Главная » Книги

Грибоедов Александр Сергеевич - Избранные письма, Страница 2

Грибоедов Александр Сергеевич - Избранные письма


1 2 3 4 5 6 7 8

отношениях, а ждать охранного конвоя от правительства не приходилось, я велел сделать железные наконечники на полсотни пик, которые и роздал своему отряду. Оружие прескверное, но все же могущее послужить защитою против Абул-Фетх-Хана или против этого грузинского разбойника Александра, который в здешних окрестностях всегда подстерегает всех наших, кто идет в город или возвращается.
   Только благодаря Мирзе-Мамишу, служащему в чепархане, которому я обещал, что буду рекомендовать его Вашему благоволению, я тайком раздобыл 6 лошадей на ночь, так как днем никто не отважился бы мне их доставить; этого мне едва хватало для больных, но дело не терпело отлагательства, и вчера около 10 ч. вечера я вывел всех своих людей. Строго говоря, мы удрали без ведома хана и мехмендара; никто не знал дороги, какой я решил идти, за исключением одного проводника, которого удалось мне случайно достать. Но ночной этот отъезд оказался для меня злополучным. Первое злоключение случилось у моста, еще в самом городе. Из Тавриза вместе со всей толпой шел с нами некто Васильков, в свое время за преступления прогнанный в России сквозь строй. Он сказался больным ревматизмом в колене, и я о нем в особенности заботился, не заставлял его никогда спускаться с большого тюка мягких вещей, растирал регулярно ему колено ромом, укрывал его от ночной свежести. Теперь он спрыгнул с лошади и заявил мне, что недуг его не позволяет ему ехать далее; я предложил устроить его на лошади поудобнее, отдавал ему свою собственную лошадь, хотел, чтобы его несли его товарищи, - все напрасно; с холодною решимостию он сказал мне, что он далее за мной не пойдет, что я, ежели хочу, вправе его убить. Конечно, я имел на то право, но подобный поступок, хотя бы и законом дозволенный, противен человеку чувствительному. Я успокоил остальных, маскировав дело перед ними как мог, и он был предоставлен своей участи, - персы конечно не преминут его прикончить. Мы перешли через три потока, довольно широкие и глубокие, и это каждый раз вызывало беспорядок. Я остановился, чтобы проверить, все ли на месте, - двоих не оказалось. Представьте себе беспокойство мое, это было приблизительно в 5 верстах от города. Я сделал привал, одним велел спать, другим караулить, а сам с Юсуфом (из Багдада) поскакал назад, на поиски их; я кричал, звал их по именам, Юсуф тоже, никакого ответа, кроме отзывов "Али" нескольких бродячих татар. Немое оцепенение мной овладело. Слава богу, мы не потеряли дороги, но вернулся я в отчаянии. Они, наверно, напились, сказал я себе, в суматохе отъезда, и разум их и силы им изменили,- и я послал за ними еще трех человек, верхом и вооруженных; так продолжалось до рассвета следующего дня. Одного мне привели; предположения мои подтвердились, он в городе запасся кувшином вина. Другой пропал, может быть, навсегда. Зовут его Ларин, красивый парень с лицом, располагающим к доверию, послушный, но любит выпить. Если Вы узнаете, что его приведут обратно в Тавриз, подумайте, как бы его освободить. Я за него очень огорчен.3
   Кстати, я смог проверить число тех, кого я веду, только на половине дороги, по выходе из Альвара. Накануне мне внесли в список имена тех, кто остался в заключении в Мейдане. Наличное число оказалось 158, без одного (о котором я имел честь Вам упомянуть в моем донесении No 1); двое потеряны после Нахичевани, остается 155, помимо Вагина, которого я не смешиваю с другими.
   Сегодня, на рассвете, я установил, что нахожусь все в той же долине, которая простирается от ущелья вблизи Аракса до Нахичевани, но только несколько более к северо-востоку. Мы углубились в горы, и после нескольких часов марша, пройдя, я полагаю, около 4 с половиной фарсангов, мы оказались у знаменитой Змеиной скалы, оттуда поднялись в селение, именуемое Казанчи; отсюда я и пишу Вам. Остается мне еще на завтра, как говорят, 8 фарсангов каменистой горной дороги до Пернаута, который принадлежит нам. И если мы дойдем туда целы и невредимы, скажу, что у персов ума нет даже и на то, чтобы гадить как им хотелось бы.
   Представьте себе, я еще никого не нашел для того, чтобы послать к нашему пограничному коменданту. Вчера явился ко мне один человек из Гаруссы, где расположен первый русский пост. Он туда возвращался с караваном, я хотел поручить ему отвезти мое письмо, и за эту небольшую услугу он запросил с меня 50 телят! При таком чрезмерном запросе и не имея при том гарантия его верности, я рассудил за лучшее выгнать его, отметив имя его в моем журнале. Что за подлое отродье эти армяне! Никто из них и знать меня не хотел, а при этом всегда на ухо шепчут, что мы их будущие (in spe) покровители. Хороши протеже! Они нас продают тем самым персам, которые готовы их распинать и варить под любым соусом; еще недавно они сожгли двоих армян в Нахичевани.
   Я Вам написал бы еще пространнее, милостивый государь, зная что Вы принимаете участие в моем теперешнем положении, но я пишу на полу, облокотиться не на что; куча ядовитых насекомых, которые меня заставляют подпрыгивать каждый раз как они приползают к моему письму, ветер, поминутно тушащий свечу, наконец утомление и бессонная ночь, которую, я провел сейчас, чтобы написать Вам мое донесение, - все это не дает мне и двух мыслей связать, и Вы мне извините мое маранье. Хотя я Вам и высказал в начале настоящего письма мнение мое о фирмане Шахзаде, который привел к тому, что я остался без помощи в Нахичевани, о злонамеренности Кельбель-Хана и двоедушии Мехмед-Бека, Вы, милостивый государь, распорядитесь в отношении всего этого как Вы пожелаете, я не смею предугадывать суждение, которое Вы об этом вынесете, и если даже Вы сочтете необходимым не придавать этому делу огласки, я о том скорбеть не буду, так как в конце концов теперь я уж почти разделался со всеми тягостями. Я уже тем весьма доволен, что заставил мехмендара протрусить до Карабабы; не найдя меня там, он возвращается впопыхах сюда, весьма озадаченный тем, что я пошел не по той дороге, которую он мне указал. Я ему на то заметил, что если бы он хоть немного заботился бы обо мне, он бы мог меня провести сюда прямо из Аракского ущелья, и тем дал бы мне выиграть три дня и от стольких докук меня бы это избавило! Он покидает меня, и я отнюдь не буду чувствовать себя обездоленным его отъездом. Совесть его, которая весьма редко в нем говорит, заставляет его бояться, что если он последует за мной в Пернаут, я там, в отместку за все, велю поступить с ним круто. Мерзавец не может понять, что как только я буду на нашей территории, никакое негодование не заставит меня нарушить долг гостеприимства, добродетели, столь свойственной всякому человеку в моем отечестве.
   Примите, милостивый государь, чувства совершеннейшей преданности от Вашего покорного слуги
  

Александра Грибоедова.

  
   No 4

11 сентября 1819. <Казанчи>

P. S. Пернаут, 13 сентября

   Я воспользовался, милостивый государь, неотступными просьбами мехмендара, который во что бы то ни стало хотел получить от меня какую-нибудь бумагу, как предлог, чтобы явиться к Вам. Я не стал запечатывать этого письма в Казанчи, чтобы не оставлять Вас в сомнении насчет прибытия моего на границу, и заставил одного из людей Махмед-Бека сопровождать меня. Все это не очень надежно, так как этот подлец уже вытянул из меня 2 дуката в Нахичевани за почту в Тавриз, думаю, что монеты он присвоил, так как знаю от него самого, что пакет мой еще у него в руках. Он мне наплел тридцать сказок в свое оправдание, пусть-ка он Вам их порасскажет!- Однако позвольте уведомить Вас, что я послал Вам первый свой рапорт из Маранда No 1, 2-й из Нахичевани, и этот третий отсюда из Пернаута, армянского селения, вассального Мехте-Кули-Хану, под Российским владычеством. Вчера, 12 сего месяца, по ущелью реки Алинджи мы дошли до горы, один склон которой принадлежит Ирану, а другой - нам. Казалось, что она поднимается до бесконечности, мы два часа должны были взбираться на нее, и только на вершине добрались до места перехода на нашу сторону (ad status, quod ad passatum). Оттуда до сего места - раз перепрыгнуть. Благодаренье богу! Экспедиция моя наполовину уже выполнена. Хотелось бы, чтобы и Вы могли бы сказать то же об управлении Вашем, будущий исход которого еще слишком неясен, чтобы я вперед мог быть за Вас спокоен. У Вас теперь много русских подданных, которым Вы всегда, когда захотите, можете поручить доставить Ваши письма в Тифлис. Соблаговолите, пожалуйста, написать мне.
   Из любви к справедливости, не похвалите ли Вы перед Наиб-Султаном услуги, мне оказанные султаном сарбазов в Гаргаре и Мирзой-Мамишем в Нахичевани?
  
   Вложенное письмо адресовано Шамиру.
  

13. П. А. КАТЕНИНУ

  

Февраль 1820. Тавриз

   Любезный Павел Александрович. Я очень давно не писал к тебе. Не извиняюсь: потому что знаю, как это неизвинительно. - Прости, не пеняй в уважение прежней и, даст бог, всегдашней нашей дружбы. Мне дали известие о смерти Дарьи Андревны. Кому не жаль матери! Но, может статься, ты уже утешен. До меня известия из России доходят как лучи от Сириуса, через шесть лет; а потому не сообщу тебе своих размышлений, как бы я на твоем месте расположился в качестве помещика: ты вероятно давно уже зажил по-своему.1 Скажу об моем быту. Вот год с несколькими днями, как я сел на лошадь, из Тифлиса пустился в Иран, секретарь бродящей миссии.2 С тех пор не нахожу самого себя. Как это делается? Человек по 70-ти верст верхом скачет каждый день, весь день разумеемся, и скачет по два месяца сряду, под знойным персидским небом, по снегам в Кавказе, и промежутки отдохновения, недели две, много три, на одном месте! - И этот человек будто я? Положим однако, что еще я не совсем с ума сошел, различаю людей и предметы, между которыми движусь: прошедшим годом, как я действовал, и что со мною судьба сшутила, опишу коротко.
   Весною мы прибыли в Тейран. Я не успел обозреться, только что раз поскитался в развалинах Рагов Мидийских, раза три в Каосе-Каджаре, в Негиристане и в других окрестностях Фетали-шаховой столицы... Жар выгнал нас в поле, на летнее кочевье в Султанейскую равнину, с Шааен-Шаа, Царем-Царей и его двором. Ах! Царь государь! Не по длинной бороде, а впрочем во всем точь в точь Ломоносова государыня Елизавет, Дщерь Петрова.3 Да вообще, что за люди вокруг его! что за нравы! Когда-нибудь от меня услышишь, коли не прочтешь. Теперь слишком запущено. Начать их обрисовывать, хоть слетка, завлекло бы слишком далеко: в год чего не насмотришься! Из Султанеи мы в конце августа попали в Табрис. Не всё еще. Перед Султанеей в Абгаре ферсехов б двадцати по сю сторону от Казбина пожили несколько во время Рамазана, смотрели восточную трилогию: Страсти господнего угодника Алия, слышали удары дланьми в перси, вопли: Ва Гуссейн! О! Фатмё! и пр. Я на это глядел, об тебе думал. В Ахенде (за переход от Римского мосту на Кизиль-Озане, в горах Кафланку) тоже на недолго остановились, с тем, что дальше ехать или на месте остановиться казалось одинаково скучным, но последнее менее тягостным. Из Табриса, в начале сентября, я отправился в Чечню, к Алексею Петровичу за новыми наставлениями. Нашел его, как прежде, необыкновенно умным, хотя недружелюбным. Он воюет, мы мир блюдем; если однако везде так мудро учреждены посольства от императора, как наше здесь: полки его опаснее, чем умы его дипломатов. Я наконец опять в Табризе. Владетельный Ша-Заде-Наиб-Султан-Абас-Мирза, при котором мы честь имеем находиться, и, в скобках сказать, великий мне недоброжелатель, вызвал из Лондона оружейных мастеров, шорников и всяких рабочих; сбирается заводить университеты. И у него есть министр духовных сил дервиш каймакам Мирза-Бюзюрк. Дайте нам Уварова. Ты видишь, что и здесь в умах потрясение. Землетрясение всего чаще. Хоть то хорошо, коли о здешнем городе сказать: провались он совсем; - так точно иной раз провалится.
   Не воображай меня однако слишком жалким. К моей скуке я умел примешать разнообразие, распределил часы; скучаю, попеременно то с лугатом персидским, за который не принимался с сентября, то с деловыми бездельями, то в разговорах с т_о_в_а_р_и_щ_а_м_и. Веселость утрачена, не пишу стихов, может и творились бы, да читать некому, сотруженики не русские.4 О любезном моем фортепияно, где оно, я совершенно неизвестен. Книги, посланные мною из Петербурга тем же путем, теряются. Довольно о себе. Вы как? Что происходит в вашем ученом и неученом мире? В мое время, если бы возможность была массу сведений наших литераторов, академиков, студиозов и профессоров разделить поровну нашим людям с т_а_л_а_н_т_о_м, вряд ли бы на каждого пришлось постольку, чем Ланкастер учит: читать и писать, и то плохо. Ты не в счету. Играют ли твою Андромаху? Напечатана ли? Как ее достать? Коли не ex dono Auctoris, {В подарок от автора. - Ред.} намекни по крайней мере, куда отнестись? Да во всяком случае пиши ко мне. Сколько я удовольствия лишаюсь от лени! Если бы любезные мне люди от меня имели письма, верно бы отвечали. По крайней мере я люблю нежиться этим воображением.
   Князю почтенному5 низко поклонись за отсутствующего. Не могу довольно порадоваться, что и он в числе тех, которые хотят, не хотят, а должны меня помнить. Часто бывали вместе. Славный человек! Кроткий, ласковый нрав, приятный ум, статура его, чтенье, сочинения, горячность в спорах об стопах и рифме, наш ценсор всегдашний, и сам под ценсурою у Катерины Ивановны... Не поверишь, как память обо всем этом мне весела в одиночестве! Жандрик мой как живет? в 1820-м году прежним ли святым молится? Об Чепягове ты мне писал. Скажи, кто бы думал, что его в чем ни есть Иону достанется заменить? Однако охота была нашему прозорливому другу петь свою Феогонию такому человеку, который богов знать не хочет? Чепягов и Чебышев! Не знаю почему при этих схожих именах мне пришли два другие: Гейнзиус и Гревиус!
   Прощай, дружески тебя обнимаю, крепко. Мой Шерасмин6 свидетельствует свое почтение...
   Из всего надо пользу получать, и ты из моего письма научись чему-нибудь. Вот тебе арабский стих:

   Шаруль-бело из кана ла садык. {Худшая из стран - место, где нет друга. - Ред.} 7
   NB. C'est un peu de 1'instruction de la veille, car je ne sais pas encore un mot d'Arabe, aussi vous n'aurez pas le vers traduit. {Это немножко вчерашней учености; так как я еще не знаю ни слова по-арабски, то и вы не получите стиха в переводе. - Ред.}
  

14. А. И. РЫХЛЕВСКОМУ

  

Февраль 1820. Тавриз

   Милостивый государь Андрей Иванович! Письмо Ваше я уже давно получил, еще в Тифлисе, и только оттого позамедлил благодарить, что сперва хотел о Серебрякове посоветоваться с г. Мазаровичем. Нынче он об нем доносит начальству и между тем поручил мне Вам свидетельствовать почтение и признательность за воспоминание в письме ко мне. Очень приятно не быть позабытым от того, кого уважаем. И потому без всяких дипломатических кудрявостей скажу, что для меня письмецо от Вас хоть не велико, да дорого. Притом же знаю я, что по службе занятий у Вас в Георгиевском много, а вечером бостон в употреблении. Тем похвальнее оторваться от такой деятельности и посвятить несколько минут прежнему спутнику. Мне досугу много, и наоборот должен бы писать Вам целые листы; но из Персии о чем прикажете? Возвратимтесь в благополучное отечество, и будет о чем побеседовать, на словах или на письме.
   Напомните обо мне Василию Захаръичу. По кем теперь изволит томиться? На днях читал я в Статистическом опыте о России, что в Кизляре есть много индейцев, но мы с ним (и с Вами, в скобках сказано) кроме хорошенькой Ахвердовой1 никого не заметили. Спешите в Тифлис, не поверите, что за роскошь! В клубе балы и с масками. И я однажды очень неудачно принарядился, не успел войти в зал, все закричали, что у г. маркиза Б шишка на лбу.
   Прощайте, почтеннейший Андрей Иванович, прошу не оставлять меня дружеским расположением, которое всегда с признательностию будет ценить

душою Вам преданный

А. Грибоедов.

  
   P. S. Кстати или некстати порадуйтесь моей радости. Я уже не тот бедный Ир,2 нищий, слуга государю из хлеба, как прежде. Меня уведомляют, что состояние мое поправляется. Теперь при первом попутном ветре лечу. Лишь бы Алексей Петрович позволил поднять паруса... Опять буду независим.3
  

15. Н. А. КАХОВСКОМУ

  

3 мая 1820. Тавриз

   Любезный Николай Александрович! Благодарю за письмо с границы. Вы хорошо начали, дай вам бог стойкость в воспоминании о приятелях покинутых, это будет необычайно. Между тем от души радуюсь, что вы сохранны переступили за межу восточных абдеритов. Персияне пугали вас вооружением, всё не так страшно, как моя судьба жить с ними и, может статься, многие дни! Как же вас взносили на неприступный status, quo ad praesentum {Положение, существующее в данное время. - Ред.} и как
  
   Полком окружали
   Военных теней?
   В присошках пищали
   Курки без кремней?
   Как ханы и беки
   Пролили вам реки
   Хвалы круговой?
   С преклонной главой
   Ньюкеры и дусты!
   И головы их,
   При шапках больших,
   Под шапками пусты.
  
   Этой порубежной фарсы недоставало, чтоб в мыслях ваших утвердить без того уже выгодное мнение, которое вы приобрели об их Иране. Бог с вами однако; вы теперь дома, или почти дома, с достойным Романом Ивановичем и с другими людьми, вам приятными. А мы! я! Со всем тем не воображайте меня зарытым в книгах; это остается до будущего времени. С вашего отъезда я дом мой верх дном поставил, расширил, надстроил, пристроил, и если бы вам воротиться, никак бы не узнали комнату, где так усердно упражнялись в бостон и асонас. И даже игре смена. Теперь в моде ving-un {Двадцать одно. - Ред.} с Алларом и Джибелли. Я выигрываю: Мазарович ругает, и еще больше, когда слышит, что маленькую de la Fosse я непременно к себе беру. Резвая, милая! Воля Симона, добрейшего человека, но виноват ли я, что он ударился в набожность и мораль глубокую! Скука чего не творит? а я еще не поврежден в моем рассудке. Хочу веселости. Он мне промеж нравоучительных разговоров объясняет, что дом свой запрет, если я в новосельи сдружусь с любовью. Шутит! может, и дело говорит, но я верно знаю, что если только залучу к себе мою радость, сам во двор к себе никого не пущу, и что вы думаете? На две недели, по крайней мере, запрусь... В ту самую пору, как к вам мое письмо дойдет, это может так и сбудется.
   У Мазаровича завелся поп, каплан, колдун домашний, римский епископ, халдей, потомок Балтазара. Где этакого миссионера открыли? Шахзада подарил его поверенному и братья коэфоры1 причащаются. На днях мы хоронили Кастальди, от которого Mme La Mariniere овдовела. Вот вам чин погребения: покойник был неаполитанец, католик. Отпевали его на халдейском языке. Духовный клир: "есторияне, арияне, макарияне, махинейцы, преадамиты, а плачевники, хоронильщики, зрители, полуравнодушные, полурастроганные, мы были и наши товарищи европейцы, французы, англичане, итальянцы, и какое же разнообразие вер и безверия! Православные греки, реформаторы, пресбитерияне, сунни и шиа! А всего на всего лиц с двадцать! в_с_я_к_о_г_о з_в_е_р_я д_в_а, д_в_а.2 Очень пестро, а право не лгу, М[азарович] сочинил эпитафию по-латыни, я русскую:
  
   Из стран Италии - отчизны
   Рок неведомый сюда его привел.
   Скиталец, здесь искал он лучшей жизни...
   Далеко от своих смерть близкую обрел!
  
   Длинно и дурно, но чтоб не вычеркивать, заменю ее другою, в ней же заключается историческая истина:
  
   Брыкнула лошадь вдруг, скользнула и упала, -
   И доктора Кастальдия не стало!
  
   Желаете ли государственных вестей? Аббас-Мирза халат от отца получил; мы не ездили глазеть на эту помпу. Третьего дни на Фет-Али-хана петлю накинули, и уже фараши готовились затянуть, но пророчествующий в Магомете Пиш-Намаз спас будущего удавленника и укротил гнев Шахзады, который за то взбесился, что хлеб дорог. Скупщики всякого жита каймакам и визирь, а Фет-Али-хана давят. Фет-Али-хан в свою очередь, чтоб дешевле продавалась насущная пища, пошел всех бить на базаре, и именно тех, у которых ни ломтя нет хлеба. При таких обширных и мудрых мерах государственного хозяйства отдыхает "наблюдатель, которому тошнит от их дел с нами, от наших с ними... резьба из вишневой косточки.
   Разнесся слух о прибытии в Тифлис главнокомандующего.3 Шахзада нам объявил и, если не бредит, думал я, так это новое доказательство, что он об Тифлисе больше нас знает, правда и мы лучше его смыслим о том, что в его собственном городе происходит, но утешенье ли? особенно для людей, которые различны языком, нравами, и физикою, и моралью. Все однако согласно уважают Алексея Петровича, а от него награда - пренебрежение! Слух подтвердился, и вы, умолча обо всем прочем, засвидетельствуйте мою преданность ео, qui Caucasei fastigia montis sua sub juga mittet. {Тому, кто поработил горные хребты Кавказа. - Ред.}
   Роману Ивановичу, Алексею Александровичу, Ивану Александровичу искреннее почтение, прочим по порядку тоже. Да вообще Кабардашке и другим придворным генерала низкий поклон.
   Прещайте, мой любезный Николай Александрович. Удоволил я ваше терпение, жду 2-го номера от вас, а от меня еще то ли будет? Не извиняюсь, но где же позволено предаваться шутливости, коли не в том краю, где ее порывы так редки. Мои сотруженики обнимают вас приятельски.

Покорнейший

А. Грибоедов.

  
   Фортопьян еще нет. Катоптрик Леташинский постоянно мешкает.
   No 1.
  

16. Н. А. КАХОВСКОМУ

  

25 июня 1820. Тавриз

   Жду, не дождусь письма от вас. Что вы мне такое намекнули об отъезде в Петербург? Как это? Когда? Оффициально? Или по догадке вашей? Выведите из сомнения, любезный Николай Александрович. Либо воскресите, либо добейте умирающего.1 Еще слушайте кое-что: было время, обольстил меня добрейший Роман Иванович и я в Андреевской просил у главнокомандующего2 быть переведенным в Тифлис судьею, или учителем. Коли вздумают опечалить меня исполнением этой отчаянной просьбы, и зайдет речь об этом, вы уж как-нибудь отвратите от меня грозу: потому что я ни за сокровища Оранг-Зеба, нигде и никогда, ввек не жилец более по сю сторону Кавказа.
   Lindsay и Mackintosch сперва много писали доброго о Грузии, потом жаловались на полицейский присмотр за ними. Мне непонятно, либо это собственно их неосновательное замечание, либо в самом деле неловкая шутка полицеймейстера. Кому два англичанина опасны? Они же разобиженные расстались с Персией. Что касается до политических разведок, так для этого нет нужды Аббасу отряжать европейцев: по большей части тифлисцы сами продали свои души персиянам. Кажется, нам должны быть выгодны посещения людей денежных, и честь делает нынешнему управлению такой землею, которая оглашена была непроходимою от лезгинских ножей, а ныне Монтис говорит, что его соотечественники без числа покушаются туда путешествовать.
   Как жаль однако, что вас теперь нет здесь. Мазарович отстроил Palais de Russie {Русский дворец. - Ред.} великолепнейший. Мой домик, кабы не колебался так часто от землетрясений, загляденье на Востоке. И каких бы вы женщин у меня нашли! Именно не одну, а многих, и одна прелестнее другой. Кто бы это предвидел месяца два тому назад! Пути любви неисповедимы.
   Прощайте, любезный мой; не взыщите на скоропись и недостаток склада. Болен я жестоко и пишу с удивительным напряжением тела и души.
   Алексею Александровичу мое почтение скажите.

Вам преданный и покорнейший

А. Грибоедов.

  

17. А. И. РЫХЛЕВСКОМУ

  

25 июня 1820. Тавриз

Милостивый государь,

любезнейший Андрей Иванович,

   где вы теперь? В последнем письме вашем, которому я обязан превеселыми минутами, вы у Поля в клубе людей искали. Перед кем потушили фонарь?1 Скажите искренно. Или ваш поиск намерены перенести в Петербург? Что главнокомандующий намерен делать, я не спрашиваю: потому что он сфинкс новейших времен. Вы не поверите, как здесь двусмысленно наше положение. От Алексея Петровича в целый год разу не узнаем, где его пребывание, и каким оком он с высоты смотрит на дольную нашу деятельность. А в блуждалище персидских неправд и бессмыслицы едва лепится политическое существование Симона Мазаровича и его крестоносцев. Что за жизнь! В первый раз отроду вздумал подшутить, отведать статской службы. В огонь бы лучше бросился Нерчинских заводов и взываю с Иовом: Да погибнет день, в который я облекся мундиром Иностранной Коллегии, и утро, в которое рекли: Се титулярный советник. День тот да не взыщет его господь свыше, ниже да приидет на него свет, но да приимет его тьма, и сень смертная, и сумрак. - Об моих делах ни слова более, не губить же мне вас моею скукою. Про ваш быт желал бы знать.
   Отчего на генералов у вас безвременье? Один с ума сошел (Эристов). Другой (Пузыревский) пал от изменнической руки; Ахвердов от рук мирных, благодетельных, докторских, жаль его семейства, племянница в Кизляре2 всех жалчее.
   Отчего великий ваш генерал3 махнул рукою на нас жалких, и ниже одним чином не хочет вперед толкнуть на пространном поле государевой службы? Что бы сказал он с своим дарованием, кабы век оставался капитаном артиллерии? Я хотя не осмелил еще моего дменпя до того, чтобы с ним смеряться в способностях, но право дороже стою моего звания.
   Вероятно, что на мои вопросы ответу от вас не получу, ну так хоть о чем-нибудь о другом, только не забудьте: отпишите и заставьте' себя любить более и более.

Вам преданны[й]

А. Грибоедов.

  
   P. S. Семен Иванович несколько раз просил меня вам изъяснить постоянн[ы]е его к вам чувства дружества и уважения, но он же виноват, коли я этого до сих пор не исполнил. В тот раз при отправлении курьера не дал времени ни с кем письмами побеседовать.
  

18. Н. А. КАХОВСКОМУ

  

19 октября 1820. Тавриз

   Поздравляю вас с наступающим октябрем, любезнейший Николай Александрович, с тем самым октябрем, который, по вашим словам, должен свести нас в Тифлисе. Следовательно для меня праздник. Не суетно ли ваше предсказание? Хоть неправда, да отрада. Валет мой1 скажет вам, как я живу без Мазаровича: денег нет, ума нет.
   Много благодарю вас за ваше письмо. Его привез мне политического свойства армянин, Казар, глупейшее созданье, какое только есть в двух союзных государствах! Пишите мне о Мирзе-Массуде, как его главнокомандующий2 принял. Если велит его побить, так это много наши дела в Персии поправит.
   В ваших вестях упоминается о будущей свадьбе4 Поздравляю Коцебу, а не Елену Романовну. Стало быть покойник Август фон Коцебу породнится с Романом Ивановичем и с Алексеем Петровичем! Следовательно, в Тифлисе нельзя будет откровенно говорить об его литературном пачканьи? Нет нигде уже в Русском царстве свободы мнения! Прощайте. Завтра чем свет Амлих мой окажет курьерскую свою борзость. Ложусь спать.

Верный вам

Грибоедов.

  
   Алексею Александровичу засвидетельствуйте чувство глубочайшего и пр. Секретно от Романа Ивановича, которому скажите мое искреннее почтение.
  

19. А. И. РЫХЛЕВСКОМУ

  

24 октября 1820. Тавриз

Милостивый государь Андрей Иванович.

   Я в шутку писал Вам о своих делах. Вы в них приняли участие с дружескою заботливостью. Умею ли я это ценить, бог даст увидите со временем, не век мне быть в Персии, а вам в Грузии, сойдемся в отечестве, где и мне статься случай будет служить вам, сколько истинно желаю. До тех пор всё-таки я у Вас в долгу, и мало этого: прошу от Вас еще одолжения. Отправляется в Тифлис наш Шамир Бегляров, чтобы кое-как склеить дела совершенно расстроенные. Не нужно мне его поручать в Вашу благосклонностьг он сам имеет честь Вам быть лично знакомым. Однако, натерпевшись в Персии вместе со мною, получил полное право на мое ходатайство при всяком, кто мне добра желает, следовательно при Вас особенно, чтобы Вы в делах ему покровительствовали, послужили бы ему сильною защитою против недоброохотов, из которых, как Вам известно, первый П. И. М|огилевский] к нему не благоволит. Он снабжен письмами к высоким властям. У Вас немало власти, употребите ее на благо нашему товарищу, бог воздаст Вам.
   Простите, что мало пишу: по обыкновению дотянул до последней минуты, ни в чем не успеваю. Зато в другой раз подробнее побеседую, и коли наскучу-на себя пеняйте. Зачем ласковым ответом поощряете на болтовство?
   Сергею Александровичу Наумову скажите мое почтение, если он еще обо мне помнит.

С чувством отличного почтения и преданности,

милостивый государь,

Ваш покорнейший

А. Грибоедов.

  

20. А. И. РЫХЛЕВСБОМУ

  

Ноябрь 1820. Тавриз

Милостивый государь Андрей Иванович.

   Неделю или немногим более назад писано мною было Вам по оказии с отъезжающим в Тифлис для поправки дел расстроенных наших Шамиром Бегляровым, коего я поручал благосклонности Вашей, распространяемой особливо Вами и на меня: чтобы Вы сильною защитою ему в сих делах, Вам известных, стали противу недоброохотов наших, из коих первым считаю П. И. М[огилевского]. Пользуясь ныне срочною отправкою в Тифлис, решил я поделиться с Вами мыслию моею, пришедшей ко мне уже после отъезда Беглярова, кою, надеюсь, примете Вы снисходительно, - а именно: минуя всяческие пути окольные, обратиться с ходатайством и правдивым повествованием о всех мытарствах и несчастиях наших к самой высокой особе,1 но впрочем полагаюсь вполне на усмотрение Ваше, ибо Вам, человеку ближнему, виднее, как лучше поступать в сем деле нашем. За умолчание о себе не пеняйте очень, ибо я и вообще не охоч делами своими другим, хотя бы и друзьям близким, докучать, а по здешней суматошной жизни ныне и вовсе обленился писать. Вот когда увидимся - наговоримся полною мерою и по душам, а пока порадуйте меня ласковым ответом своим.

С отличной преданностью остаюсь,

милостивый государь,

Ваш покорнейший

А. Грибоедов.

  

21. НЕИЗВЕСТНОМУ

<Черновое>

  

17 ноября 1820, - час пополуночи. Тавриз

   Вхожу в дом, в нем праздничный вечер; я в этом доме не бывал прежде. Хозяин и хозяйка, Поль с женою, меня принимают в двери. Пробегаю первый зал и еще несколько других. Везде освещение; то тесно между людьми, то просторно. Попадаются многие лица, одно как будто моего дяди, другие тоже знакомые; дохожу до последней комнаты, толпа народу, кто за ужином, кто за разговором; вы там же сидели в углу, наклонившись к кому-то, шептали, и ваша возле вас. Необыкновенно приятное чувство и не новое, а по воспоминанию мелькнуло во мне, я повернулся и еще куда-то пошел, где-то был, воротился; вы из той же комнаты выходите ко мне навстречу. Первое ваше слово: вы ли это, А[лександр] С[ергеевич]? Как переменились! Узнать нельзя. Пойдемте со мною; увлекли далеко от посторонних в уединенную, длинную, боковую комнату, к широкому окошку, головой приклонились к моей щеке, щека у меня разгорелась, и подивитесь! вам труда стоило, нагибались, чтобы коснуться моего лица, а я, кажется, всегда был выше вас гораздо. Но во сне величины искажаются, а всё это сон, не забудьте.
   Тут вы долго ко мне приставали с вопросами, написал ли я что-нибудь для вас? - Вынудили у меня признание, что я давно отшатнулся, отложился от всякого письма, охоты нет, ума нет - вы досадовали. - Дайте мне обещание, что напишете.- Что же вам угодно? - Сами знаете. - Когда же должно быть готово?- Через год непременно. - Обязываюсь. - Через год, клятву дайте... И я дал ее с трепетом. В эту минуту малорослый человек, в близком от нас расстоянии, но которого я, давно слепой, не довидел, внятно произнес эти слова: лень губит всякий талант... А вы, обернясь к человеку: посмотрите, кто здесь?.. Он поднял голову, ахнул, с визгом бросился мне на шею... дружески меня д_у_ш_и_т... Катенин!... Я пробудился.
   Хотелось опять позабыться тем же приятным сном. Не мог. Встав, вышел освежиться. Чуднее небо! Нигде звезды не светят так ярко, как в этой скучной Персии! Муэдзин с высоты минара звонким голосом возвещал ранний час молитвы (- {Так в первопечатном тексте. - Ред.} ч. пополуночи), ему вторили со всех мечетей, наконец ветер подул сильнее, ночная стужа развеяла мое беспамятство, затеплил свечку в моей храмине, сажусь писать, и живо помню мое обещание; в_о с_н_е д_а_н_о, н_а я_в_у и_с_п_о_л_н_и_т_е_я.
  

22. НЕИЗВЕСТНОМУ

<Отрывок чернового письма>

  

<Ноябрь 1820. Тавриз>

<Перевод>

  
   Знания, которыми я обладаю, сводятся к владению языками: славянским и русским; латинским, французским, английским, немецким. В бытность мою в Персии, изучал я персидский и арабский. Но для того, кто хочет быть полезен обществу, еще весьма недостаточно иметь несколько разных слов для одной идеи, как говорит Ри-вароль; чем больше имеешь знаний, тем лучше можешь служить своему отечеству. Именно для того, чтобы получить возможность их приобрести, я и прошу увольнения со службы или отозвания меня из унылой страны, где не только нельзя чему-либо научиться, но забываешь и то, что знал прежде. Я предпочел сказать Вам правду, вместо того чтобы выставлять предлогом нездоровье или расстройство состояния, общие места, которым никто не верит.
  

23. Н. А. КАХОВСКОМУ

  

27 декабря <1820>. Тавриз

   Итак, вы в негодовании на меня, любезный Николай Александрович, за упрямство, с которым я как будто присягнул не писать вам, так мне Шамир говорит. Непонятный человек, я бы на вашем месте радовался, что унялись скучать вам своею скукою: потому что во всех моих письмах одно и то же, как вчера, так и нынче. Процветаем в пустыне, сброшенные людьми и богом отверженные.- Пришлите к нам Шамира скорее; авось оживит нас несколько, или нет! пусть его веселится, женится, песни поет: одним счастливцем больше на свете.
   П_р_о_д_о_л_ж_е_н_и_е в_п_р_е_д_ь с К_а_н_у_м_о_м, к_о_т_о_р_ы_й ч_е_р_е_з т_р_и д_н_и о_т_п_р_а_в_л_я_е_т_с_я.1
   Вложенный здесь конверт возьмите на себя труд передать Роману Ивановичу; челом бью о пересылке по адресу.
   Sêrieusement, il у a quelque chose qui m'empêche de Vous continuer ma prêsente, mais Vous serez pleinement compense par l'ennui que je m'apprête à Vous causer avec une epître longue de dix aunes. {Серьезно, есть нечто, - мешающее мне продолжать это письмо, но вы будете сполна вознаграждены скукой, которую я собираюсь вам доставить посланием в десять аршин.- Ред.}
   Попросите Романа Ивановича в скором времени переслать конверт матушке, потому что мне оно очень важно. Дружески вас обнимаю и прошу не сердиться.
  

24. В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРУ

<1 октября 1822 - конец января 1823>

<Начало письма>

  

1 октября 1822. Тифлис

   Любезный Вильгельм. Пеняй на мою лень и прав будешь. Дивлюсь, коли сохранил ты ко мне хотя искру любви, признаю себя совершенно недостойным. Сколько времени утекло!1 сколько всего накопилось! Сперва знай, что письмо из Харькова, об котором ты упоминаешь, до меня не дошло, следовательно, благодарю не читавши. Из последнего, от 22-го августа,2 вижу, что у тебя опять голова кругом пошла. На которую наметил неудачна? Назови. А я, в отраду, научу тебя преданию из книги, прежде всех век изданной: Эрут и Мерут были два ангела, ниспосланные богом для отвращения человеков от соблазнов любви. Тогда же долу спустилась планета Венера в лице жены прелестной. Послы господни ее увидели, смутились в сердцах своих, к ней прилепились всею силою чувства... как вдруг взвилась она высоко от желателей и восприяла свое место в телах небесных. Два ангела - вслед за нею, но охватили мрак и пустоту.3 Вымысел стоит Иксионова4, а тебе дано их обоих оправдать своими опытами.

   Согласись, мой друг, что, утративши теплое место в Тифлисе, где мы обогревали тебя дружбою, как умели, ты многого лишился для своего спокойствия.5 По крайней мере, здесь не столько было искушений: женщины у, нас, коли поблаговиднее, укрыты плотностию чадера, а наших одноземок природа не вооружила черными волшебствами, которые души губят: любезностию и красотою. Ей богу, тебе здесь хорошо было для себя. А для меня!... Теперь в поэтических моих занятиях доверяюсь одним стенам. Им кое-что читаю изредка свое, или чужое, а людям ничего, некому. Кабы мог я предложить тебе нельстивые надежды, силою бы вызвал обратно. Этому не сбыться; хочешь ли покудова слышать о приятелях обоего пола?
   Гр[аф] Симонич женился на хорошенькой княгине Анне Атаровне. Грека, рыцаря промышленности, выгнали от Ахвердовых и я при этом острацизме был очень деятелен.6
   Генеральша Крабе попрежнему родит детей, как печатает.
   Умерли: Наумов, Юргенсон и мишхарбаш Бебутов, Шпренгель, etc., etc.
   Только что было расписался, повестили мне об отъезде с г. Клендс в Кахетию; это третье путешествие с тех пор, как мы расстались... {На этом письмо обрывается; закончено оно было лишь через четыре месяца. - Ред.}
  
   <Окончание письма>
  

<Конец января 1823. Тифлис>

   И сколько раз потом я еще куда-то ездил. Целые месяцы прошли, или, лучше сказать, протянулись в мучительной долготе. Оставляю начатые строки в свидетельство, что не теперь только ты присутствен в моих мыслях. Однако, куда делось то, что мне душу наполняло какою-то спокойною ясностью, когда, напитанный древними сказаниями, я терялся в развалинах Берд, Шамхора и в памятниках арабов в Шемахе? Это было во время Рамазана, и после, с тех пор, налегла на меня необъяснимая мрачность. А[лексей] П[етрович] смеялся, другие тоже, и напрасно. Пожалей обо мне, добрый мой друг! помяни Амлиха, верного моего спутника в течении 15-ти лет. Его уже нет на свете. Потом Щербаков приехал из Персии и страдал на руках у меня; вышел я на несколько часов, вернулся, его уже в гроб клали. Кого еще скосит смерть из приятелей и знакомых? А весною, конечно, привлечется сюда cholera morbus, {Холера. - Ред.} которую прошлого года зимний холод остановил на нашей границе. Трезвые умы, Коцебу, например, обвиняют меня в малодушии, как будто сам я боюсь в землю лечь; других жаль сторично пуще себя. Ах, эти избалованные дети тучности и пищеварения, которые заботятся только о разогретых кастрюльках etc., etc. Переселил бы я их в сокровенность моей души, для нее ничего нет чужого, страдает болезнию ближнего, кипит при слухе о чьем-нибудь бедствии; чтоб раз потрясло их сильно, не от одних только собственных зол. Сокращу печальные мои выходки, а всё легче, когда этак распишешься.
   Объявляю тебе отъезд мой за тридевять земель, словно на мне отягчело пророчество: И б_у_д_е_т т_и, в_с_я_к_о_е м_е_с_т_о в п_р_е_д_в_и_ж_е_н_и_е. Пиши ко мне в Москву, на Новинской площади, в мой дом. А там, авось ли еще хуже будет. Давиче, например, приносили шубы на выбор: я, года четыре, совсем позабыл об них. Но как же без того отважиться в любезное отечество! Тяжелые. Плечи к земле гнетут. Точно трупы, запахом заражают комнату всякие лисицы, чекалки, волки... И вот первый искус желающим в Россию: надобно непременно растерзать зверя и окутаться его кожею, чтоб потом роскошно черпать отечественный студеный воздух.
   Прощай, мой друг.
  

25. Ю. К. ГЛИНКЕ

<Перевод>

  

26 января 1823. Тифлис

   Милостивая государыня. Замедлив до бесконечности ответом на обязательное письмо, которое Вы были так любезны мне прислать, напрасно стал бы я ломать себе голову, выдумывая какой-нибудь предлог, который хоть немного оправдал бы мою неучтивость, Вы все равно им не были бы обмануты. Но, сударыня, подумайте, во-первых, о расстоянии, нас разделяющем, о частых разъездах, поглощающих пять шестых времени моего пребывания в этом краю; к тому ж еще, письма всех тех, кто меня не забывают, век целый томятся на почте, прежде чем доходят до меня. Одно меня успокаивает, - что мой и вместе Ваш друг отлично знает особенности, моему характеру свойственные. Он должно быть Вас предупредил, что во всех постоянных моих уклонениях от обычаев и условностей никогда нельзя винить ни сердце мое, ни недостаток чувства.
   Прибегая к снисходительности Вашей в том, что до меня касается, хочу побеседовать с Вами немного о человеке, который лучше меня во всех отношениях и который так дорог Вам, равно как и мне. Что поделывает любезный наш Вильгельм? Преследуемый несчастьем1 прежде чем успел он насладиться теми немногими действительными удовольствиями, которые дает нам общество, гонимый и непонятый людьми, в то время как сам он всякому встречному отдается со всей прямотой, сердечностью и любовью... разве не должно бы все это привлечь к нему общую доброжелательность? Всегда боящийся быть в тягость другим и отягощающий лишь свою собственную чувствительность. Предполагаю, что теперь он вместе с В

Другие авторы
  • Энгельгардт Егор Антонович
  • Левин Давид Маркович
  • Бласко-Ибаньес Висенте
  • Бороздна Иван Петрович
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Гаршин Евгений Михайлович
  • Фольбаум Николай Александрович
  • Мориер Джеймс Джастин
  • Неведомский Александр Николаевич
  • Клопшток Фридрих Готлиб
  • Другие произведения
  • Баранцевич Казимир Станиславович - Гусарская сабля
  • Картер Ник - Борьба за трон
  • Виноградов Анатолий Корнелиевич - Марина Цветаева. Жених
  • Плещеев Алексей Николаевич - М. Я. Поляков. Поэзия А. Н. Плещеева
  • Рылеев Кондратий Федорович - Рылеев К. Ф.: Биобиблиографическая справка
  • Редько Александр Мефодьевич - Задача жизни у Ибсена
  • Лавров Вукол Михайлович - В. М. Лавров: краткая справка
  • Сухово-Кобылин Александр Васильевич - А. В. Сухово-Кобылин
  • Пумпянский Лев Васильевич - Кантемир и итальянская культура
  • Песковский Матвей Леонтьевич - Барон Николай Корф. Его жизнь и общественная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 466 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа