Главная » Книги

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары, Страница 9

Чарторыйский Адам Юрий - Мемуары


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

у полную безопасность.
   "Я никогда не был так доволен, я никогда не чувствовал себя лучше и счастливее", говорил он с довольным видом своим близким, устроившись в новом, едва оконченном дворце. Он воображал, что там он будет в полной безопасности.
   В то время как граф Панин был выслан в Москву, зачатки заговора оказались вверенными Палену и Зубовым, которые одни только и были посвящены в тайну. Зубовы лишь недавно были возвращены Павлом из ссылки Павел был к ним чрезвычайно предупредителен и осыпал их милостями, считая, что в своем новом замке ему нечего ни бояться, ни остерегаться их; он желал благодеяниями приобрести их расположение.
   Граф Панин и Зубовы, под разными предлогами, вызвали в Петербург своих друзей, генералов и офицеров. Губернатор столицы не был строг к отставным, приехавшим без разрешения в Петербург. Сам император Павел вызвал многих из высших чиновников и генералов для присутствования на празднествах, которые он хотел устроить по случаю предстоявшего бракосочетания одной из его дочерей.
   Палену и Зубовым стоило лишь немного позондировать наиболее видных из этих сановников, чтобы, не открывая им ничего положительного, удостовериться в их настроении. Однако такое положение вещей не могло долго продолжаться. Всякий донос, даже недостаточно обоснованный, всякая малейшая неосторожность могли навести императора на след. Пугливый, подозрительный до крайности, он уже проявлял (по крайней мере, так думали) в словах, вырывавшихся у него, и в манере держать себя, тревожные признаки недоверия и беспокойства, которые с минуты на минуту могли заставить его принять самые ужасные решения. Неизвестно было, послал ли он уже за Аракчеевым, и был ли призван вновь граф Растопчин. Первый жил в деревне, недалеко от Петербурга, и мог приехать в двадцать четыре часа.
   Решено было приступить к выполнению замысла; для этого была назначена ночь 25 марта 1801 года.
   Вечером князь Зубов устроил большой ужин, пригласив всех генералов и старших офицеров, образ мыслей которых приблизительно был известен. Только здесь, за ужином, некоторые определенно узнали, в чем было дело и что именно им предстояло совершить по выходе из-за стола. Такой способ ведения заговора, без сомнения, был самый искусный: дать заговору созреть только среди двух-трех главарей и довести его до сведения многочисленных участников драмы только тогда, когда наступит момент исполнения. Только такой образ действий мог обеспечить наилучший успех и предотвратить доносы, случайности, ошибки в расчетах, которые всегда угрожают заговору до его осуществления.
   Князь Зубов изложил перед приглашенными плачевное положение, в каком находилась Россия, и развернул перед ними картину опасностей, которым подвергалось государство и каждое частное лицо. Он напомнил о том, что безумный разрыв с Англией, противный существенным интересам русской нации, истощал источники ее богатств, подвергал самым большим бедствиям порты Балтийского моря и самую столицу, что, наконец, никто из тех, к кому теперь он обращается, не мог быть уверен в участи, которую готовит ему завтрашний день. Он распространился о добродетелях великого князя Александра, о блестящей судьбе, ожидающей Россию под скипетром молодого государя, подающего большие надежды, которого славной памяти императрица Екатерина считала своим настоящим преемником; ему она хотела бы передать власть, и только внезапная смерть помешала ей выполнить это намерение. Князь Зубов окончил свою речь, заявив, что великий князь Александр, придя в отчаяние от несчастий своего отечества, решился спасти его, и что, следовательно, дело было только в том, чтобы низложить императора Павла, заставить его подписать акт отречения и, объявив императором Александра, воспрепятствовать его отцу губить себя самого и довершать разорение государства. Зубовы и Пален повторили это перед собранием и подтвердили, что план был одобрен самим великим князем. Они поостереглись добавить, сколько понадобилось времени, чтобы добиться этого одобрения, и с какой величайшей трудностью, оговорками и ограничениями Александр, наконец, согласился на это предприятие. Этот последний пункт остался неясным; вероятно, каждый истолковал его себе по-своему, не очень стараясь вникать в него или же оставляя свои мысли при себе.
   Колебания исчезли. В ожидании событий опустошались бутылки шампанского; головы кружились. Пален, на минуту вышедший по обязанностям генерал-губернатора, возвратился из дворца и объявил, что вечер и ужин прошли там хорошо, что император, по-видимому, ничего не подозревает, и что он, как всегда, отпустил императрицу и великих князей. Лица, бывшие за ужином во дворце, потом утверждали, что помнят, как Александр (об этом говорили, как об одном из наиболее поразительных доказательств чрезвычайного притворства, в котором часто любили обвинять его) вечером за ужином, прощаясь с отцом, не подал вида, не выказал ничем приближения катастрофы, которая, он знал, приготовлялась на эту ночь. Никто, вероятно, не обратил тогда внимания на его состояние, потому что он часто рассказывал, как он был тогда взволнован, грустен и как страдал; конечно, в таком настроении он и должен был находиться, при мысли об опасностях, которым он подвергался, и той участи, которая ожидала его мать, его семью и многих других, если бы замысел не удался. К тому же великие князья по отношению к своему отцу должны были всегда вести себя сдержанно, не смея никогда выходить из рамок этой сдержанности. Эта постоянная привычка скрывать свои душевные движения и свои мысли, эта вынужденная безучастность, эта боязнь проявить свое намерение, - объясняет, почему никто в эту важную и последнюю минуту не заметил того, что происходило в его душе.
   У Зубовых, среди возбужденного вином веселья, которым каждый хотел заразить и своего соседа, для некоторых из приглашенных время прошло даже слишком быстро. Назначенный для исполнения момент настал. В полночь двинулись в путь. Стоявшие во главе старались быть умеренными и сохранить присутствие духа, но большая часть гостей была навеселе, некоторые даже не могли стоять на ногах.
   Разделились на два отряда, каждый человек в шесть-десять генералов и офицеров. Оба Зубовы, Платон и Николай, и генерал Беннигсен стали во главе первого отряда, которому было назначено отправиться прямо в Михайловский дворец. Другой отряд был направлен к Летнему саду, чтобы проникнуть во дворец с этой стороны. Командование им принял на себя Пален. Плац-адъютант, знавший все проходные коридоры и двери дворца, где он по своим обязанностям бывал ежедневно, с потайным фонарем в руках, вел первый отряд и привел его к входу в уборные комнаты императора, смежные с его спальней. Молодой лакей, бывший дежурным, не хотел впустить заговорщиков и стал громко кричать: "Измена! убийство!" Отбиваясь, он был ранен и обезоружен. Крики его разбудили императора Павла. Павел бросился с постели и подбежал к двери, которая вела в аппартаменты императрицы и закрывалась большой портьерой.
   К несчастью для него, в припадке ненависти к жене он велел запереть и заставить эту дверь; даже ключа не было от нее, потому ли, что его велел вынуть сам Павел, или же потому, что им овладели его тогдашние фавориты, бывшие в оппозиции к императрице, из боязни, чтобы ему когда-нибудь не пришла фантазия вернуться к жене. В эту минуту крика верного слуги, единственного защитника, которого имел в минуту наибольшей опасности этот государь, больше чем когда-либо веривший в свое всемогущество и окруженный тройным рядом стен и стражи, крика этого было достаточно, чтобы внести ужас и смятение в среду заговорщиков. В замешательстве они остановились на лестнице и стали советоваться. Князь Зубов, предводитель отряда, оробел. В волнении он предложил поскорее уйти, но генерал Беннигсен, от которого я слышал часть того, о чем здесь говорю, схватил его за руку и восстал против этого опасного предложения. "Как, сказал он, вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли, чтобы последовать вашему совету, который всех нас погубит. Бутылка откупорена, ее надо выпить, идем!"
   Ганноверец Беннигсен решил тогда судьбу дела, со всеми его последствиями для России и Европы. Он был из числа тех, кому только в тот вечер сообщили о заговоре. Он становится во главе отряда; за ним первыми следуют самые смелые или те, кто был больше всего ожесточен против Павла. Они проникают в спальню императора и идут прямо к его кровати; Павла там не было: новая тревога для заговорщиков. Ищут с фонарем в руках и скоро находят несчастного императора забившимся в складки портьеры, за которой он старался спрятаться от них. Ни жив, ни мертв, в одной сорочке, он был вытащен оттуда. Это была расплата с жестокой лихвой за все ужасы, которые он когда-либо заставлял переживать. Страх сковал холодом его рассудок, лишил его способности говорить; он дрожал всем телом. Его посадили в кресло, перед письменным столом. Худая, длинная, бледная и угловатая фигура генерала Беннигсена, со шляпой на голове, с обнаженной шпагой в руках, должна была ему показаться страшным привидением. "Ваше Величество, сказал ему генерал, вы - мой пленник, и ваше царствование окончено; откажитесь от короны, напишите и подпишите тотчас же акт отречения в пользу великого князя Александра". Император был не в состоянии отвечать; ему дали в руки перо. Вероятно, приготовили заранее черновой набросок акта отречения, чтобы дать ему его переписать. Дрожащий, почти без чувств, он уже собрался подчиниться их требованию, когда опять послышались какие-то крики.
   Генерал Беннигсен, вынудив у низложенного государя подпись, которую у него требовали, вышел, как он мне часто говорил об этом, чтобы узнать, что это были за крики, восстановить порядок и принять необходимые меры для безопасности дворца и императорской фамилии. Но едва только Беннигсен переступил порог двери, началась ужасная сцена. Несчастный Павел остался один с людьми, возбужденными против него безумной личной ненавистью за его несправедливости, преследования или только отказы в их просьбах. Вначале они возмутительно издевались над ним и оскорбляли его. По-видимому, его смерть была заранее решена между несколькими самыми ярыми заговорщиками, может быть, без ведома руководителей или, по крайней мере, без их формального согласия. Эта ужасная катастрофа, почти неизбежная в подобных случаях, была, без сомнения, ускорена благодаря крикам, заставившим выйти генерала Беннигсена и возбудившим у оставшихся в комнате заговорщиков тревогу и страх за самих себя. Граф Николай Зубов, человек атлетического сложения (которого за его вид прозвали Алексеем Орловым из рода Зубовых), говорят, первый поднял руку на своего государя. Раз перешли эту границу, ничто уже больше не останавливало заговорщиков. Они видели в Павле только чудовище, тирана, непримиримого врага; то, что он совершенно уничтожен, его полное подчинение - не только никого не обезоруживало, но делало его в их собственных глазах столь же презренным и смешным, как и ненавистным.
   Ему наносят удары. Один из заговорщиков, имя которого узнали позже и которое я теперь не могу вспомнить, развязывает свой форменный шарф и обматывает его вокруг шеи императора. Император отбивается. Чрезвычайная опасность, близость смерти, возвращают ему способность говорить и некоторую силу. Он всовывает руку, которую ему удалось вырвать из рук своих убийц, между роковым шарфом и шеей и кричит: "Воздуху, воздуху!" В эту минуту он замечает красную форму, которую носили тогда офицеры конно-гвардейцы, и думает, что это его сын Константин, полковник этого полка, распоряжается его убийством. "Пощадите, Ваше Величество, пощадите, из сострадания! Воздуху, воздуху!!!" Заговорщики овладевают рукой, которой он старался продлить свою жизнь. Шарф тянут за оба конца со страшной яростью. Несчастный император испустил уже последний вздох, а заговорщики все еще виснут на концах шарфа. Труп тащат, бьют ногами и руками. Тогда трусы присоединяются к тем, кто совершил злодеяние, и превосходят их в жестокости. Возвращается генерал Беннигсен. Не знаю, был ли он искренно поражен тем, что произошло в его отсутствие и в чем он не принимал никакого участия. Он удовольствовался тем, что прекратил страшное безобразие этой сцены.
   Тем временем крик: "Павла нет больше!", услышанный всеми запоздавшими заговорщиками, наполняет их радостью, в выражении которой они теряют чувства всякого приличия и достоинства. С шумом, в беспорядке, они рассыпаются по коридорам и залам дворца, рассказывая друг другу про свои воображаемые подвиги. Многим удается продолжать пьянство, начатое за ужином: проникнув в дворцовые погреба, они пьют за смерть того, кого уже не было больше в живых.
   Пален, во главе второго отряда, по-видимому, заблудился в аллеях Летнего сада; он явился со своей шайкой во дворец в ту минуту, когда преступление уже совершилось. Говорят, хотя я и не могу этого утверждать наверное, что он опоздал нарочно, чтобы, в случае неудачи плана заговорщиков, он мог бы сделать вид, что прибежал арестовать их и уверить императора Павла, что он был его спасителем. Как бы там ни было, но, явившись на место действия, он тотчас начал проявлять большую энергию, отдавал многочисленные распоряжения во всю остальную часть ночи, одним словом, - ничего не упустил для того, чтобы именно ему была приписана главная заслуга, усердие и искусство, решившие успех предприятия. Легко видеть, до какой степени выполнение дела зависело от случайностей, несмотря на все заблаговременно принятые меры. Следующие обстоятельства докажут это еще яснее. Заговор, правда, был выражением почти единодушных желаний высших классов и большей части офицеров, но не так дело обстояло с солдатами. Строгости, безрассудные неистовства императора Павла обрушивались обыкновенно на чиновников, на генералов и старших офицеров. Чем человек был выше рангом, тем сильнее подвергался он всему этому. Но только в очень редких случаях прихотливая строгость Павла касалась солдат. Кроме того, солдатам постоянно раздавали после парада и учения хлеб, мясо, водку и деньги. Ужас, испытываемый офицерами, и наказания, которым те ежедневно подвергались, не заключали в себе ничего неприятного для простого солдата. Наоборот, солдаты видели в этом даже некоторого рода удовлетворение за битье палками и дурное обращение, которое они постояно терпели от офицеров. К тому же, их самолюбию льстило то большое значение, которое придавалось солдатам, так как при Павле не было ничего важнее парада, учений. Нога, поднятая слишком рано, плохо застегнутая пуговица привлекали к себе наибольшее внимание. Солдатам нравилось, их забавляло то, что их император, их великий ценитель, подвергал наказаниям и строгостям офицеров, в то же время при всяком случае обильно награждая войска за работы, бессонные ночи и всякие стеснения, которым они подвергались.
   Одним словом, солдат, а в особенности гвардеец, - из которых многие были женаты и жили с их семьями в некотором даже довольстве, - при Павле чувствовал себя хорошо, был доволен, привязан к императору. Генерал Талызин, один из главных заговорщиков, очень любимый своим полком, взялся привести во дворец один из батальонов первого гвардейского полка, которым он командовал. По окончании ужина у Зубова, он собрал полк и хотел объявить солдатам, что строгости и тяготы их службы скоро кончатся, что наступает минута, когда они будут иметь государя снисходительного, кроткого, доброго, от которого им не придется ожидать тех жестокостей, какие существуют в настоящее время. Он скоро заметил, что слова его слушали недружелюбно; солдаты угрюмо молчали; их лица приняли мрачное выражение, послышался ропот. Генерал не думал уже больше о красноречии, он поторопился окончить свою речь, произнеся коротко, обычным тоном, слова команды: "пол-оборота направо, марш!" - и кучка людей, превращенных в машины, тронулась, повернулась, дала повести себя в Михайловский дворец и заняла там все аллеи.
   Граф Валериан Зубов, лишившийся ноги во время польской войны, не мог присоединиться ни к одному из отрядов заговорщиков. Он явился во дворец вскоре после того, как распространилась весть о смерти императора Павла, и счел нужным войти в зал, где стояла гвардейская пехота, чтобы убедиться в ее настроении. Он поздравил солдат с новым молодым императором. Но это приветствие было плохо принято, и граф Зубов вынужден был поспешно уйти, чтобы не подвергнуться весьма неприятной манифестации.
   Эти обстоятельства как нельзя лучше доказывают, насколько легко было бы императору Павлу раздавить заговорщиков. Если б император мог вырваться от них на одну минуту, если б он показался гвардии, находившейся во дворе дворца, если б он имел хоть одного человека, которого мог бы послать к гвардии, заговорщики не избежали бы гибели. Они были обязаны удачей только внезапности нападения. Это доказывает только, насколько призрачен и невыполним был составленный Александром план держать своего отца под опекой. Если б император Павел остался жив, кровь залила бы эшафоты, наполнилась бы Сибирь, и, по всей вероятности, его ужасная месть распространилась бы и на многих из членов его семьи.
   Расскажем теперь, что происходило в эту ужасную ночь в той части дворца, которую занимала императорская фамилия.
   Великий князь Александр знал, что приближалась минута, когда его отцу будет предложено отречься от престола, отказаться от власти. Взволнованный беспокойством, сомнениями, тысячей неясных тревог, он, не раздеваясь, бросился на постель. Около часу ночи в его дверь постучали, и он увидел вошедшего графа Зубова, с взъерошенными волосами, с разгоревшимся от вина и от только что совершенного убийства лицом, беспорядочно одетого. Он подошел к великому князю, севшему на постели, и сказал ему своим хриплым голосом: "Все сделано". - "Что сделано?" в ужасе спросил великий князь. Он плохо слышал, а может быть, боялся того, что ему скажут, в то время как граф Зубов, с своей стороны, боялся назвать то, что было сделано. Это немного удлинило разговор; великий князь был так далек от мысли о смерти своего отца, что не допускал возможности ее. Наконец, он заметил, что граф, не объясняя ясно, все говорил ему: "Государь" и "Ваше Величество", тогда как великий князь думал быть только регентом. Это обстоятельство не позволило ему дольше сомневаться. Великий князь предался самой сильной скорби, самому острому отчаянию.
   Надо ли этому удивляться? Даже честолюбцы не могут удержаться от содроганий, совершая преступление или хотя бы считая себя виновниками их; великий князь совершенно не был честолюбцем ни в то время, ни после, по самым свойствам своего характера. Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем.
   В это время слух о мятеже и покушении на жизнь императора дошел до покоев императрицы. Она проснулась, вскочила и наскоро оделась. Известие о совершенном преступлении привело ее в неописуемое возбуждение. Она была поражена. Ею овладел страх, ужас, жалость к мужу, беспокойство за себя. Редко бывает, чтобы императрицы, или даже просто иностранные принцессы, связанные родством с русским царствующим домом, не мечтали, хотя бы временами, о возможности получить доступ к престолу, в силу каких-нибудь неожиданных поворотов судьбы; не таили в сокровеннейших своих мыслях грезы о том, что и на их долю может выпасть эта счастливая случайность, столь нередкая в России, столь подходящая к традициям, воззрениям и даже склонностям русских.
   Императрица Мария, не владея собой от гнева и отчаяния, явилась перед заговорщиками. Ее крики разносились по всем коридорам, примыкавшим к ее комнатам. Заметив гренадер, она несколько раз повторяла им: "Итак, нет больше императора, он пал жертвой изменников. Теперь я - ваша императрица, я одна ваша законная государыня, защищайте меня, идите за мной!" Генерал Беннигсен и граф Пален, приведшие во дворец отряд испытанных солдат, на которых они могли положиться в деле восстановления порядка, пробовали успокоить императрицу. С большим трудом им удалось насильно увести ее в ее комнаты. Едва войдя туда, она тотчас снова хотела вернуться, не обращая внимания на часовых, поставленных у дверей. Казалось, в те первые минуты она решилась на все, чтобы захватить в свои руки власть и отмстить за убийство мужа. Но императрица Мария ни наружностью, ни характером не была способна возбудить в окружающих энтузиазм или безотчетную преданность. Ее слова, ее многократные призывы не произвели на солдат никакого впечатления. Может быть, этому способствовал иностранный немецкий акцент, сохранившийся у нее в русской речи. Часовые скрестили оружие. Она отошла в отчаянии и досаде. К ее страданиям прибавилось горькое сознание того, что она совершенно безуспешно, без всякой пользы для себя, обнаружила свое честолюбие. Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать друг другу объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было думать. С другой стороны, императрица, его мать, была в состоянии исступления от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать.
   Из членов императорской фамилии, среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица, по словам всех, сохранила присутствие духа. Император Александр часто говорил об этом. Она старалась утешить его, вернуть ему мужество и самоуверенность. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать ее в ее комнатах, уговорить ее прекратить свои вспышки, которые могли стать опасными теперь, когда заговорщики, опьяненные успехом и знавшие, как они должны опасаться ее мести, являлись хозяевами во дворце. Одним словом, в эту ночь волнения и ужаса, когда все были взволнованы, каждый на свой лад, - одни, гордясь победой, другие, охваченные скорбью и отчаянием, - только императрица Елизавета сохранила самообладание и проявила моральную силу, которую все признали. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других.
   В первые годы своего царствования Александр очутился в очень трудном и тяжелом положении по отношению к участникам заговора. В продолжение нескольких месяцев он считал себя в их власти и не находил возможности действовать свободно.
   Как различить перед лицом правосудия более или менее виновных? Ведь к последней категории принадлежали все знатнейшие люди армии, салонов обеих столиц, все высшие офицеры гвардии. Никто из петербургского общества не избежал бы этих обвинений. Как установить перед законом различную степень виновности отдельных участников?
   Генерал Беннигсен никогда больше не показывался при дворе. Он лишился своего места литовского генерал-губернатора, которое было отдано генералу Кутузову. Только в конце 1806 года Беннигсен выдвинулся вновь, благодаря своей военной репутации, и Александр поставил его во главе армии, сражавшейся при Эйлау и Фридланде. Князь Платон Зубов, заведомый вождь заговора, несмотря на все употребленные им старания, не получил никакого назначения и, чувствуя, насколько императору было неприятно его видеть, уехал в свои поместья и там пытался создать себе подходящие условия жизни запоздалой женитьбой на одной красивой польке. Он скитался по Европе, не встречая ни в ком к себе уважения, и вскоре умер, не вызвав ничьих сожалений.
   Я говорил уже о том, каким образом был выслан генерал Пален. То же было и с Паниным. По прошествии нескольких месяцев, перед отъездом на коронацию, император отрешил Панина от заведывания иностранными делами. Оба главные зачинщика заговора были отданы под надзор высшей полиции и получили приказание не только не показываться при дворе, но даже никогда не появляться там, где будет император, и быть всегда вдали от того места, куда он приедет. Карьера их была разбита и уничтожена. Им пришлось навсегда отказаться от сродной им общественной деятельности и влачить свою жизнь в уединении и заброшенности, из которых им уже не суждено было выйти.
   Следует признать, что наказание, выпавшее на долю этих людей, так же как многих других, было самым тягостным, можно сказать, самым жестоким, какое только можно было бы наложить на них. Но всего беспощаднее император Александр наказал самого себя. Трудно описать, как глубока была его скорбь, как трогательны были его сожаления и угрызения совести, которые он постоянно старался оживлять и растравлять в своей душе.
   Приближалось время коронации. Двор и вся петербургская знать отправилась в Москву в конце августа 1801 года. Ясно представляю себе, что творилось в это время в душе императора среди окружавших его великолепных, разнообразных празднеств, пышности, блеска, почестей и расточавшихся перед ним выражений любви и энтузиазма. Празднества, приемы, обряд коронования, без сомнения, еще живее напоминали ему отца, всходившего при такой же торжественной обстановке по этим ступеням трона. Блестящий апофеоз верховной власти, вместо того, чтобы возбудить честолюбие Александра, льстить его тщеславию или развлекать его, наоборот, увеличивал до крайности его внутреннюю муку. Я думаю, он никогда не чувствовал себя более несчастным. Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя. Со мной он чувствовал себя всего приятнее, я всего менее стеснял его: с давних пор он доверял мне свои тайные мысли и страдания, поэтому мне, не в пример другим, было дозволено входить в его кабинет, когда он предавался этому мучительному упадку духа, этим отчаянным угрызениям совести. Иногда я входил самовольно, - когда он слишком надолго погружался в страшную задумчивость. Я старался вывести его из этого состояния, напомнить ему о его обязанностях, о работе, к которой он был призван. Александр смотрел на эти обязанности, как на тяжелое бремя, которое надо было нести, но чрезмерные угрызения совести, его строгость по отношению к самому себе, отнимали у него всякую энергию. На мои увещания, на мои слова, с которыми я к нему обращался, желая поднять в нем энергию и надежду, он отвечал: "Нет, это невозможно; против этого нет лекарств, я должен страдать; как хотите вы, чтобы я перестал страдать? Этого изменить нельзя".
   Близкие ему люди боялись не раз, как бы он совершенно не лишился рассудка; и так как я был единственным в то время человеком, который мог говорить ему все, не стесняясь, то меня постоянно просили об этом, и я думаю, что мои заботы не были бесполезны и помогли молодому императору не пасть под тяжестью преследовавшей его страшной мысли. Несколько лет спустя великие события, в которых император Александр играл такую выдающуюся и славную роль, доставили ему удовлетворение и в продолжение нескольких лет напрягли все его способности; но я убежден, что впоследствии та же ужасная мысль снова завладела им, и именно благодаря ей он впал с течением времени в такое уныние, дошел до такого отвращения к жизни и поддался, быть может, несколько преувеличенной набожности, которая является единственно возможной и действительной опорой человека среди мучительных страданий.
   Не раз, когда разговор переходил на эту грустную тему, император Александр повторял мне подробности того, как он предполагал устроить отца в Михайловском дворце, предоставив ему, по мере возможности, пользование загородными императорскими дворцами. "Ведь Михайловский дворец, говорил он, был любимым жилищем отца, ему было бы там хорошо, он имел бы в своем распоряжении весь Летний сад для прогулок верхом и пешком". Александр хотел выстроить там манеж и театр. Он мечтал о том, что ему удастся сосредоточить здесь все то, что могло бы доставить удовольствие и развлечение его отцу и сделать его счастливым. Он судил о нем по себе. Благородному характеру Александра всегда была свойственна какая-то женственность, со всеми присущими ей приятными, положительными и отрицательными чертами. Часто случалось, что он мысленно строил планы, которые ему нравились, но которых нельзя было осуществить в действительности. На этом идеальном фундаменте он возводил целые фантастические замки, заботливо улучшая их в своем воображении. План, придуманный им для устройства судьбы своего отца путем устранения его от престола, был в высшей степени непрактичен. В особенности, этот план был невыполним в России. Александр был тогда молод, неопытен, почти детски доверчив, и эти природные черты его характера ослабели лишь с течением времени.
  

ГЛАВА IХ. 1801-1802 гг.

Характер Александра и его царствование. Неофициальный комитет. Министерские комбинации. Реформы. Отношения с Францией. Свидание с прусским королем в Мемеле. Преобразовательная деятельность. Внешние сношения

   Взгляды и чувства Александра, казавшиеся мне столь прекрасными в русском великом князе, по существу не изменились и теперь; но когда при императоре Павле Александр ближе стал к делам управления, а затем получил в свои руки неограниченную власть самодержавного монарха, его взгляды и чувства должны были получить иной оттенок. Однако он по-прежнему сохранял их в глубине своего сердца. То было нечто вроде многолетней тайной страсти, которую человек не решается открыть равнодушному и неспособному понять свету, но которая неотступно держит человека в своей власти, готовая увлечь его при первой возможности. Я еще часто буду иметь случай возвращаться к этой черте, столь важной для выяснения характера Александра. Проникнутый сознанием своего могущества и тех обязанностей, которые оно на него возлагало, Александр временами походил на человека, любящего потешаться забавами детства и лишь с сожалением оставляющего любимое развлечение для обязательных занятий текущей жизни.
   О прежних либеральных мечтаниях, доведенных до крайних пределов, не было больше речи. Император уже не заговаривал со мной ни о своем намерении отказаться от престола, ни о составленном мною по его требованию манифесте, которым он тогда остался так доволен. Я даже не знаю о дальнейшей судьбе этой бумаги. Но обо всем, что касалось проведения в жизнь практических идей, - о преобразовании суда, раскрепощении масс, о реформах, удовлетворяющих социальной справедливости, о введении либеральных учреждений, - обо всем этом он не переставал думать и заботиться: в размышлениях об этих предметах он находил внутреннее удовлетворение. Он понимал теперь, какие непреодолимые препятствия стоят на пути даже самых элементарных преобразований в России; но ему хотелось доказать своим близким друзьям, что его прежние, когда-то высказываемые им стремления нисколько не изменились, несмотря на перемену, происшедшую в его положении; что он не считает возможным обнаруживать эти стремления и открыто выставлять их перед публикой только потому, что общество слишком мало способно оценить их по достоинству и всего скорее приняло бы их с чувствами изумления и страха.
   Тем временем правительственная машина продолжала действовать по старой рутине, и император вынужден был принимать участие в этой текущей работе. Чтобы найти исход этому тяжелому внутреннему разладу своей души, Александр составил нечто вроде тайного совета из лиц, которых считал своими друзьями и единомышленниками. Молодой граф Павел Строганов, Новосильцов и я - составили первоначальное ядро этого совета.
   Мы все уже давно были близки между собою; но с этих пор наши отношения сделались более серьезными. Необходимость сгруппироваться вокруг императора и не оставлять его одного в борьбе за желанные реформы связывала нас еще сильнее. Несколько лет уже мы служили примером тесной, постоянной и непоколебимой дружбы. Девизом нашего союза было - стоять выше всяких личных интересов и не принимать ни отличий, ни наград. Девиз этот совершенно не согласовался с обычаями страны, но он соответствовал идеям императора, и это внушало Александру особое уважение к его друзьям. Я оказался единственным истинным носителем этого девиза. Правда, он и подходил больше всего к моему исключительному положению; товарищам же моим наш девиз не всегда приходился по вкусу, а в конце концов и сам император стал тяготиться сотрудниками, желавшими выделяться отказами от наград, к которым все так жадно стремились. Выше было уже указано, каким образом возник наш союз в Москве во время коронования императора Павла. Впрочем, еще задолго до этого мы уже коротко знали друг друга, благодаря нашим ежедневным встречам у старого графа Строганова.
   Четвертым членом, допущенным императором в тайный совет, был граф Кочубей. Кажется, я уже упоминал, что он ранее всех нас познакомился с великим князем Александром.
   Кочубей был племянником графа Безбородко, министра, пользовавшегося большим уважением Екатерины. Еще очень молодым он получил назначение в Константинополь, где сумел своей деятельностью заслужить одобрение русского правительства. При императоре Павле он был отозван из Константинополя, а на его место был назначен Тамара, о котором я поговорю в другой раз. Я встречался с Кочубеем за несколько лет перед тем в Вене, перед его отъездом на восток. В то время он был единственным русским в Вене, к которому относились хорошо. То было в царствование Леопольда, когда в Польше заседал великий сейм, и в Австрии русские не всегда могли рассчитывать в салонах даже на любезный прием дам. Я вспоминаю, как графиня Каролина, впоследствии леди Гильфор, сказала весьма любимому венским обществом графу Чернышеву, попросившему ее во время розыгрыша ее фанта сказать ему что-нибудь обидное: "Вы русский".
   Но возвратимся к графу Кочубею. Он выглядел европейцем и отличался прекрасными манерами и потому легко завоевал расположение и уважение. Он был тщеславен - слабость, общая почти всем людям, но в особенности свойственная русским и вообще славянам. Это вызвало нападки на него со стороны столь же тщеславных людей; но по мягкости характера он оставлял подобные нападки без внимания. Он имел навык в делах, но ему не доставало широких и действительных знаний. Ум у него был точный, но неглубокий; он отличался мягкостью характера, добротой, искренностью, которые редко можно встретить в России.
   При всех этих свойствах в его душе глубоко гнездились некоторые чисто русские слабости, - жажда назначений, отличий и, в особенности, богатства, чтобы покрывать свои личные издержки и расходы своей все увеличивающейся семьи. Кроме того, он с чрезвычайной легкостью поддавался ходячим мнениям и всегда готов был следовать тем воззрениям, которые указывались высшей властью или же окружающей средой. Перед нами он высказывал либеральные взгляды, но всегда с какой-то недомолвкой, так как эти взгляды не могли совпадать с его собственными убеждениями. К этим слабостям нужно прибавить еще его тщеславие, которое ему при всем его желании никак не удавалось скрыть, за что два мои товарища преследовали его насмешками; я старался воздерживаться от таких насмешек, насколько мог, ценя его добрые свойства и его дружеское расположение, которое он мне оказывал как в то время, так и еще долго впоследствии.
   Мы пользовались в то время привилегией являться к столу императора без предварительного приглашения. Наши тайные собрания происходили два или три раза в неделю. После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и государь. Там обсуждались различные преобразовательные планы; не было вопроса, который бы не затрагивался в этих беседах. Каждый нес туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти. Император вполне откровенно раскрывал перед нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имевших практических результатов, все же, надо сказать правду, что не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведенной в России в царствование Александра, которые не зародились бы на этих именно тайных совещаниях.
   Тем временем настоящее правительство, - сенат и министры, - продолжали управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете. Можно было подумать, что эта комната была масонской ложей, по выходе из которой люди возвращались к своей обычной мирской жизни.
   Наши таинственные собрания не могли ускользнуть от внимания двора и вскоре стали всем известны. Нас прозвали "партией молодых людей". Члены неофициального комитета начинали уже выказывать нетерпение и громко выражать неудовольствие на то, что их роль сводилась к нулю, что до сих пор они не добились никаких практических результатов. Они торопили императора с приведением в исполнение высказанных им взглядов и тех предложений неофициального комитета, которые были им одобрены и признаны необходимыми. Раз или два хотели убедить его приступить к энергичным действиям, заставить себе повиноваться, устранить людей с устарелыми взглядами, служивших помехой всяким преобразованиям, и заместить этих людей молодежью. Но подобные настояния оказывались безуспешными по той причине, что император, вообще склонный к уступчивости и не умевший идти к своей цели иначе, как путем частичных соглашений и осторожных попыток, кроме того, еще и не чувствовал себя настолько господином положения, чтобы отважиться на мероприятия, казавшиеся ему слишком решительными.
   В нашем комитете самым пылким был Строганов, самым рассудительным - Новосильцов, наиболее осторожным и искренно желавшим принять участие в делах - Кочубей; я же был самым бескорыстным и всегда старался успокоить слишком сильное нетерпение других.
   Те, кто побуждал императора принять немедленно энергичные меры, мало знали его. Такие настояния всегда вызывали в нем стремление отступить, поэтому они были совершенно нецелесообразны и только могли колебать его доверие. Но все же ввиду того, что император жаловался на своих министров и ни одним из них не был доволен, неофициальный комитет, оставив пока в стороне вопрос о смене министров, занялся обсуждением способов, при помощи которых можно было бы выйти из области мечтаний и твердыми шагами вступить на почву практических мероприятий. Решено было, что Строганов возьмет на себя обязанности прокурора первого департамента правительствующего сената. Новосильцов был назначен секретарем императора. Положение это давало ему многие преимущества, так как теперь всякая бумага, поступавшая на имя государя, могла проходить через его руки, и кроме того он получал право объявлять императорские указы. Впрочем, вначале ему приходилось иметь дело исключительно с составителями разных проектов. Между ними иногда попадались люди не без таланта, но большей частью то были авантюристы, весьма сомнительной честности, какие в изобилии отовсюду стекаются в Россию при каждой перемене царствования. Должность эта вполне подходила Новосильцеву, благодаря его разнородным познаниям в области финансов и промышленности; она явилась для Ново-сильцова, в свою очередь, хорошей школой и помогла ему выработаться в такого государственного деятеля, каким мы его знали впоследствии. Был еще пятый член неофициального комитета, Лагарп, воспитатель Александра, приехавший навестить своего бывшего воспитанника по его воцарении.
   Возвратившись из Италии в Россию, я застал Лагарпа уже в Петербурге.
   Лагарп не присутствовал на наших послеобеденных собраниях, но имел с императором частные беседы и постоянно подавал ему докладные записки с подробным обзором всех отраслей администрации. Первое время мы читали их на наших тайных заседаниях, но затем, благодаря нескончаемой длинноте этих записок, мы стали поочередно брать их к себе на дом, чтобы прочесть на досуге. Лагарпу было в то время лет сорок с лишним; он был членом директории в Гельвеции и всегда носил форму, принадлежавшую ему в силу звания, и большую саблю на вышитом поясе, поверх платья. Он казался нам (я говорю - нам, потому что это было наше общее мнение) значительно ниже своей репутации и того мнения, которое составил о нем император. Лагарп принадлежал к поколению, воспитанному на иллюзиях конца восемнадцатого века, - к тем людям, которые воображали, что их доктрины, как новый философский камень, как новое универсальное средство, разрешали все вопросы, и что одними сакраментальными формулами можно рассеять все многообразные препятствия, выдвигаемые практической жизнью при осуществлении отвлеченных идеалов. У Лагарпа было для России свое всеисцеляющее средство, о котором он распространялся в своих писаниях так многоречиво, что у самого императора не хватало терпения дочитывать их. Я вспоминаю, между прочим, что он напал на выражение "регламентированная организация", которому он придавал, не без основания, большое значение, но которое повторял беспрестанно и с такой настойчивостью, что выражение это, в конце концов, стало его прозвищем.
   Император, быть может, сам себе в том не признаваясь, чувствовал, что его прежнее высокое мнение о бывшем воспитателе начинает колебаться, тем не менее он всегда изыскивал предлоги к тому, чтобы возвысить репутацию Лагарпа в наших глазах. О личном характере Лагарпа император никогда не менял своего мнения.
   Император очень не любил насмешливых отзывов о ничтожестве писаний Лагарпа, и наоборот, одобрение каких-либо предложений правителя Гельвеции доставляло ему большое удовольствие. Александру было приятно, когда он мог сообщить Лагарпу, что его идеи встречены одобрительно и получат осуществление, как только будет приступлено к выполнению намеченных преобразований. Но несомненно, что пребывание Лагарпа в Петербурге в начале царствования Александра не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования.
   У Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях. Я думаю, что и сам император предпочитал не допускать его туда, во избежание разных толков по поводу того, что преобразованием империи руководит правитель Гельветической республики и признанный революционер. Тем не менее самому Лагарпу всегда говорили, что он считается членом нашего комитета и что на наших собраниях для него всегда приготовлено место. Поэтому, уезжая, он уверял нас, что мысленно всегда будет принимать участие в наших совещаниях.
   Тотчас по восшествии на престол императора Александра в Петербург поспешила приехать маркграфиня Баденская, мать императрицы Елизаветы, преисполненная счастья и нетерпеливого желания увидеть любимую дочь, с которой была разлучена уже семь лет. Маркграфиню сопровождал ее супруг, Баденский маркграф, сын старого, еще царствовавшего герцога, и старшая дочь их, принцесса Амалия. Влияние этой семьи было прямо противоположно тем идеям, которые тогда проповедывал Лагарп.
   Маркграфиня была сестрой первой жены императора Павла (Третья сестра была замужем за великим герцогом Саксен-Веймарским; ее дочь, вышедшая замуж за герцога Мекленбургского, была матерью герцогини Орлеанской. Я припоминаю, что во время приезда герцогини Орлеанской в Париж, я был поражен сходством с теми ее родственниками, которых я знал в России), которая умерла в России в расцвете молодости и красоты. Императрица Екатерина, вся ее семья и весь двор оплакивали ее смерть в большей мере, чем ее супруг, узнавший после ее смерти, из неосторожно сохраненных ею писем, что сердце ее принадлежало не только одному ему.
   Маркграфиня была выше среднего роста, имела важный вид, во всех ее движениях было много достоинства; нельзя было сомневаться, что в молодости она была красива и изящна.
   В Германии она, по справедливости, пользовалась репутацией очень благоразумной и остроумной женщины, значительно выдававшейся по своему уму над обычным уровнем принцесс того времени. Пребывание маркграфини во дворце, видимо, оказало здесь влияние, противоположное тем принципам, выразителем которых являлся Лагарп. Казалось бы, это обстоятельство должно было нравиться императрице-матери, но вышло иначе. Императрица Мария Феодоровна хмурилась и была недовольна. Слишком было велико несходство между этими двумя государынями, чтобы они могли понравиться друг другу. Маркграфине удалось выдать младшую дочь за шведского короля, отказавшегося от великой княжны Александры. Замужество это, считавшееся тогда в Европе самым блестящим, было триумфом, которым маркграфиня не могла не гордиться и который мало способствовал успокоению ревности императрицы-матери, тем более, что старшая сестра принцессы Амалии (сестры были близнецы) вышла замуж за курфюрста, сделавшегося вскоре за тем баварским королем, тогда как ни одна из русских великих княжон еще не приобрела в замужестве такого высокого положения.
   С своей стороны, маркграфиня с огорчением видела, что императрица Мария сохранила за собой все преимущества царствующей императрицы, не уступая ни одного из них своей невестке. Став императором, Александр, особенно желавший успокоить свою мать, жалобы которой не прекращались со времени катастрофы, пресекшей жизнь Павла, оставил ей ее прежний оклад в миллион рублей, назначенный ей Павлом по восшествии на престол, и ничего не прибавил к тому скромному бюджету, которым пользовалась его жена, будучи великой княгиней. Императрица Елизавета с готовностью подчинилась этому распоряжению, впоследствии поставившему ее в очень тяжелое положение и лишившему ее возможности удовлетворять просьбы о помощи, с которыми к ней постоянно обращались.
   Императрица-мать продолжала единолично заведывать различными благотворительными, просветительными и даже промышленными учреждениями, которые были поручены ее ведению в царствование Павла. Маркграфине, конечно, хотелось, чтобы дочь имела возможность проявлять большую деятельность и распространять больше щедрот и благодеяний, которых имеют право ожидать и даже требовать от жены монарха.
   Я был принят маркграфиней очень благосклонно, и позже, в продолжение многих лет, она оказывала мне честь своим расположением. Несколько раз говорила она со мной с самым живым интересом и всегда только об императоре. Она опасалась, чтобы задуманные им реформы не оказались несвоевременными, вредными и опасными по своим последствиям, и хотела, чтобы его разубедили в осуществимости его планов. Она не одобряла его стремления уменьшить пышность публичных церемоний и придворной обстановки. В особенности же, ей не нравилась простота его манер, которая, по ее мнению, слишком распускала его приближенных, что придавало двору вид, мало соответствовавший царскому величию. Она проводила параллель

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 256 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа