Главная » Книги

Муравьев Михаил Никитич - Письма отцу и сестре 1777—1778 годов, Страница 2

Муравьев Михаил Никитич - Письма отцу и сестре 1777—1778 годов


1 2 3 4 5 6 7 8

угу, в котором, на конце пиесы, находит себе отца. При самом въезде в Лондон все ему странно, все его поражает. Приходит в трактир: хитрая хозяйка скучает ему своими учтивствами и ставит ему сети. Он помогает богатством своим бедному и честному капитану: сей не может поверить его щедрости. "Как? - спрашивает у него дикий, - разве у вас странно делать добро людям, когда есть из чего?". Добродушный и грубый обнищалый гренадерский майор делает смехотворные явления в продолжении пиесы. Выгоняет из дому скупой и немилосердой вдовы плута приказного, который, будучи душеприказчиком ее мужа, отказавшего все свое имение родному племяннику, сыну бедного капитана, сговорился ей выдать духовную за пять тысяч стерлингов. Дикому предлагают дуэль. Наконец, все кончится счастливо, и сей пылкий, ветреный, но добродетельный американец женится на дочери того бедного, но теперь уже обогатившегося капитана, которому он благодетельствовал. Образ, которым он в нее влюбился, столько же странен, как и все его поступки. Он проклинает себя тысячу крат, зачем он вздумал выехать из-под экватора в столь хладную и нравам его противную землю. Говорит, совсем накрывшись. Множество чувствий натуральных и трогающих рассеяно в пьесе. Характер отца умный и сострадающий и который хочет испытать сына своего, не открывайся ему, чтоб он действовал свободно. - Сказывают, что будто Иван Иванович Шувалов возвращается в Россию.2 Я думаю, что я уж писал к вам о слухе, который здесь разнесся, что Сумароков умер.3 Приехал сюда один офицер, который его отчаянно больна оставил. Незадолго перед смертью женился он в деревне на третьей жене, которая покойной племянница. Зять его Княжнин прощен и получил назад чин.4 Он теперь при Иване Ивановиче Бецком переводчиком. "Ученые вед<омости>" все еще не выходят и сим полгодом кончатся: издатели не сдержали своего слова Миллеру.5 Я не обязан еще никакой должностью ни от роты, ни от школы: нас оставлено на воле. Если мне удастся, то я постараюсь начертить план фортификационный или окончить старый. В школе дежурят понедельно офицер, сержант и ундер-офицер. Положение офицера немножко скучно и жалко. Он должен перекликать и пр. Сколько помню, так я исчерпнул материю письма <сего> и оканчиваю оное моим ревностнейшим желанием вашего драгоценного и сестрицына здравия. Я прошу вашего родительского благословения и милости. С искреннейшею преданностью и почтением, милостивый государь батюшка! ваш нижайший слуга и сын

Михайло Муравьев.

1777 года августа 17 дня. С. Петерб.

  
   Матушка сестрица Федосья Никитишна! Сколько бы желал я поговорить с вами к удовольствию моего сердца! чтобы чувствия его ничего не потеряли в изъяснении! Я не имею нежной и сладостной кисти сочинителя "Инков". Маленькая бумажка должна их ограничивать: час почты рушит минуты сего приятного забвения, которое меня единственно отдает вашему присутствию и беседе. Простите мне, матушка сестрица, и не думайте, чтобы вы далеки были от моего воспоминания, когда перо мое скупо иногда в чертах своих. Природа человеческая должна бы быть очень сожаления достойна или бы я ею должен был играться, если бы не слушал я ее гласу к вам и не было бы во мне впечатлено нежнейшей любви к вам. Наконец, я тысячу раз сказал, изъяснение чувства очень трудно, и в самое то время, когда оно, кажется, преходит его пределы, еще его не досязает. Столько-то нежны его краски. Но я рассуждаю вместо того, чтоб писать к вам. Меня одно то обнадеживает, зная ваше сердце, что, что бы я ни написал, вы сделаете и натуральным и приятным, когда будете читать. Je gagne lorsque c'est vous qui jugez ma cause: mon juge est un avocat interesse qui plaide pour moi et le croit faire pour lui-meme.* Мармонтелево сочинение "Инки" переводит, я думаю, Марья Васильевна Сушкова, бывшая Храповицкая.6 Хераск<ов> сказывал, что он слышал, что некто Львов перевел его половину.7 Будь здорова и довольна. Ежели веселит общество, будь счастлива в нем. Будь счастливее дома. Прощай.
   Матушка Татьяна Петровна, здравствуй, пожалуйста, не забудь Фавушку и меня. Я часто, вставая или садясь на стул, боюсь ногой убить Фавиньку, будто он еще лежит под столом.
   И я вам, милостивый государь Никита Артамонович, остаюсь завсегда с моим должным почтением. Ваш покорный слуга

Иван Муравьев.

  
   Перевод:
   * Я выигрываю, когда меня судите вы: судья мой - заинтересованный адвокат; он защищает меня, думая, что делает это для самого себя.
  

11

  

17 августа 1777

   Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!
   Сей господин вручитель, Аполлон Никифорович Флоров-Багреев, сделал мне одолжение принять на себя доставление к вам перстня. Я прежде писал к вам, милостивый государь батюшка, о причинах, которые решили меня его оставить. Но если вы изволите его охотнее назад отдать, время еще не потеряно и ювелир его всегда принимает. Я не пишу более с сим случаем для того, что я писал нынче по почте и, чаятельно, то письмо скорее получить изволите. Я не мог найти хорошенькой коробочки, куда положить, и принужден был употребить худо выдолбленную.
   На всех сторонах ящичка по связкам ниток положены печати нашего герба, и крышечка утверждена гвоздиками. Бриллиант в двух бумажках, в хлопчатой бумаге, внизу подостланы охлопки. В прочем принося мое нижайшее почтение как вам, так и матушке сестрице Федосье Никитишне, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года августа 17 дня. С. Петербург.

  

12

  

21 августа 1777

   Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Сей час получаю я ваше наполненное милости письмо, от 16 числа сего месяца пущенное, за которое так, как и за приобщение письма Афанасья Матвеевича,1 приношу мою искреннейшую благодарность. Я краснеюсь против своей воли, когда вы увольняете меня от писания к вам дважды в неделю, чтоб не делать лишней траты моего времени. Сим самым вы заставляете меня стараться о употреблении его как можно полезнее. Но мое сердце раздираемо бывает, когда вы сами силу ваших ко мне милостей унижать изволите, что будто, кроме бесполезной ласки, вы иначе в пользу мою ничего сделать не можете. Как будто бы то, что я имею, чем наиболее жизнь моя может быть приятна мне, все, наконец, что я своим называю, не было ваше. Я на сие ответствовать ничего не имею. Дайте мне времени чувствовать великость сих благодеяний и стараться их сколько-нибудь заслужить, прежде нежели оне вам покажутся малы... В прошедшую пятницу был я в придворном театре и нашел там Вейдемейера2 и Тургенева,3 который уже пожалован майором, и простоял с ними вместе. Перстень отправил я с Аполлоном Никифоровичем Флоровым-Багреевым. В четверг он не уехал еще, как я прежде писал: я видел его в театре в пятницу, и он хотел выехать в субботу по утру. Красильников4 все сие лето в Петербурге не был, а думают, что, конечно, в будущем месяце он будет, чаятельно-де теперь он на Ладожской ярманке. В субботу обедал я с двумя Иванами Матвеевичами у Олены Петровны Яковлевой, которая вам свидетельствует свое почтение. О Захаре Матвеевиче5 говорит братец, что просить бесполезно, для того что он чрез то самое, что в Москву командирован, введен в комплет и никто из офицеров не захочет быть вытолкнут отсюда. В Кры<м>-де командировки не будет. Однако все бы об этом подумать. Иван Матвеевич нынешнее лето не был в лагере, затем что денег нет. Ему надобна, по квартермейстерскому чину, лошадь и пр., а взять негде, так сначала был он в отпуску и жил в Сюйде, а теперь репортуется больным. Павлушка отправлен мною отсюда в Успеньев день после обеда, то есть 15-е число. Как-то, даст Бог, дойдет, а то прежде сего по дороге пошаливали. У нас здесь пронеслось, будто бы дядюшка Матвей Артемонович меньшой поехал к вам в Тверь. Нынешнее утро был я в Академической библиотеке и взял стихотворения барона Кронегка,6 которые читаю. В прочем прося усерднейше Бога о вашем драгоценном здравии и наде<ясь> продолжения ваших милостей и родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 году авгус. 21 дня. С. Петербург.

  
   Матушка сестрица Федосья Никитишна!
   Ваше письмо, так я нынче должен назвать полторы страницы, которые вы ко мне писали, наполнили меня тем чувствием, которое его писало. Всякий раз чувствую я это, когда получаю тверские письма. Любезная, нежная сестра, ты заслуживаешь брата, который бы столько чувствовал дарования, которыми украшена душа твоя, и цену чувствий, ею обладающих, как я, но который бы умел любить лучше меня. Душа твоя имеет нечто важнее и основательнее, нежели моя. Ты мне приписываешь, что будто мог я ее успокоить своими советами. Я почти осмеливаюсь сказать, что ты мне льстишь... Прости мне, сестрица, я сделал себе насилие написать это слово, которое тебя огорчит. Могу ли я льститься, чтоб... я знаю силу убеждения, свойства души твоей, готовой прилепиться ко всему тому, что она темно сама в себе чувствует. Она не может не плениться чертами добродетели. Ежели мои разговоры могли это сделать, я почитаю их для меня благополучными. Ты отдай мне этот долг и взаимно представь мне тихую добродетель, первую владычицу сердец, чтобы мое видело черты ее, написанные рукою, ему любезной, и тем легче последовало ее наставлениям. Напиши мне кистию природы и невинности картину дружбы, какие цепи связывают друзей. Представь мне человечество, которое возглашает мне, что я рожден ему помогать, что нищий требует моего взору, что я пожалею брата своего в злодее. Начертай мне излегка ту завесу ... для того что Творец природы не может быть ею созерцаем, ту завесу, за коей ищет Его мудрец, благоговейно ему поклоняясь. Изобрази мне мрачными красками терзания насильных страстей, за ними следует угрызение, которое никогда не умирает, и злодействие, ожидающее заблудших в свое объятие... Я поцелую черты руки твоей, и, может быть, добродетельная слеза упадет на них. Мое сердце приближится к добродетели. Прости. Я тебя люблю от всего моего сердца. Поклон мой тем, кто спросят. Василью Ивановичу Чаадаеву и, ежели приехал, Ивану Ивановичу.7 Фавиньку, пожалуйста, не забудь, сестрица. Татьяне Петровне мой поклон. Желаю ей здоровья, веселья и ... сна.
  

13

  

24 августа 1777

   Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!
   Все ли вы в добром здоровье; я, слава Богу, здоров. Желаю от всего моего сердца, чтобы вы свое время сколько-нибудь веселее препроводить изволили. Я надеюсь, что наполненный милости родитель и искренно меня любящая сестра в печали, в радости, дай Бог! чтоб в печали не довелось, всегда и меня вспомнят. Я живу здесь и кажется, что живу, чувствую, хотя времени моего и не всегда расположить умею. В школу я свою ни ногой. Сижу дома, читаю или перебираюсь в своих бумагах; ежели выду, и выхожу нередко, тысячу мест входит в голову, где еще быть надобно. Праздность эдакую терять не надобно, но не знаю, как пользоваться. Нынче был у Вейдемейера и Тургенева, у которого взял Петрова перевод двух песен "Энеиды". Все после обеда читаю своего Виргилия и сержусь на себя, что он так хорошо писал. Здесь опять дожди зачинаются, и время пасмурно. Во вторник была русская комедия "Так и должно".1 Новый актер и новая актриса2 явились на театре. Оба незавидны. Я был у Дмитревского во время балета за кулисами. Он был совсем одет, чтоб играть петит пьес; однако не играли. Вот о какой важности разговариваю я с вами, милостивый государь батюшко! Но это и письмо писал я для того только, чтоб с вами разговаривать. Если б мог я изъяснить чувствия нежнейшие моего сердца! Мое к вам усерднейшее почтение! Если Бог веселится счастием своих тварей, то и родитель, таков, как вы, должен быть чувствителен к удовольствию детей своих. Но я недостоин принесть вам сие удовольствие. Я целую ваши руки и, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года авгус. 24 д. С. Петерб.

  
   Матушка сестрица, если хочешь меня одолжить чем-нибудь и услышать просьбу отсутствующего, будь довольна собой, будь весела. Я тебя люблю, и дай Бог! чтобы сия любовь была утешением моей жизни, чтоб сие чувствие возобновляло живость сердца моего. Время течет; останавливай его. Всякая минута, которую в свою пользу употребишь, не вечно для тебя пропала. Чувствуй свое бытие, дай упражнение своему сердцу, любя ближнего, Бога, родителя, сродников, друзей, ежели они есть, и приготовляя душу свою несть несчастие и счастие.
   Татьяна Петровна, здравствуй. А Фавушку, пожалуйста, не забудьте.
  

14

  

28 августа 1777

   Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!
   Нынче ожидаю я вашего письма: обыкновенно приносят ко мне в понедельник, и поздно. От этого случается, что и хотел бы на что скорее ответствовать, да письмо уж услано. - Нынешний день только застал я Якова Ефимовича1 в его мызе для того, что прежде и приезжал, так был в Сарском селе, где он почти по неделе живет. Я зашел, он был в зале и читал просьбы нескольких мещан, которые тут были. Я подаю ему письмо; он, взяв меня за руку, ведет в свои покои, говоря по-французски, что со мной имеет говорить. В третьей оттуда горнице, где его спальня, подал я ему письмо. Прочитав его, говорит мне, что он сам на него будет вам ответствовать, чтобы и я между тем уверил вас, что он служить вам старается. Потом, продолжая тоже по-французски, сказал, что он смотрит случая в вашу пользу, но обещать не может. Я ему ответствовал также по-французски, что вы для того только и писать к нему изволили, чтобы напомнить, и тем кончился разговор. По моему счету, должен быть уж теперь Павлушка в Твери: он пошел отсюда 15 чис<ла>, также и Аполлон Никифорович Флоров-Багреев, с кем я бриллиант отправил, должно думать, что в Тверь уж приехал. Ему уж нынешний день неделя в пути. При сем посылается письмо от Конева и Попова. Новый вексель следующим образом написан: "Вологда, мая 30 дня 1777 года, вексель на 493 р. 27 коп. в двенадцать месяцев, считая от сего тридесятого числа мая тысяча семьсот семьдесят седьмого года, по сему нашему одинакому векселю повинны мы заплатить его превосходительству действительному статскому советнику господину Никите Артемоновичу Муравьеву или кому он прикажет серебряною российскою монетою денег четыреста пятьдесят три рубли двадцать семь копеек: толикое число мы от его превосх<одительства> получили сполна. Векселедавцы Петр Филиппов Попов купец вологодский, Петр Стефанов Конев купец вологодский". О Красильникове я уже писал, что его ожидают будущего месяца. Кибитку продали мы только вчерась и взяли семь рублей с половиной; давали очень дешево. За коляску нашу дают восемь рублей, так, как и за карету Прасковьи Матвеевны. Письмо мое более похоже на ведомости, нежели на что другое; если бы ведомости сии были важны. Я живу спокойно, безызвестно и ежели представляю Тверь, так только с хорошей стороны для того, что вы в ней живете. Сколько бы я счастлив был, если бы ваше житье в Твери было сколько-нибудь менее скучно. В прочем я прошу усерднейше вашего родительского благословения. Остаюсь навсегда, милостивый государь батюшко, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года августа 28 дня. С. Петербург.

  
   Милостивая государыня, матушка сестрица Федосья Никитишна! вы, конечно, ожидаете своей череды и думаете: от меня что-нибудь услышите. Ah! ventre, ah! deluge! que je me veux du mal pour ne pas savoir ecrire!* Вы обманетесь и не прочтете ничего. Ну, сударыня, ни слова о том, будто я тут n'y entre pour rien!** <Тезке> каково у вас, так ли, эдак ли? Что пользы, что я прожил десять месяцев в эдаком, я хотел было сказать, проклятом городе, но нет, я очень учтив, чтоб это сказать, je suis trop bon, et <cete ville> n'est pas tout-а-fait mauvaise...*** Прошедшую пятницу обедал у меня Ханыков и просил меня изо всей мочи в театр, но я поупрямился. А представляли, сказывают, "Дезертера".2 Нынешние два дни читал я прекрасную книгу: "Considerations sur... la grandeur et la decadence des Romains" par mr le president Montesquieu, son "Temple de Gnide", petit poиme en prose, joli au possible, ses fragments sur le goыt etc.3 **** Это такие книги, qu'il faut relire, quand on les a lus.***** Возьмите, матушка, у Александры Алексеевны "La Henriade" ****** и Сумар<оковы> комедии. Md. Bastidon4 m'a dit, la premiиre fois que j'etais chez elle, que mr Balk5 s'est charge de payer pour sa plume et les... perles (бусы) et n'en a rien fait. Cela monte je crois а quelques six roubles et...******* y меня давно уже Мармонтелевы "Инки", и я хочу давно что-нибудь выписать из них для вас. Прощайте, будьте здоровы.
  
   Матушка Татьяна Петровна, здравствуй.
   И ваш покорный слуга И. Муравьев. Сестрица, видите, что Ив<ан> Матв<еевич> вас особливо помнит.6
   Я вам, милостивый государь дядюшка, имею честь донести, что, слава Богу, <я> остаюсь вам с моим должным почтением ваш, милостивый государь дядюшка, навсегда покорный слуга

Иван Муравьев.

  
   Перевод:
   * Ах, чорт возьми! Как я зол на себя, что не умею писать.
   ** не при чем.
   *** я слишком добр, да и город этот не совсем плох...
   **** "Размышления о ... величии и падении римлян" г. президента Монтескье, его "Книдский храм", маленькую поэму в прозе, до невозможности прелестную, его фрагменты о вкусе и т. д.
   ***** которые надо перечитывать, если даже их и читал.
   ****** "Генриаду".
   ******* Г-жа Бастидон говорила мне, когда я впервые был у нее, что г. Балк взялся заплатить за ее перо и ... бусы и ничего не сделал. Это обойдется, я думаю в какие-нибудь шесть рублей я... <припечатано сургучом>.
  

15

  

31 августа 1777

   Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!
   Я должен просить извинения, что движением чувствия, которого я не мог умерить, жалуясь, что редко получать могу ваши милостивые письма, востревожил я вас нечаянно. Вы изволите налагать на себя труд писать ко мне дважды в неделю: это мне новая милость, и изъявления любви, ее сопровождающие, объемлют все мои ощущения и не дают желаниям места. Но я вместе и постыжден сею милостью: я боюсь не принять ее, однако ж и совещусь, что отягощаю ваше снисхождение, что это делаете вы для меня. Мне должно искать вашей угодности. Всякий лишний труд, который вы принимаете для меня, должен буду я себе упрекать. Один раз будучи извещен, столько же будет мне счастлива та неделя, которую вы благополучно препроведете, и я всегда то же место занимать буду в сердце вашем. Я прошу усерднейше Бога быть сколько-нибудь достойным тех уверений милости, которые вы мне делать изволите.
   Не знаю, что сделалось с Павлушкой, что он еще в Тверь не бывал: по моему счету должно бы быть ему 26 число. Также и Флорову-Багрееву. Вексель я уже переменил и копию с него вместил в прошедшем письме. О Красильникове я писал, что его в сентябре дожидают.
   Вчерась, т. е. в Александров день, государыня одна быть изволила в Петербурге.1 А великий князь по причине беременности великой княгини не выезжает из Сарского села. Церемонии не было: государыня ехала в карете, также и кавалеры, в их платье. Пожалованных не слыхать.
   Покорно прошу прислать к подполковнику другое письмо, для того что первого передать я не успел. А его ждут к 10 сентября, может быть, и позже.
   Здесь дни стоят довольно ясные. Маленький Иван Матвеевич свидетельствует вам свое почтение, так как и большой, которого нет дома. Он сегодня пошел явиться в полк. Дядюшку Матвея Артемоновича большова здесь скоро ждут. Помнится, что прежде сего я еще не писал к вам, что старик Эйлер женился на молодой: уж давно.
   В прочем, прося Бога о вашем драгоценном здравии, с глубочайшим моим почтением навсегда остаюсь, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года авг. 31 дня. С. Петерб.

  
   Матушка сестрица! Голубушка Федосья Никитишна!
   Что я должен тебе ответствовать на тысячу бумажек, которые теперь вкруг меня лежат. Я хотел бы, чтобы ни одна из них не осталась без ответу. В каком я кафтане хожу? Часто ли бываю в театре? Завтре, сказывал мне Николай Федорович,2 который нынче у меня обедал, что будут представлять "Димитрия Самозванца". И я пойду. Прошедший раз представляли не "Дезертера", а Расинову "Андромаху". Vous etiez malade, ah! ma chere amie! et vous avez eu la cruaute de vous taire. C'etait ma simplicite de vous en croire sur votre parole. Apres coup, je me ressouvins, que j'ai remarque а la lecture de votre letre de 9 d'aout la faiblesse de votre seing et des caractиres traces en desordre. C'etait le huit sans doute, que vous l'avez ressenti. Eh! au nom de Dieu, qu'etait-ce que cete maladie? Tout le temps que je demeurais avec vous et, Dieu en soit loue, vous etiez en parfaite sante. Apprenez-moi, ma chere, je vous en prie, si vous etes retablie, mais avec since-rite! Traitez-moi en ami qui s'interesse а tout ce qui vous touche et n'ayez pas avec moi cete indigne pitie. Si un pere tendre, si sa presence est afigee des maux que vous avez souferts et dont je me fate que vous etes soulagee, ne le dois-je pas soufrir, moi? Vos sentiments, si purs, si delicats me ravissent l'ame. Aimez-moi, ma chere, je vous aime de tout mon coeur.* Ив<ану> Ивановичу и Василью Ивановичу Чаадаевым поклонись, матушка, от меня. Дмитрию Васильевичу3 также, если он в Твери, Тимофею Ивановичу Чонжину et а toutes nos connaissances. А Mr Gorockof et Madame.** Фавушку, матушка, люби и беззубова. Vos conseils me sont chers; je les suivrai.***
   Матушка Татьяна Петровна, благодарствую за приписку и остаюсь ваш покорный слуга Мих. Муравьев.
  
   Перевод:
   * Вы были больны, ах, любезный друг мой! И вы имели жестокость молчать. А я простосердечно верил вашему слову. Потом я вспомнил, что заметил при чтении вашего письма от 9 августа неотчетливость подписи и беспорядочность букв. Без сомнения, восьмого вы почувствовали себя плохо. Ради Бога, что это за болезнь? Все время, когда я жил подле вас, вы, слава Богу, были совершенно здоровы. Прошу вас, любезная моя, сообщите мне, но искренно, выздоровели ли вы? Обращайтесь со мной, как с другом, которого интересует все, что касается вас, и не испытывайте ко мне этой недостойной жалости. Если нежный отец удручен вашей болезнью, от которой, надеюсь, вы уже избавились, не должно ли это причинять страдание и мне? Ваши чувства, столь чистые, столь деликатные, восхищают мою душу. Любите меня, любезная, а я люблю вас от всего моего сердца.
   ** и всем нашим знакомым. Г-ну и г-же Гороховым.
   *** Ваши советы мне дороги; я им последую.
  

16

4 сентября 1777

   Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!
   Мне нынче много писать кое-каких известий, и как я их воображу, так кажется, что без того не пройти, чтоб не запутаться. Итак я зачну по старшинству происхождений. Последнее письмо мое было от четверга. В пятницу был я у Мих<айла> Ник<итича> Кречетникова.1 Он стоит у Руки, по Сарскосельской дороге, не доезжая заставы, в сторону, на даче Бутурлина. Прочитавши письмо ваше, приказал вам поблагодарить весьма ласково, что в будущий его проезд мимо Твери будет он сам случай иметь с вами видеться и поговорить. Спрашивал, что еще с тех пор не сделал ничего в вашу пользу Сиверс? "Я-де думал, что по крайней мере нынче при открытии Псковской губернии употребит<ся> он хотя виц-губернатором. Я сожалею искренне батюшку и желаю ему сердечно всякого добра; я сам бы не отрекся помогать ему, когда бы это было в другой губернии, а то Як<ов> Еф<имович> неотменно сочтет, что я это ему впреки делаю. Батюшка имеет всякое право быть им недоволен, затем, что это сущая обида - определять мимо, молодших. Не сделает ли он хоть того, чтоб дать батюшке место Фед<ора> Леонтьевича;2 однако-де челобитна его еще не представлена". Сказал потом, что он здесь был болен лихорадкой и в первый раз еще готовится выехать к государыне. Того же дня после обеда, будучи в театре, увиделся я с Семеном Саввичем Муравьевым,3 который приносит вам свое почтение и просил меня к себе. Он живет у Семионовского мосту, в Аничковском доме. Сын его большой давно уж вахмистром, а меньшой недавно сержантом в Преображенском полку. И жену и дочь видел при выходе из театра. Следующий день не имеет ничего примечания достойного. Утро сидел я у Попова, который подарил мне свои "Досуги", ходил потом к Ермолову в Преображенский полк и обедал у Ханыкова. Вечером был у нас с Иваном Матвеевичем совет делать разные предприятия будущее утро. Мы так верно расположили, что уж казалось, будто я и впрямь офицер Преображенского полку и не позже, как к новому году. Совет был в избе, и Ульяна уж подавала свое мнение, что делать с пристройкою. В самом деле, по утру, то есть вчерась, Иван Матв<еевич> разбудил всех очень рано, и снарядились мы идолопоклонствовать - он в свой полк, а я к Козловскому. Пришел: но мне ответствовали, что его уж на той квартире нет; оттуда я в "Лондон", там распрашивать: нет его. А ходит-де сюда Зоричев скороход, сказывал мне пьяный немец, он бы знал это. Но, слава Богу, нужды еще не пришло в скороходе. Скучившись, оттуда пошел я к Миллеру4 и с час рылся в книгах; оттуда ходил во дворец к Петрову, которого не застал. Назад уж шел я; случай опять привел к Козловскому. Он стоит в "Любеке". Козловск<ий> недели три как не выезжает. Этот день было его рожденье, наехало к нему пропасть ветреников с разными известиями. Они столько говорили, что мой проект о переводе в Преображенский полк остался без открытия. Обедал я вчерась у Василья Евдокимовича,5 откуда ходил на Васильевский остров к академическому инспектору; он вам кланялся. Пришел домой; от дядюшки Матвея Артемоновича большого человек, что дядюшка уж давно приехал и просит к себе. А приехал он 29 ч<исла> авг<уста>. Итак, я опять на Васильевский остров, где и ночевал. С дядюшкой были мы нынче у Як<ова> Еф<имовича> на мызе. У него теща больна молошницею, уже десять дней. Дядюшка стал просить о вас. Сиверс ответствовал то же, что обещать не могу, а стараться, уж конечно, буду. Потом погодя у меня спросил по-французски, писал ли я к вам от него? Дядюшка после того, в другий раз, зачал просить усильно. Он на это, с особливой миною, как будто принуждаем, говорит: "Сделать я не могу сам собою: государыня изволит определять, и вы знаете, что у братца есть люди, которые его не любят". На вопрос дядюшкин: кто ж бы это был? - еще подтвердил с особливыми движениями: "Есть люди, да авось-либо мы их переможем. Я постараюся перемочь". - Потом прибавил: "Слышали вы, что Голохвастов6 виц-губернатором во Псков?" - Дядюшка ответствовал, что слышал, и прибавил: "Вашим ли также пред-стательством?" - "Ну ... нет, другие за него просили... Государыня изволила...". И потом откланялся. Оттуда заехали мы к Анне Андреевне; оттуда к Петрову, которому и рекомендовал меня дядюшка. Он будет обедать в субботу у Вяземского и хотел выведать, каким образом князь в рассуждении вас. Дядюшка очень много старается: хочет здесь купить дом Фаминцина, просят 9000 руб<лей>. Извините, милостивый государь батюшка, что так худо и смутно писал. Мне хотелось все уместить, а описать не умел. С нетерпением ожидаю завтра вашего милостивого письма; прошу усерднейше Бога о вашем здравии и, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда ваш покорнейший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года сент. 4 дня. С. Петерб.

  
   Дядюшка завтре хочет по меня заехать и взять к архерею. Ивана Матв<еевича> нет дома.
  
   Матушка сестрица Федосья Никитишна! Голубушка! Здравствуй. Нынче о тебе спрашивал Ник<олай> Николаевич Муравьев и Варв<ара> Ник<олаевна>.7 Он уж выше. Notre cher oncle m'a demande dans le carrosse s'il ne se rencontre pas encore de partie pour vous? Partout, dit-il, j'en entends du bien. J'en suis bien aise.* О моя голубушка! Будь здорова и будь весела. Всякое удовольствие, которое утешит тебя хоть мгновение, ты мне его дашь. Mon coeur! Soyez en bonne santй. Si j'etais sur que vous l'etes dans ce moment je m'estimerai heureux et trois fois... Que mon cher pere... que toi...** Вы будьте мне утешением, если вам угодно, чтобы я вам был тем же. Прошлый раз в театре была опера-комик "Julie"8 *** в трех действиях; тут пели: "Lison dormait dans un bocage, un bras par-ci, un bras par-lа".**** Прощай.
  
   Перевод:
   * Наш любезный дядюшка спрашивал меня в карете, не встретилась ли уже партия для вас? - Повсюду, - сказал он, - я слышу о ней только хорошее. - Я этому очень рад.
   ** Сердце мое! Будьте в добром здравии. Если бы я был уверен, что вы сейчас здоровы, я почитал бы себя счастливым, и трижды... Дорогой мой отец... и ты...
   *** "Жюли"
   **** "Лизон, раскинув руки, дремала в роще".
  

17

  

7 сентября 1777

   Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!
   На нынешней неделе получил я уже два письма от вас, за которые приношу мою нижайшую благодарность: я поставил свое лучшее утешение и удовольствие, когда я их один перечитываю. Чувствия нежного родителя и сестры в них заключены самою природою; если бы изобразились и в моих чувствия благодарнейшего сына и брата. Что я их имею в своем сердце, благодарю ему, что сомневаться не могу в том. Чем могу я вас иначе вспомнить, как любовию, благодеяниями и моим благополучием? - Я было востревожил вас письмом своим; но нравоучение есть моя слабость. Я хотел представить сам себе состояние, в котором бывает поставлен человек. Мне хотелось кинуть на бумагу все черты, его составляющие, не продумав, у места ль эта картина. И заврался. Виргилий, описывая снисшествие Энея во ад, представляет, между прочим, одного злодея, жалостно вопиющего:
  
   О вы великие и сильны на земли,
   Судите праведно и Бога почитайте.
  
   Скаррон, переворачивая все это в смехотворство и написавши сие нравоучение, рассуждает сам с собою:
  
   Ну! право, эта речь умна и хороша,
   Да только в аде-то не стоит ни гроша.
  
   А мое нравоучение в письме еще несвязнее. Я прошу вас, милостивый государь батюшка, нижайше не беспокоиться обо мне, слава Богу, здоров; с самого моего сюда приезду не заболела ни один раз голова. Не надобно осудить. Правда, что один раз в театре я не мог внимательно слушать комедии и всю ее прозевал. Это для того, что я пришел прямо из-за стола от Ивана Абрамовича. У него стол прекрасный. Ну! я теперь уж и о столах заговорил. Чтоб не завраться, обращусь к делу. - О векселе, я думаю, что вы уж теперь, по крайней мере, известны, он у меня, и копия к вам сообщена. Так сомневаться нечего. Письмо Конева я удержал покуда и не знаю, будет ли какая надобность возвратить его в Тверь. Если надобно, вы извольте приказать. Мне надобно будет сходить к Докучаеву для надписания при нем на векселе издержанных на покупку 69-ти руб. 30 1/4 коп. Я еще в сие время не успел. Все эти дни я у дядюшки и с ним кое-куда хожу и езжу. Во вторник были мы с ним у Гавриила.1 Какого почтения достоин этот человек! Тих, снисходителен, разумен; по крайней мере, мне так показался. Сколько ж мы сидели за столом! С нами ж был князь Мещерский! Так ничего не поговорено. Слышно, что государыня изволит прибыть в субботу сюда на житье. Сей самый час приходил ко мне лакей Вас<илья> Евд<окимовича> Ададурова с письмами, чтоб их вам переслать. Нынешний день был я у Домашнева,2 он недавно переехал с Каменного острова, где он все лето жил. Нынче же зачнутся опять физические лек-ции.3 Адъюнкт Иван Алексеевич4 свидетельствует вам свое почтение; он меня особливо просил не позабыть это исполнить. Здесь начало сентября обещало нам хорошее время. В самом деле, дней с пять, кажется, пользовались летом. В народе всклепали на Эйлера, будто бы он пророчит преставление света: он, бедный, на старости, сказывают, не знает, что делать. Не в одном народе, даже в городе утверждали за подлинное. В поварне нашли кухарку всю в слезах: - "О чем ты плачешь?" - "Эйлер предсказал преставление света". - Вчерась на перевозе к Академии слышал я, что рассуждают о кометах. Будто уж одна есть; другая тот год будет. Зорич, сказывают, упражняется в раздаче денег всем неимущим: первое сентября в день его именин что-то ему пожаловано, и указ в присутствующие места - давать везде деньги под расписку. - В заключение имею честь принести мое усерднейшее поздравление с днем рождения вашего. Завтра хотел бы я быть не в Петербурге. Ив<ан> Матв<еевич>, который только теперь пришел от дядюшки, уверяет, будто бы мы и он на завтре отозваны к Дьякову.5 Желая искреннейше продолжения драгоценного здравия вашего и прося родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года сент. 7 дня. С. Петерб.

  
   Милостивая государыня, матушка сестрица Федосья Никитишна! Loin de nous tout ce qui porte l'empreinte de melancolie. Fi donc! de ces grands airs allemands, enchвsses dans des hйlas! Sautons, dansons!* Сегодня пир: сегодня пить, ногой свободной о пол бить. Столы покройте сладкой брашной. Со мной вы сядьте в круг, друзья, Пусть сам предстанет бог домашной, В убранстве праздничном, как я. Вить это говорит Гораций, кн<ига> I, ода 37. Ergo bene. - Некогда писать. - Матушка, поздравляю, буянь до бешенства, однако ж приятного, весела, весела и ... весела. Пусть воскурится, будто б я еще был в Твери, тучный кофе в круглопространном сосуде, вкуси его сладостно, он тебе будет обо мне говорить. Вылей несколько с чашки за окошко... Провал возьми! Зачем мой Ванька не так варит. По усам катилось, в рот ... попало.
   Матушка Татьяна Петровна, бесись не с печали; но убо прилежно и внятно зри и чти Горация, идеже показано бесись и наконец взбесись с радости. - Простите, вы рассердитесь, а я с радости заврался. И Фавушка бесись, и безбожников сын, и Бижуткин сын, и Федорка бесись и ... как нашего Соболева зовут ... Ну, что ты сделаешь, Иван ... нет ... имрек бесись. Я уж взбесился, опамятовался на конце. Ну, ежели опоздает, вот же радуйся, радуйся! Чему радоваться?
  
   Перевод:
   * Прочь от нас все, что несет отпечаток меланхолии! Долой эту немецкую напыщенность, погруженную в "увы". Будем скакать и плясать!
  

18

  

12 сентября 1777

   Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!
   Я очень виноват, что вчерась не успел исполнить моей должности, то есть к вам писать, и опасаюсь, чтобы тем не навлек вам какого-нибудь беспокойства. Но я просил прежде и вас и сестрицу, чтобы такою безделицею себя не тревожить. Я был на Васильевском острову у дядюшки, и он нас увел к Олене Петровне, так что домой уже пришел я поздно. Впрочем, я здоров, весел и счастлив, если только вы здоровы и веселы. Государыня изволила приехать в город 9 число к обеденному кушанью; мне случилось быть тогда у Петрова, так сверху все видно. Въезд был без пушечной пальбы, может быть, по причине беременности великой княгини; однако ж великолепно. Накануне того дня, т. е. в день вашего рождения, звал меня и Иван Матвеевича дядюшка к себе, и мы пили за ваше здоровье. Отобедав, были в театре мы только с братом: представляли французские актеры "Заиру" так худо, что поморили со смеху. Выходя, встретился я с Андреем Лаврентьевичем Львовым,1 с которым мы долго разговаривали как старые комедианты одной банды. Он уже майором и адъютантом у кн. Николая Васильевича Репнина. На другой день был я у него: он приносит свое почтение вам. Княгиня2 уж с неделю как приехала, а князя ждали третьегодня. В тот день обедал я у Федора Михайловича, у которого видел записку вашей руки к Апол<лону> Никифоровичу о перстне. Марья Ивановна не очень здорова. Между прочим, слышал я тут, что контрадмирал Грейг3 отпущен в отпуск на четыре месяца в Англию на нашем военном фрегате с полным комплектом офицеров. Он пишет в коллегию, что, не помню на какой высоте, приметил он американского капера, который делал над ним наблюдения, что он напротив того стал прибавлять паруса, и капер убежал. Я уж думаю, не послан ли он под рукою для обезопасения аглинских кораблей, для того что уж каперы по всему Немецкому морю разъезжают и у самого Зунда под аглинским флагом. Сюда приехал один аглинский корабль под российским флагом и просил позволения у Чернышева отсюда ехать с ним же; он ему ответствовал, что позволить не смеет и чтоб просил позволения там, откуда отправляется, т. е. от генерал-прокурора. На 10 число всю ночь стоял преужасный ветер с моря.4 У нас много стекол повыбило. В пять часов поутру валом прибыла вода на 9 футов и 11 дюймов, или четыре аршина с четвертью. За двадцать лет назад было также большое наводнение, но полтора аршином меньше нынешнего. Мост снесло, и плашкоты разбросало по сваям. В Галерной гавани люди спасались по кровлям, и несло домы. Не было воды только у Владимирской и частью на Литейной. У нас, я думаю, на аршин или более было. Рыжак стоял по брюхо в воде. Убывать стало в девятом часу понемногу и наконец везде вдруг осушилось. Людей почитают с тысячу утопших, другие - три тысячи. Убыток полагают миллионами, но верно сказать не могу. И у нас снесло мост. Дюйма на три была вода в наших горницах. Мы все носились на чердак; в кухню ездили на плоту, и Иван Матвеевич варил кашицу из ветчины. Теперь еще куда ни пойдешь, на всякой улице позорище печали и разорения, поваленные заборы, пожитки жителей, груды кокор нанесенных, на острову по набережной в Седьмой линии - большая барка с сеном. Вся Седьмая линия занесена пребольшими пластинами, так что пройти трудно. У Олены Петровны в пол-окна было воды. Белье, платья, соболи - все перемочено. Корова утонула, девчонку насилу откачали. Во дворце в погребах потонуло 18 чел<овек>. Галиот перед ним поставлен на сваях. Сколько барок занесено, изломано! Везде из нижних жильев отливаются. Инде все дровами устлано, в деревянном гостином дворе на аршин воды было. С каменного крышу сорвало ветром. У дядюшки в это время было загорелось, и он говорил, будто палаты шатались. Но мы не приметили ни малейшего знаку землетрясения. Нынче будем мы с Иваном Матв<еевичем> обедать у Ивана Абрамовича. Мы, слава Богу, все здоровы. В прочем, прося вашего родительского благословения и желая вам от всего моего сердца здравия и благополучия, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года сент. 12 дня. С. Петербург.

  
   Извини, матушка сестрица, местечка немножко, а все проклятое наводнение - всю бумагу загромадило! Сей час получил я милостями отца и нежностию любезнейшей сестры наполненное письмо от 6 сент<ября>. Я его целую. Как приятна мне твоя analyse* романа, счастливого романа, который тебя умел тронуть и который мне не знаком. Так, сударыня, une ame pure ne doit pas sentir des chagrins,** для ней, конечно, их нет, и скука есть плод малодушия, если не злодейства, а чтоб сказать мармонтелевыми словами: une ame faible est а la veille d'etre criminelle.*** Надобно уметь и душу утвердить, не стыдиться быть честным человеком и добродетель любящим, - да когда бы стыдно было быть добродетели?
  
   Перевод:
   * разбор.
   ** чистая душа не должна чувствовать огорчений.
   *** душа слабая близка к тому, чтоб сделаться преступной.
  

19

  

14 сентября 1777

   Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!
   Нынче полученное мною от вас приятнейшее письмо писано вами в день вашего рождения. Мне сие служит новым удовольствием, что вы в этот день со мною беседовали. Я льщусь в нем приметить нечто веселое. Я несказанно тронут был, его читая. Ваши милостивые советы проницают меня их пользою, и я только сержусь на себя, что исполнением их медлю или иногда и сомневаюсь. Например, издание Механики множество затруднений мне представляет.1 Чего будет стоить печатание ее на свой счет? А чтоб Академия приняла, надеяться не можно. В сей материи нового сказать нечего; я ж не имею столько силы, чтобы дойти до источников ее и заслужить внимание знающих. Небольшое сведение дифференциального исчисления делает почти бесполезным такое начальное сочинение и которое не может иначе почесться, как прочие учебные книги - арифметика или геометрия. Прежде уже издал Козельский "Предложения механические",2 которые довольно пространны, но доказаны только по-геометрически литерами, без присовокупления алгебры. Мне будет надобно их иметь, чтоб посмотреть, могу ли я приступить к исправлению. Утруждать Академию о рассмотрении будет, я думаю, дерзко, а вырезывание фигур очень дорого. Я, с позволения вашего, куплю себе еще какие-нибудь основания механики, чтобы ими обогатиться и взять их порядок. Вчерась я ходил к подполковнику, да все утро не мог <найти> случая подать ему письма для того, что он был занят делами. А подал нынче: Шипов, который тут стоял, сказал ему обо мне, что было надобно. Подполковник по некторым вопросам, как давно я служу и пр., сказал мне, что мое прилежание к наукам и должности может всегда сделать ему приметным. Я не упомню точных слов, но почти такое их было содержание. Урон людей в нынешнее наводнение не столько велик, как я писал, а разве есть человек триста. Герцогини Кингстон корабль посадило на мель. Государыня приказала ей сделать новый, ежели не снимут этого. Он сделан особливым образом, по ее изобретению. Дни у нас очень дождливые. Кн. Петр Ник<итич> Трубецкой3 был еще на приморской даче и насилу спасся, севши в лодку, нечаянно прибитую, и с дочерью и привязавшись к верху строения. Убыток миллионов на шесть, как молва идет. В черни пророчили на вчерашний день потоп и на нынешний. Поговаривают, но скрытно, о войне с теми же. Третьего курьера ожидают. Извините, что я пишу так связно:4 у меня теперь В. В. Ханыков. Имею честь поздравить усерднейше с завтрашним днем вашего имени. Я остаюсь с искреннейшим почтением и преданностию, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга

Михайло Муравьев.

1777 года сент. 14 дня. С. Петерб.

  
   Матушка сестрица Федосья Никитишна, вы ко мне писали прекрасное письмо, и я очень сожалею, что не имею времени заплатить вам, сколько бы я хотел. Платится ли любовь твоя чем иначе, как сердцем? В нем имеешь ты жилище, ни

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 293 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа