемах этой державы и о неустойчивой политике ее государственных людей. Сообщенные им сведения подавали мало надежды на то, что в случае разрыва России с Францией можно ожидать содействия от Пруссии.
   Невозможность полагаться вполне на сведения, даваемые графом Семеном Воронцовым, вызвала посылку в Англию еще одного лица. То был Новосильцев. Выбор этот, одобренный канцлером, удовлетворил также и графа Семена. Во время своего последнего пребывания в России, он ближе познакомился с Новосильцевым и оценил его ум и политические взгляды. Новосильцев получил приказ проехать через Берлин, чтобы позондировать настоящие намерения этого двора, а затем отправиться с этой же целью в Лондон. Он должен был в случае необходимости побывать также и в Париже, чтобы предложить там условия, которые наиболее способствовали бы сохранению мира. После ухода графа Моркова самыми видными представителями русской дипломатии остались граф Разумовский и граф Семен Воронцов.
   Дружба канцлера и высказанное им обо мне хорошее мнение весьма способствовали устранению размолвок, которые могли бы возникнуть между старыми русскими дипломатами и молодым поляком, обязанным руководить ими.
   Некоторое время дела шли по-старому. Это было в некотором роде продолжение политики старого министерства. Но эту пассивную систему мира и покоя, избранную графом Кочубеем, систему, к которой канцлер присоединил самоуверенность и чувство собственного достоинства, было трудно поддерживать. Страна, привыкшая к постоянным успехам Екатерины и к скачкам Павла, не могла довольствоваться второстепенной и незначительной ролью, даже если бы это и обеспечивало ей долгое и непрерывное внутреннее благополучие. К тому же, на мой взгляд, политика великой державы не должна быть ни пассивна, ни безразлична. Ее целью не может служить забота лишь о собственных интересах, при полном равнодушии к задачам общего блага. Такое узкое понимание политических задач привело бы к неподвижности и обесцвечению внешней политики, к неизменному ограничению ее круга одними домашними делами, что не согласовалось бы с сознанием своего могущества и с стремлением к благородной славе.
   Неизменные интересы, не возвышающиеся до более широких и потому более благородных планов, являются слишком обманчивой основой и руководящей нитью политики. Такая система, замыкающаяся в круг узких, близоруких и робких соображений, открывает свободный простор честолюбивым стремлениям других держав, предоставляя им все благоприятные шансы, которыми последователи этой ложной системы не умеют пользоваться для собственных, более благородных целей. Слишком хорошо известно, что не таков был до сих пор дух старой русской политики. Наоборот, никогда ни одно государство, исключая римское, не вело политики более обширной, более неспокойной и более упорной. К этому надо прибавить, что она никогда не считалась с принципами права и справедливости.
   С самого начала царствования Ивана Васильевича Грозного у московских царей начал проявляться инстинкт завоеваний, и, прибегая поочередно то к хитрости, то к войне, они умели с редким искусством увеличивать свои владения за счет своих несчастных соседей; но главным образом при Петре I русская политика приняла решительный и устойчивый характер, которому наследники его уже не изменяли. Россия не перестает с неумолимою настойчивостью преследовать цель, которая заключается ни более ни менее, как в подчинении себе большей части Европы и Азии и сосредоточении в своих руках возможности вязать и решить судьбы соперничающих с ней народов. Эта цель была ясно задумана и указана Петром I своим преемникам. Нет такого пути, на котором он не сделал бы первого шага, нет цели, которой не старался бы достичь с энергией и искусством, могущими служить примером для его преемников.
   Петр I нанес смертельные удары Швеции и Польше. Он начал борьбу с Персией и Турцией. Стал во главе греков и славян и создал для России флот и армию европейского образца. Толчок, данный его железной волей русской нации, продолжал действовать и теперь; начинания, им предпринятые, развиваются все в том же направлении. Цели, им поставленные, к которым Россия по счастливому стечению обстоятельств подошла очень близко, преследуются и теперь, и Европа не в состоянии удержать Россию на этом пути. Внутренние неурядицы могли на некоторое время замедлить развитие России; но дух Петра Великого носится всегда над нею, и его чрезмерное честолюбие заложено в глубине сердца каждого русского.
   Если некоторые колебания, испытываемые в настоящее время Россией и заставят ее приостановить исполнение своих планов, все же невероятно, чтобы она когда-либо от них совершенно отказалась. На некоторое время Россия уклонилась от столь могущественной политики. Это было в начале царствования Александра. Молодой, чистосердечный, безобидный, мечтающий только о любви к людям и либерализме, страстно преданный добру, к которому всегда стремился, но которого часто не умел отличить от зла, и которое, между прочим, так трудно достижимо, он с одинаковым отвращением смотрел и на кровавые войны Екатерины, и на деспотические безрассудства Павла и, достигнув трона, оставил в стороне жадность, лукавство, чрезмерное честолюбие, - одним словом, все те идеи захвата, которые составляли душу старой русской политики. Фантастические проекты были на время забыты; Александр обратил все свои заботы на внутренние улучшения и серьезно думал осчастливить, насколько возможно, своих подданных, как русских, так и инородцев. Впоследствии, почти против своего желания, он был увлечен на обычный путь, свойственный русской политике, но в первое время царствования об этом не было и речи, и в этом заключалась действительная причина непопулярности Александра в России.
   По характеру Александр не походил на русского; он отличался от соотечественников и достоинствами и недостатками, и казался среди них каким-то экзотическим растением, далеко не чувствуя себя счастливым.
   Как бы там ни было, поставленный судьбой во главе внешней политики России, я находился в положении солдата, заброшенного в силу дружбы или случайности в чужие ряды и потому сражающегося с особым усердием из-за чувства чести и из-за того, чтобы не оставить своего товарища, друга или господина. Александр, смею сказать, был для меня в то время и товарищем, и другом, и господином. Его безграничное доверие ко мне обязывало меня как честного человека служить ему как можно лучше, и вызывало во мне желание привести, насколько было возможно, в блестящее состояние дела России, пока они находились в моих руках. К тому же я твердо верил, что мне удастся примирить стремления, свойственные русским, с гуманными идеями, направив жажду русских к первенству и славе на служение общечеловеческому благу. Это была великая, но и далекая цель, к которой надо было идти с большой последовательностью и настойчивостью. План был громаден; необходимо было хорошо обдумать его и проявить много терпения и искусства при его выполнении. Я воображал, что все задуманное мною в этом направлении в достаточной степени удовлетворит национальную гордость русских.
   Я хотел бы, чтобы Александр сделался, в некотором роде, верховным судьей и посредником для всех цивилизованных народов мира, чтобы он был заступником слабых и угнетаемых, стражем справедливости среди народов; чтобы, наконец, его царствование послужило началом новой эры в европейской политике, основанной на общем благе и соблюдении прав каждого.
   Мысль эта не покидала меня; я постоянно был занят ею и старался найти для нее формы, применимые на практике. С этой целью я составил собственный политический план, который и разослал циркулярно всем нашим представителям при иностранных дворах. В циркуляре этом, который должен был служить введением к моей новой политической системе, им предписывалось поведение, полное сдержанности, справедливости, честности и беспристрастного достоинства.
   Я долго работал над достижением этого политического плана, в основу которого вложил принципы, подробно изложенные мною позже в труде "Опыт о дипломатии" (Essai sur la diplomatic). Я упорно разрабатывал свой план наряду с занятиями текущими делами. Но я не пожал плодов; этому помешали бесчисленные трудности, вставшие на моем пути, и быстрый ход тех событий, которые привели к моему падению. Но все то время, как я оставался у дел, направление их было тесно связано с этими принципами, хотя и не всегда в такой степени, как бы мне хотелось.
   Жизнь нередко заставляет нас медлить с осуществлением своих идей и видоизменяет их применительно к течению событий... Приходится соглашаться на уступки ради избежания многочисленных затруднений, которые обнаруживаются на каждом шагу; уступки печальные и часто совершенно разбивающие самые дорогие, долго обдумывавшиеся наши планы.
   Моя политическая программа пришлась по душе Александру, ввиду тогдашнего направления его мыслей. План мой касался далекого будущего, оставлял открытое поле воображению и всякого рода комбинациям и не требовал немедленного решения, немедленных действий. Александр был единственным человеком в своем государстве, способным до известной степени понять важное значение подобной системы, и разумом, скажу вернее - совестью, воспринять ее принципы. Но все же и он воспринимал их только поверхностно.
   Удовлетворяясь высказанными в моей программе общими принципами и формой, в которой я предлагал их осуществить, он не помышлял о том, чтобы глубже вникнуть в суть вещей и дать себе отчет в тех обязательствах, которые налагала на него подобная политическая система, в тех трудностях, которые возникли бы при приведении ее в исполнение. Мои коллеги, как казалось, во многом разделявшие мои взгляды, благосклонно слушали представленный им мною беглый очерк моей политической программы, в которую я включил освобождение греков и славян, и пока я развивал идею той первенствующей роли, которую должна будет играть Россия, говорил о могущественном влиянии, которое она приобретет в делах Европы, моя аудитория была за меня; но лишь только я затронул цели и обязательства, вытекавшие для России из этого первенствующего положения, как только я заговорил о правах других народов, о принципах справедливости, которые должны сдерживать честолюбие, я заметил, что одобрения стали реже, холоднее и сдержаннее.
   Моя политическая программа, основным принципом которой была справедливость и законность, необходимо вела и к постепеннему восстановлению польского королевства. Но, чтобы не подходить прямо к тем затруднениям, которые должно было встретить это новое направление дипломатии, столь противное укрепившимся идеям, я избегал произносить имя Польши. Идея ее восстановления вытекала сама по себе из моей программы и того направления, которое я хотел дать русской политике. Я говорил только о постепенном освобождении народов, несправедливо лишенных их политической самостоятельности; я не боялся говорить о греках и славянах, ибо подобная мысль не шла вразрез со взглядами и желаниями русских; однако по логической последовательности те же принципы естественно должны были быть применены и к Польше. Относительно этого между нами как бы существовало нечто вроде безмолвного соглашения, но также безмолвно понималось и то, что временно надо было еще избегать определенного упоминания о моем отечестве. Я чувствовал, как необходима была эта осторожность. Среди русских не было людей, расположенных к Польше. Позже я убедился, что правило это не имело исключений, и что ни одного русского нельзя было бы переубедить в этом вопросе.
   Как-то раз зашел разговор о превратностях судьбы, перенесенных Польшей. Новосильцев рассказал при этом, что, проезжая через Польшу в эпоху восстания Костюшко, он был остановлен крестьянами, потребовавшими от него паспорт. Так как паспорт был написан на немецком языке, и никто не мог его прочесть, то послали за одним немцем, жившим неподалеку. Новосильцев воспользовался своим знанием немецкого языка и стал умолять явившегося немца спасти его. Немец, расчувствовавшись, уверил крестьян, что к пропуску нет никаких препятствий, и отпущенный Новосильцев получил возможность свободно присоединиться к принцу Нассаускому, участвовавшему в осаде Варшавы. Я стал самым решительным образом порицать поведение немца. "Как, возразили на это мои коллеги, вы не помогли бы спасти Новосильцова?" - "Конечно, нет", отвечал я. Мой ответ, по-видимому, очень удивил их, из него они могли заключить, что наши взгляды весьма расходились. Подобные случаи повторялись за время наших постоянных сношений очень часто. Я не имел никаких оснований скрывать моих мнений и моих чувств. Никто не был о них осведомлен лучше самого императора, который знал вполне образ моих мыслей.
   Хотя новая система и подвергалась упрекам в том, что она теряется в туманных очертаниях отдаленного будущего, в мечтах и утопиях, тем не менее вскоре не замедлили обнаружиться ее серьезные практические результаты. Нельзя было играть выдающуюся роль в делах Европы, брать на себя задачи судьи и посредника, препятствовать жестокостям, несправедливостям и хищениям, не встретившись при первых же шагах с Францией. Если бы Франция захотела играть ту же благодетельную роль, она явилась бы опасной соперницей России. Но руководимая огромным талантом и безграничным честолюбием Бонапарта, она стремилась делать как раз обратное тому, чего желали мы. Поэтому, рано или поздно, столкновение между нею и Россией было неминуемо. Наполеон не выносил соперников на своем поприще. Все попытки стать с ним в этом отношении на равной ноге кончались неудачей. Каждый его союзник должен был либо подчиниться его воле, либо вскоре превратиться в противника и объявить ему войну. При первых же намеках на применение новой системы само собой наступило охлаждение в наших отношениях с первым консулом. Наши сношения приняли такую окраску, из которой ясно было видно, что обе стороны не расположены к взаимным уступкам.
   Явилась необходимость сговориться с Англией, единственной, кроме России, державой, чувствовавшей себя в силах бороться с Францией, узнать по возможности ее настроения, намерения, принципы ее настоящей политики, а также и то, чего можно было от нее ожидать в случае успешного выполнения наших планов.
   Присоединение к нашим планам влиятельного кабинета могущественной державы, возможность идти с ним рука об руку к общей цели, - давало бы нам громадное преимущество. Но прежде всего предстояло удостовериться не только в наличном настроении Англии, но и в ее планах относительно будущего, взвесить все случайности, которых можно было ожидать в случае смерти Георга III или перемены министерства Питта. Необходимо было, чтобы Англия поняла, что одного желания сражаться вместе против Наполеона было недостаточно для установления неразрывной связи между ее правительством и правительством России, что связь эта для действительного своего упрочения должна была основываться не на общей неприязни, но на самых возвышенных принципах справедливости и человеколюбия.
   Это была трудная и деликатная миссия. Она была поручена Новосильцеву, который как член министерства и неофициального комитета был в курсе всех наших воззрений и планов и, казалось, лучше, чем кто-либо другой, понимал и разделял их. Новосильцев уже раньше жил несколько лет в Англии и имел там обширные знакомства; он не только в совершенстве знал английский язык, но, что было главнее, изучал экономическое и финансовое положение Англии. Кроме того, он был очень близок с английским послом (щепетильность которого надо было щадить). Ввиду всего этого, выбор его казался нам подходящим во всех отношениях.
   Уезжая, Новосильцев получил две инструкции: одну официальную, другую секретную. В этой последней я старался изложить все пункты, которых нужно было добиться, или по поводу которых надо было позондировать почву и выведать взгляды британского правительства. Я дал ему также письмо и к Фоксу. Принц Уэльский, которому предстояло наследовать после своего отца или заменить его в качестве регента, питал полное доверие к этому государственному человеку и его партии.
   Новосильцев нашел Питта очень мало подготовленным к принятию наших предложений и всецело поглощенным своей собственной точкой зрения на дела Европы. Граф Семен, преклонявшийся перед узкой системой английского кабинета, всегда был готов бороться против тех перемен, которые мы хотели ввести. В силу ли затруднений, вытекавших из такого положения вещей, по другим ли причинам, но Новосильцев не справился достойным образом с своей важной миссией. Она требовала большой осторожности, сдержанности и твердости в следовании данным ему инструкциям. Он же едва упомянул о тех условиях, которым мы придавали наиболее важное значение, даже не произнес название Польши и совершенно не коснулся вопроса о настоящем положении Европы, ставящем ее в зависимость от случайности, - положении, в какое она попала, благодаря проявлениям беззакония, которое было необходимо искоренить.
   Кроме того, относительно некоторых пунктов Новосиль-цову дана была инструкция не принимать никаких решений, не снесясь предварительно с своим правительством. Мы требовали, чтобы Англия, согласно своему обязательству, очистила Мальту. Впоследствии вопрос этот обсуждался в парламенте, и лорд Нельсон поддерживал то положение, что Англия, действительно, обязалась это сделать и что выполнение этого обязательства не подвергало бы ее никакому серьезному неудобству. Как бы там ни было, высокомерный отказ Англии давал нам право тотчас же прекратить едва начавшиеся переговоры. Наше достойное поведение должно было послужить доказательством нашего искреннего намерения идти по пути права и истинного добра, которого мы желали Европе. Впрочем, наш образ действий не замедлил произвести и на саму Англию большое впечатление, показав ей, с каким вниманием она должна была бы отнестись к нашим справедливым требованиям. Намеченный нами план имел за собой еще и то преимущество, что облегчал Новосильцову возможность заехать в Париж. Но он не воспользовался этим и поспешил возвратиться в Россию, оставив дальнейшее направление событий на волю Англии.
  

ГЛАВА XII. Подготовка к войне

Убийство герцога Энгиенского. Отношения России и Франции. Разрыв. Переговоры с Пруссией. Поездка в Берлин. Война. Аустерлиц

   Отношения, создавшиеся между Россией и Францией, были таковы, что достаточно было малейшего повода для жесточайшего столкновения между этими державами, одушевленными столь разнородными стремлениями. По действиям первого консула было ясно, что повод к тому не замедлит представиться. Событие, послужившее таким поводом, имело ту особенность, что оно сводилось всецело к нарушению начал справедливости и права, без всякого отношения к чьим-либо материальным интересам.
   Захват герцога Энгиенского французским отрядом, имевший место на территории свободной страны, с которой Франция находилась в мирных отношениях, суд над герцогом и последовавшая немедленно за этим казнь, поразили Европу и вызвали повсюду изумление, ужас и негодование. Для тех, кто не был свидетелем этого волнения, трудно и представить себе степень его силы. Событие это произвело на императора и на всю императорскую семью сильнейшее впечатление, которое они не только не скрывали, а наоборот, выказывали не стесняясь. Известие о казни герцога Энгиенского привезено было курьером в субботу. На следующий же день двор облекся в траур; император и императрица, проходя после обедни через зал, где ожидали члены дипломатического корпуса, совершенно игнорировали присутствие там французского посланника, разговаривая в то же время с лицами, находившимися подле него.
   Действительно, Россия не могла остаться безучастной зрительницей такого попрания справедливости и международного права, ввиду той роли, которую она наметила для себя в европейских делах. Я составил ноту, произведшую тогда некоторое впечатление. Она была передана в Париж французскому министерству через Убри, который был в то время нашим представителем в Париже.
   Россия громко протестовала против поступка первого консула, служившего доказательством полного забвения самых священных начал. Россия требовала объяснения, которое могло бы ее удовлетворить, хотя и было ясно, что подобного объяснения Франция дать не могла. Ответ не заставил себя долго ждать. Он был резок и оскорбителен. Министр иностранных дел Талейран, чтобы доказать неуместность выступления России по поводу казни герцога Энгиенского, напоминал, что во время смерти императора Павла Франция не позволила себе спрашивать какого-либо объяснения. Помимо этой официальной депеши, генерал Гедувиль сообщил мне еще содержание частного письма к нему Талейрана, в котором тот старался подсластить горечь депеши. В этом письме Талейран рекомендовал ему обратиться частным образом ко мне, говоря, что первый консул доверяет мне и моим знаниям и потому уверен, что, умея пользоваться моим положением, я не захочу довести оба государства до расторжения между ними согласия, не только полезного для них, но и необходимого для блага всей Европы. Это заигрывание не произвело, конечно, на меня никакого впечатления; я даже видел в нем некоторое для себя оскорбление. Очень сухо я ответил, что все будет представлено на усмотрение императора, и я не могу ничего сказать раньше, чем узнаю его волю, но что мне кажется ясным, что если бы Франция действительно желала поддержать доброе согласие между обоими государствами, то ей следовало бы дать иной ответ.
   Сношения между обоими кабинетами не могли долее продолжаться. Граф Морков еще раньше покинул Париж. Генерал Гедувиль взял отпуск под предлогом устройства личных дел, оставив уполномоченным Рейнваля. Насчет того, какое решение должен был принять русский император, сомнений быть не могло; впрочем, неизбежность такого решения предвидели уже при отправлении в Париж первой ноты. В момент полного разрыва сношений с Францией, император созвал совет из всех министров и некоторых других известных лиц. Мне поручили мемориал, с подробным изложением всего дела и указанием способа его разрешения.
   Ввиду неотложной спешности дела и поведения французского правительства, не позволявшего никакого промедления в принятии предполагавшихся мер, мемориал этот я должен был написать в одну ночь. В нем я доказывал, что захват и казнь герцога Энгиенского, совершенные первым консулом, являются нарушением народного права, что ответ его на сделанные по этому поводу Россией представления, не только неприличен, но и оскорбителен; что и в настоящее время он продолжает свои захваты, не считаясь ни с каким правом, ни с чьими интересами, кроме собственных; поэтому является излишним, даже недостойным, поддерживать сношение с правительством, которое настолько не уважает само себя, что не может воздержаться от наиболее вопиющих правонарушений и которое не может внушать никакого доверия, потому что попирает ногами все принципы справедливости в отношении других государств. Далее я говорил, что, быть может, и удастся, выразив энергичное порицание, заслуживаемое таким поведением, несколько смягчить вытекающие из него следствия, но если это окажется невозможным, то Россия обязана отклонить от себя всякую тень солидарности, не поддерживать сношений с державой, не отступающей перед подобными злодеяниями.
   Мемориал я кончил предложением объявить Франции о разрыве с ней всяких дипломатических сношений, отозвать из Парижа русское посольство и послать паспорта французскому посольству в Петербурге, с требованием немедленно покинуть пределы России. Французов же, проживавших в России, не подвергать никаким притеснениям, торговли с Францией не прекращать и консулов оставить на своих постах.
   На изложении мемориала, конечно, отразились волнения ночи, проведенной за работой, я не мог придать выражениям необходимую умеренность, смягчить резкости, которые могли закрасться в первую редакцию, так как пришлось писать с большой поспешностью. Ознакомившись с содержанием мемориала, император, председательствовавший в совете, предложил каждому из присутствовавших свободно высказать свое мнение, прибавив, что желал бы, чтобы вопрос был обсужден всесторонне. Поощрение это, однако, не вызвало очень оживленных дебатов. Большая часть министров совершенно не занималась внешней политикой; считая, что намерения государя ими предугаданы, они совершенно не чувствовали желания переутомлять свои мозги возражениями и критикой. Для этого у них не было ни решимости, ни способностей. Только один граф Кочубей высказал свое мнение. Он знал заранее о готовившихся мероприятиях. Он высказался в том смысле, - и все чувствовали правдивость его мнения, - что для России не представляло ничего опасного прервать сношения с Францией, что, наоборот, устранение от сношений с нею спасет Россию от многих неприятностей, хлопот и огорчений, которые являются неизбежными, если иметь дело с правительством, претендующим на единоличное господство в Европе.
   Существенные возражения против принятия подобных мер сделал лишь граф Румянцев, бывший в то время министром коммерции, а позже министром иностранных дел и канцлером. Он не симпатизировал Англии и питал склонность к Бонапарту.
   Это был дипломат екатерининской школы, способный своими абсолютными теориями привести кабинет Александра к прежней русской политике. Несколько лет спустя, ему, действительно, и удалось достичь этого.
   Граф Румянцев признавал, что после всего происшедшего трудно воздержаться от такого шага, который указал бы миру на нашу решимость не давать спуска оскорбительным действиям Франции и не оставлять за нею последнего слова. Тем не менее граф находил, что было бы лучше от такого шага воздержаться.
   Высоко ценя руководившие императором в данном вопросе мотивы чести, уважение к справедливости и народному праву, он считал, однако, что не следовало также пренебрегать и реальными выгодами, и что, объявляя в такой категорической форме свое окончательное решение, надо раньше быть уверенным в благоприятных для себя результатах, т. е. в том, что все кончится в пользу России и что можно рассчитывать на поддержку других держав; что Россия во всякое время свободна принять то и другое решение, но что как в том, так и другом случае, оно должно быть принято не из-за отвлеченных принципов, но в предвидении тех выгод и безопасности, которые послужили бы к его оправданию. В каждом из этих случаев надо идти иным путем, предвидеть другую цепь событий, добиваться иных выгод. Он спрашивал, сознает ли русское правительство все последствия шага, который собирается сделать, идет ли на этот риск, ясно представляя себе все его результаты и, наконец, имеются ли гарантии того, что государство действительно воспользуется теми выгодами, какие сможет извлечь из этого, и ограждено ли оно от опасностей, которые может вызвать подобное решение.
   На это я возразил, что государству не угрожает никакая опасность, что целью предполагаемого шага было исключительно удовлетворение чувства чести и справедливости, без всякого намерения извлечь какие-либо выгоды, в которых совершенно не нуждались, ибо император довольствовался лишь выполнением долга благородства и честности по отношению остальной Европы и что, благодаря своему благоприятному положению, он имеет полную свободу обдумать меры, необходимые для ограждения интересов и безопасности своего государства, если бы понадобилось предпринять таковые. На этом прения окончились. Государь утвердил изложенные в мемориале представления и повелел их выполнить.
   Я пригласил Рейнваля, передал ему ноту, с объяснением мотивов решения императора, а также и паспорты для немедленного отъезда посольства из Петербурга. Рейнваль отнесся к этому сообщению с большим спокойствием, не пытаясь делать никаких возражений, которые, действительно, при данном положении дела, явились бы совершенно излишними. Считая справедливым смягчить неприятность столь внезапного отъезда всего посольства из Петербурга, я, по возможности, постарался устранить всякого рода затруднения. Впоследствии он благодарил меня за это, равно как и генерал Гедувиль, которому я также старался оказать зависевшие от меня услуги.
   Современные историки, по моему мнению, не представили этого события в надлежащем свете. Характер отношений, установившихся тогда между Францией и Россией, не имел себе примера в истории. Чисто моральный мотив разрыва, - ибо жертвой Наполеона был вовсе не русский князь императорской крови, и петербургский кабинет отнюдь не имел прямого повода выражать неудовольствие, - был чем-то совершенно новым в дипломатических летописях. Наше выступление было вызвано нарушением народного права и международных законов. Но это не было объявлением войны, и подданным обоих государств не угрожали проистекающие от нее несчастья; то было простое заявление о невозможности продолжать сношение с державой, совершенно не уважавшей самых существенных принципов, тем прекращением сношений с человеком, оскорбляющим своим образом действий наши убеждения, к какому прибегают и в частной жизни, но которое тем не менее не обязывает нас вызывать его на дуэль.
   Ни одна из держав не последовала примеру России. Правда, что эта последняя находилась тогда в исключительно благоприятном положении. Только она одна на континенте сумела сохранить свою независимость и могла охранять свое достоинство. Недоступная для Франции, с тех пор, как та не имела больше флота, она была в своем презрительном спокойствии грозна, как неподвижно нависшая туча, заряженная грозой и бурями. Россия должна была бы сохранять как можно дольше это импонирующее положение. Со всех сторон к ней направлялись просьбы о поддержке, о союзе с ней, со всех сторон ей выражали знаки уважения. Выйти из этого единственного в своем роде положения Россия должна была бы только вследствие весьма основательных причин, и лишь вполне убедившись в том, что и ее собственные, и общие интересы побуждают ее к активному выступлению. Но вышло иначе.
   Чтобы понять ход тогдашней политики и то ожесточение, которое проявила вся Европа в борьбе с Бонапартом, несмотря на наносимые им поражения, надо вспомнить состояние общественного мнения в Европе в то время.
   Восхищавшиеся французской революцией в ее первые моменты видели в Бонапарте героя либерализма. Он казался им предназначенным самим Провидением для того, чтобы доставить торжество справедливости, и своими великими и успешными делами разрушить бесчисленные препятствия, выдвигаемые жизнью на пути желаний угнетенных народов.
   По мере того как Наполеон обманывал эти ожидания, симпатии к нему охлаждались. Французская республика и Директория, без сомнения, поступали преступным и безрассудным образом, но правительство это, ошибаясь в средствах, не изменяло, однако, цели. Оно нанесло наибольший вред своему делу, но не ушло от него. Возможно, что к правительству Директории вернулся бы рассудок, что оно научилось бы лучше служить принципу, который всегда объявляло своим, принципу освобождения народов и всеобщей справедливости. Но всякая иллюзия, всякая вера в это сделалась невозможной, как только Бонапарт стал во главе Франции. Каждое его слово, каждый поступок показывали, что он хотел действовать только силой штыка и численностью войск. В этом была главная ошибка царствования Наполеона; благодаря ей, он лишился огромной власти. Он перестал быть оплотом справедливости и надеждой угнетенных народов, а отказавшись от этой роли, которая составляла всю силу республики, несмотря на все ее пороки и безрассудства, Бонапарт стал в ряды честолюбцев и обыкновенных монархов. Он выказал себя человеком величайших талантов, но без всякого уважения к правам личности, человеком, желавшим все поработить и подчинить своему капризу.
   Поэтому-то, когда настал момент начать с ним борьбу, на это пошли без малейших колебаний, ибо в этом видели поход против силы, переставшей служить справедливости и добру. Это мнение, охватившее всю Европу, перешло и на русское общество и увлекло русский кабинет на такой путь, где он не имел возможности, - греша, быть может, излишней поспешностью, - точно определить роль, подходившую России при данных условиях. Амьенский мир, встреченный с одинаковым энтузиазмом по обе стороны пролива, был нарушен событием, вокруг которого Наполеон поднял шум с обычной ему резкостью; но в данном случае права были на его стороне. Он потребовал немедленного очищения Мальты, занятой англичанами, под строгим условием уйти оттуда тотчас же по заключении мира. Судьба этого острова по общему согласию должна была решаться всеми державами сообща. Англия высокомерно отказалась от выполнения этой статьи, и война загорелась немедленно. Новое министерство отправило в Петербург послом лорда Говер. Говер в то время был еще молодым человеком; он обладал не только природной осторожностью, но и тактичностью, сказывавшейся в каждом его слове и в манере обсуждать дела. Мне он выражал полное доверие, а часто даже и искреннюю дружбу. Его сопровождал Карл Стюарт, имевший случай научиться дипломатическому искусству, занимая уже несколько лет пост секретаря посольства. Внеследствии оба они стали очень известны в Париже, где они несколько раз сменяли друг друга, когда лорд Говер, сделавшись лордом Гренвиль, присоединился к вигам, между тем как Карл Стюарт остался в рядах тори. Лорд Говер приехал в Россию с важным поручением, - склонить императора к союзу с силами, направленными против Франции, и оказать им активное содействие. Австрийское правительство, во главе которого стоял Кобенцель, также прислало нового посла, графа Стадиона, с поручением проникнуть в истинные намерения России. Поскольку решительно действовало английское правительство, постольку действия австрийского были проникнуты робостью и скрытностью. Австрия постоянно опасалась скомпрометировать себя преждевременным обнаружением ее действий перед Англией, так что нам пришлось скрывать некоторое время от Англии наши сношения с Австрией, чем Англия была недовольна, и граф Семен, быть может, с чрезмерным рвением передавал нам ее упреки. Выступая на мировой арене, Наполеон отбросил все, что могло заставить поверить в его высокую и благородную миссию. Это был Геркулес, не думавший больше о гуманности, а стремящийся употребить свою силу на порабощение мира. Все его желания сводились к восстановлению всюду неограниченной власти в ее прежнем виде и со всеми ее злоупотреблениями. Он превратился в обыкновенного узурпатора, и было вполне справедливо бороться с ним его же средствами. Борьба с ним сводилась теперь уже не к сопротивлению силе - освободительнице мира, а к сопротивлению силе, не руководившейся никакими принципами, а желавшей все поработить своему капризу. Поэтому во все время его правления перед его честолюбием и несправедливостью бледнели все остальные честолюбия и несправедливости, угнетавшие человечество; их скрывало зловещее всепожирающее пламя, поднимавшееся над головой Европы.
   Вот почему во всех странах, без исключения, все принципиальные и сильно чувствующие люди, все, кто дорожил достоинством своего отечества, кто был проникнут чувством независимости, а также честолюбием и мужеством, - все единодушно составили оппозицию Наполеону.
   Спрашивается, какая партия стояла тогда на его стороне? На это можно ответить, что такой партии вовсе не существовало. Наполеона поддерживали лишь те, у кого страх пересиливал все другие соображения и кого всюду заклеймило общественное мнение. Сторонников Наполеона становилось больше в такие моменты, когда укреплялась мысль о бесполезности какой бы то ни было оппозиции, о том, что противодействие Наполеону повлечет за собою лишь новые бедствия. Но, - повторяю еще раз, - партия Наполеона держалась лишь страхом перед ним. Как только ослабевал этот страх и действительные чувства прорывались наружу, эта партия тотчас рассеивалась, и все голоса сливались в общий протест против человека, который превратился в обыкновенного тирана, и всюду стремился поработить всех и каждого под свое иго.
   С самого начала царствования Александра роль России, как мы уже говорили, благодаря образу мыслей государя, могла быть только ролью примирительницы между партиями и державами, политика которых носила все признаки взаимного ожесточения. Под влиянием тех же побуждений, император склонился на уговоры Пруссии и согласился принять участие в запутанном вопросе о земельном вознаграждении Германии. В этом деле представители заинтересованных партий позволили себе разного рода пристрастные и корыстные действия, мало приличествовавшие их званию. Это не соответствовало чистым намерениям императора, который, хотя и поддерживал требование родственных ему принцев и относился немного пристрастно к Пруссии, все же не имел другой цели, как с соблюдением возможно большей справедливости вывести Германию из запутанного положения, в которое ее ввергли революция и войны Франции. Русское правительство, в силу одушевлявших его тогда идей, способно было заставить взволнованную Европу прислушаться к голосу мира и к призыву к общему соглашению. Характер государя и его министров, всегда оказывающий большое влияние на ход событий, должен был придать еще более твердости образу действий русского правительства и расположить всех с готовностью и с доверием откликнуться на его призывы.
   Граф Панин своим образом мыслей и всей своей личностью, вплоть до наружности, мог внушить иностранцам одно лишь недоверие. Но заменивший его гр. Кочубей и, в особенности, канцлер гр. Воронцов обладали в высокой степени теми свойствами характера, которые располагают к себе даже наиболее враждебно настроенные партии. Канцлер искренно желал устранить затруднения, успокоить вражду, поступать справедливо, вникая в доводы каждого. Он говорил всегда спокойно, мягко, с достоинством, не раздражаясь возникавшими неприятностями. Каждый раз, когда в Европе загоралась вражда, не перестававшая вызывать войны, Россия всегда предлагала свое посредничество, на которое никто искренно не откликался и которое всегда отклонялось, в особенности - Францией.

Другие авторы
  • Верещагин Василий Васильевич
  • Брилиант Семен Моисеевич
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич
  • Хавкина Любовь Борисовна
  • Греков Николай Порфирьевич
  • Раевский Николай Алексеевич
  • Зотов Владимир Рафаилович
  • Калинина А. Н.
  • Лукин Владимир Игнатьевич
  • Добиаш-Рождественская Ольга Антоновна
  • Другие произведения
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - Отец Никифор
  • Тургенев Иван Сергеевич - Вильгельм Телль, драматическое представление в пяти действиях. Соч. Шиллера
  • Маяковский Владимир Владимирович - Коллективные киносценарии и пьесы (1926-1930)
  • Мультатули - Орнис
  • Андреев Леонид Николаевич - А. Андреев (Андрей Волховской). Вместо венка
  • Толстой Алексей Константинович - О, не пытайся дух унять тревожный...
  • Лесков Николай Семенович - Под Рождество обидели. Обуянная соль
  • Горький Максим - Товарищам и гражданам Таганрога
  • Миллер Всеволод Федорович - Миллер В. Ф.: Биографическая справка
  • Радлов Эрнест Львович - Соловьев Владимир Сергеевич
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 179 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа