Главная » Книги

Тихомиров Лев Александрович - Из дневника Л. А. Тихомирова

Тихомиров Лев Александрович - Из дневника Л. А. Тихомирова


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  

Из дневника Л. А. Тихомирова

(1915 г.)

  

А. В. Репников

Предисловие к публикации*

  
   Лев Александрович Тихомиров (1852-1923) родился в семье военного врача Александра Александровича и Христины Николаевны (урожденной Каратаевой). В 1864 он поступил в Александровскую гимназию в Керчи, где увлекся революционными идеями. После окончания гимназии, в августе 1870 поступил на юридический факультет Московского университета, откуда в следующем году перевелся на медицинский (выбор факультета определялся интересом к естественным наукам). Был одним из активных участников народнического движения. Осенью 1871 вошел в кружок "чайковцев". Летом 1873 переехал в Петербург, где продолжал заниматься революционно-пропагандистской деятельностью. 11 ноября 1873 был арестован. Более 4-х лет провел в Петропавловской крепости и Доме предварительного заключения. В октябре 1877 проходил по "процессу 193-х" народников-пропагандистов. Освобожден в январе 1878, так как годы тюрьмы компенсировали срок наказания, и отдан под административный надзор полиции с определением обязательного места проживания. Был выслан на родину, в Новороссийск, и перешел на нелегальное положение. После раскола "Земли и воли" на "Черный передел" и "Народную волю" примкнул к последней, став членом Исполнительного комитета, Распорядительной комиссии и редакции "Народной воли". После убийства Александра II и разгрома партии, в 1882 уехал за границу. В Париже, вместе с П. Л. Лавровым, редактировал "Вестник Народной воли" (1883-1886). В полицейской справке о его деятельности отмечалось: "Прежде всего, Тихомиров приложил все свои силы к поднятию тогда упавшей революционной литературы"1.
   В эмиграции во взглядах Тихомирова произошел переворот, и в 1888 в Париже увидела свет его брошюра "Почему я перестал быть революционером?". 12 сентября 1888 он подал Александру III прошение с просьбой о помиловании. Бывшие соратники Тихомирова по революционному движению дали различные оценки произошедшего с ним переворота. Н. А. Морозов писал, что у Тихомирова "никогда не было прочных убеждений в необходимости изменения самодержавного образа правления"2. А. П. Прибылева-Корба считала, что "поведение Тихомирова... есть последствие его психического заболевания..."3. Аналогичной точки зрения придерживалась и В. Н. Фигнер 4.
   Тихомиров был амнистирован, и смог вернуться на родину, но должен был в течение пяти лет состоять под гласным надзором. После прибытия в Россию, побыв недолго в Петербурге, был вынужден обосноваться в Новороссийске. Впоследствии было принято решение освободить Тихомирова от гласного надзора и разрешить ему "повсеместное в империи жительство". В 1890 он перебрался в Москву. В 1895 был избран членом Общества любителей духовного просвещения, а в 1896 - действительным членом Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III. С сентября 1890 - штатный сотрудник, а с 1909 по 1913 редактор "Московских ведомостей".
   Попытки Тихомирова стать "духовным отцом" монархического движения не увенчались успехом. Его фундаментальная книга - "Монархическая государственность" - пылилась на полках магазинов, а сам он сетовал, что среди консервативных газет нет ни одной, поддерживающей его. Правые издания и лидеры монархистов (Н. Н. Тиханович-Савицкий, В. П. Соколов и др.) неоднократно высказывали недовольство поведением Тихомирова, который отмечал в своем дневнике: "Я нахожусь вне современной России... Нет вокруг родственного духа, и я чужой каждому. От правых, кажется, я стою в стороне больше, чем от левых"5. К тому же "Московские ведомости" вызвали недовольство Николая II, включившись в антираспутинскую компанию, и опубликовав ряд критических статей религиозного писателя М. А. Новоселова. В газете так же была опубликована колонка редактора, в которой утверждалось, что Г. Е. Распутин - хлыст и так как "секта хлыстов по закону гражданскому считается сектой вредною и недопустимою", то автор обращает на это обстоятельство внимание Св. Синода6. Митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, что в этот период "группа интеллигентов" хотела написать Николаю II "открытое письмо" по поводу Распутина, но Тихомиров убедил не делать этого: "Все бесполезно! Господь закрыл очи царя и никто не может изменить этого. Революция все равно неизбежно придет, но я... дал клятву Богу не принимать больше никакого участия в ней. Революция - от дьявола. А вы своим письмом не остановите, а лишь ускорите ее"7.
   В 1913 Тихомиров оставил пост редактора "Московских ведомостей", отошел от публицистической деятельности и переехал в Сергиев Посад. Андрей Белый, случайно столкнувшийся там с Тихомировым, оставил крайне язвительный портрет: "ставшая узеньким клинушком белая вовсе бородка напомнила лик старовера перед самосожжением в изображении Нестерова; не хватало лишь куколя на голове, потому что сюртук длинный и черный - как мантия; жердеобразная палка, колом, - мне напомнила жезл; точно инок, он шел на меня, сухо переступая и сухо втыкая "жезл" в землю... Он не отпустил нас без чаю... я разглядывал тощее благообразие профиля, четко построенного, благолепие жестов, с которыми он брал стакан, ломал хлеб, совершая чин службы, а не чаепития: не то действительный статский от схимы, не то схимник - от самодержавия..."8.
   Среди тех, с кем Тихомиров общался в Сергиевом Посаде, можно назвать философов и богословов: С. Н. Булгакова, П. А. Флоренского, М. А. Новоселова, В. А. Кожевникова9, отца и сына Мансуровых10 и др. Записи дневника уточняют воспоминания С. Фуделя - сына И. Фуделя, согласно которым, Тихомиров "...больше жил в тенях прошлого... не сближался с жившими тогда там же Флоренским, Мансуровым, Розановым, Дурылиным и часто туда приезжавшим Новоселовым"11. Это наблюдение верно только в отношении С. Н. Дурылина и В. В. Розанова (о последнем Тихомиров еще в 1899 г. написал в дневнике: "Розанов Василий Васильевич, в сущности, скотина, хотя у него есть искорки честности"). А вот с М. А. Новоселовым Тихомиров, напротив, часто встречался и беседовал; да и с П. А. Флоренским12 и Мансуровыми виделся, поскольку к этому времени погрузился в работу над исследованием "Религиозно-философские основы истории" ("Борьба за Царствие Божие"), процесс создания которого отражен на страницах дневника. Тихомиров входил в так называемый "Новоселовский кружок" ("Кружок ищущих христианского просвещения"). На квартире Новоселова он прочел ряд докладов: "О гностицизме", "О философии Каббалы", "О магометанском мистицизме" и др., материалы которых вошли в его работу. На религиозной почве происходит сближение Тихомирова с религиозным писателем М. В. Лодыженским (1852-1917), автором "Мистической трилогии"13. В 1915 г. Тихомиров обращается к нему с письмами, в которых пытается дать своему личному религиозному опыту осмысление в форме "различных категорий бытия"14.
   Начавшаяся война и политический кризис принесли новые проблемы. Страницы дневника за 1915 год содержат записи, в которых получили отражение переживания автора. Большое внимание было уделено Г. Е. Распутину и связанным с ним слухам, дискредитирующим правящую династию. В связи с неудачами на фронте и в тылу, менялось и отношение к Николаю II. Крушение самодержавие было встречено Тихомировым, как закономерное событие. В это время он был в Москве, и супруга сообщила ему из Сергиева Посада, что их дом посетили представители новой власти, угрожавшие арестовать Льва Александровича, как редактора "опоры реакции" - газеты "Московские Ведомости". Тихомиров предпринял ответные действия, и вскоре газеты сообщили, что 8 марта он явился в милицию и дал подписку: "Я, нижеподписавшийся, Лев Александрович Тихомиров, даю сию подписку в том, что Новое Правительство я признаю, и все распоряжения оного исполню и во всем ему буду повиноваться"15. Опасаясь возможных репрессий, Тихомиров решил прекратить вести свой дневник, но на следующий день ему позвонила жена и успокоила, сообщив, что заходивший к ней комиссар удовлетворен информацией о подписке.
   В конце мая 1917 г. Тихомиров и его двоюродный племянник Ю. К. Терапиано оказались свидетелями революционного митинга, за которым Тихомиров наблюдал, стоя на ступенях крыльца Храма Христа Спасителя. "Вся площадь, вся улица, все громадное крыльцо храма были заполнены народом. Толпа напирала, было душно и жарко. Шествие дефилировало бесконечно. Особенное внимание обращали на себя анархисты: они везли гроб, развевались черные знамена. Толпа орала и выкрикивала лозунги; множество солдат, расхлябанных и расхлестанных, без погон и поясов; многие из них были пьяны, шли под руку с девицами. В манифестацию влилась вся муть и накипь тогдашней революционной толпы. Оторвавшись на минуту от зрелища, я взглянул на Льва Александровича: никогда не забуду выражения страдания на его лице, как будто погибало что-то самое для него дорогое. Он был страшен"16. Чуть позже Тихомиров сказал "Я вспомнил, там, на площади <...> мое прошлое <...>, то, что было с нами <...> ради этого <...>"17. В это же время он записывает в дневнике: "Я ухожу с сознанием, что искренне хотел блага народу России, человечеству. Я служил этому благу честно и старательно. Но мои идеи, мои представления об этом благе отвергнуты и покинуты народом, Россией и человечеством. Я не могу признать их правыми в идеалах, я не могу отказаться от своих идеалов. Но они имеют право жить, как считают лучшим для себя. Я не могу и даже не хочу, не имею права, им мешать устраиваться, как им угодно, хотя бы и гораздо хуже, чем они могли бы устроиться. И точно - я отрезанный ломоть от жизни. Жизнь уже не для меня. Для меня во всей силе осталась одна задача, единственная: позаботиться о спасении души своей"18.
   Особое опасение у Тихомирова вызывала судьба его близких: "Конечно, я достаточно объективен, чтобы не судить об интересах России по своим интересам. Но мне страшно за семью. Бедная мама, зачем она прожила так долго! Неисповедимы судьбы Господни. Да и я сам, - почему не умер раньше?" (8 мая 1917 г.)19. Фиксируя в своих записях отсутствие в России каких-либо демократических традиций, Тихомиров приходил к выводу о неизбежности установления диктатуры, если не одного пролетариата, то малоимущих классов в целом, что, по его мнению, должно было неизбежно привести к потрясениям. Надежды на лучшее, которые Тихомиров связывал с фигурой А. Ф. Керенского, сменились разочарованием, апатией и ожиданием "второго акта смуты". 16 октября 1917 г. он делает последнюю запись, связанную с недолгим пребыванием дома сына Николая, прибывшего на побывку из Петрограда: "Вообще он утешил меня, да и всех. Благослови Господь его путь <...> Благодарю за него Господа, и славлю Его попечение. Думаю, что он будет добрым братом и сыном. С этой мыслью мне и умирать легче, если судит это Бог. Спаси его Господь!"20.
   К тому времени Тихомиров целиком обратился к проблемам религиозного характера, завершив исследование "Религиозно-философские основы истории" и написав мистическую повесть "В последние дни" (1919 - 1920), которая посвящена Екатерине Дмитриевне Тихомировой. Ее начало датировано 18 ноября 1919 г. а окончание 28 января 1920 г. (по старому стилю). Повесть впервые увидела свет только в 1999 году. По своей направленности она перекликается с работой Тихомирова "Религиозно-философские основы истории", однако, мистическая повесть "В последние дни" не является чисто философским произведением, поскольку в ней действуют выдуманные герои. Эти работы писались без какой-либо надежды на публикацию, а в реальной жизни нужно было кормить семью. По словам С. А. Волкова, общавшегося с Тихомировым, тот "заканчивал свое жизненное странствие" в бедности, работая "делопроизводителем школы имени М. Горького (бывшей Сергиево-Посадской мужской гимназии)". Ученики, "к его огромному неудовольствию", прозвали бывшего монархиста (вероятно, за его бороду) "Карл Маркс"21.
   Тихомирову нужно было позаботиться и о судьбе собственного архива. Только почти через год, после последней записи, сделанной в дневнике, Тихомиров пишет письмо председателю ученой коллегии Румянцевского музея: "Покорнейше прошу Вас принять на хранение в Румянцевском Музее прилагаемые при сем двадцать семь переплетенных тетрадей моих дневников и записок на следующих условиях:
   1) В течение моей жизни и десять лет по моей смерти право пользоваться этими рукописями оставляю исключительно за собой и членами моей семьи: а) Е. Д. Тихомировой, б) архимандритом Тихоном Тихомировым, в) Н. Л. Тихомировым, г) Надеждой Львовной Тихомировой, и д) Верой Львовной Тихомировой.
   2) Через 10 лет по моей смерти рукописи поступают в распоряжение Румянцевского музея на общих основаниях.
   3) Право пользоваться по п. 1 включает и право публикации"22.
   Просьба бывшего народовольца была исполнена.
   В 1922 году Тихомиров смог зарегистрироваться в КУБУ (Комиссии по улучшению быта ученых). Интересен в этой связи заполненный им в мае 1922 года опросный лист, хранящийся в ГАРФ23. Перечисляя места своей работы и характер деятельности Тихомиров, помимо прочего, писал: Библиографический отдел Главного управления по делам печати в 1905-1909 гг., библиографические и статистические работы по составлению и изданию "Книжной летописи"; членство в Совете Главного управления по делам печати; литератор, сотрудничавший в журналах "Слово", "Дело", "Отечественные записки", "Русское обозрение"; газетах "Новое время", "Санкт-Петербургские ведомости", "Московские ведомости", "Московский голос", "Россия", "Русское слово" и др. В обязательном списке научных трудов были указаны и двусмысленные для 1922 года публикации: "Борьба века", "Социальные миражи современности", "Альтруизм и христианская любовь", "Личность, общество и церковь", "Земля и фабрика" и др. Были вписаны неизданные работы: "Религиозно-философские основы истории", "Тени прошлого" и "Основы государственной власти" (судя по всему, имелась в виду "Монархическая государственность", которую Тихомиров планировал переработать). Под заполненной анкетой стоит дата - 1 мая 1922 г., а рядом зачеркнута другая дата - 28 апреля. Получалось, что советская власть должна содержать человека, который долгие годы пропагандировал православие, самодержавие и народность, в то время как большинство соратников Тихомирова по монархическому движению уже погибли или эмигрировали. В ответном письме, от 4 июля 1922 г. секретаря московского отделения комиссии В. П. Панаевой к Тихомирову сообщалось, что он зарегистрирован по 3-й категории - история литературы, языковедение, библиотековедение (всего было 5 категорий, из которых высшей считалась пятая). Ему выделялась определенная денежная сумма, и паек - 1 пуд, 12 фунтов муки, 16 фунтов гороха, 10 фунтов риса, 6 фунтов масла, 30 фунтов мяса, ¡ фунта чая, 4 фунта сахара, 3 фунта соли. Возможно, что на благоприятное для Тихомирова решение повлияли ходатайства его старых соратников - В. Н. Фигнер и М. Ф. Фроленко.
   Еще одним занятием Тихомирова на склоне лет стало написание воспоминаний. Многие из запланированных автором очерков так и не были написаны, но даже то, что было создано, свидетельствует о желании Тихомирова поделиться опытом. На 23 сентября 1918 г. подготовленный список тем составлял 80 наименований! А. Д. Михайлов, С. Л. Перовская, С. Н. Халтурин, К. Н. Леонтьев, П. Е. Астафьев, Вл. С. Соловьев - все они стали "тенями прошлого". Тихомиров, переживший их всех, стремился исполнить свой последний долг, запечатлеть на бумаге те "мелочи жизни", которые "нужно знать будущему историку"24. Воспоминания отличаются мягкостью тона, как по отношению к соратникам по монархическому лагерю, так и по отношению к бывшим друзьям-революционерам. Объединенные под общим названием "Тени прошлого", они были полностью изданы только через 77 лет после смерти Тихомирова, который скончался в Сергиевом Посаде 16 октября 1923 г.
   Записи, которые на протяжении ряда лет вел Тихомиров, являются уникальным источником. Его дневники, относящиеся к промежутку времени с 1883 г. по октябрь 1917 г. хранятся в личном фонде Л. А. Тихомирова, который находится в Государственном архиве Российской Федерации (ф.634)25. Всего они составляют 27 единиц хранения. Множество подробностей из жизни их автора, описание его размышлений, окружавшей его обстановки, - все это позволяет нам увидеть внутренний мир Тихомирова во всей его противоречивости. Некоторая часть его записей за 1883-1895 гг. и 1904-1906 гг. была опубликована в конце 20-х - начале 30-х гг.26
   Мы предлагаем вниманию читателей фрагменты из дневника Тихомирова за 1915 год (ГАРФ. Ф. 634. Оп. 1. Д. 24, Д. 25). Все приводимые ниже фрагменты публикуются впервые. Сокращения, предпринятые публикатором, отмечены в тексте квадратными скобками [...]. Сохранены сделанные Тихомировым выделения слов, языковые и стилистические особенности оригинала.
  

Примечания к предисловию

  
   * Работа над расшифровкой текста дневника, его комментированием и подготовкой к изданию велась в рамках гранта РГНФ 02-01-00365а.
    

Л. А. Тихомиров

ДНЕВНИК

   27 января.
   Моя "Борьба за Царствие Божие"27, в своей первой части, т. е. в дохристианский период, выровнялась довольно стройно, и - когда закончу две главы (вставные, внутри) - можно считать законченной. Останется только чисто литературная отделка и переписка. Но хорошо ли? Нашел ли я концы, которые искал? Думаю, что не очень то! Я надеялся на нечто более ясное. Но какой смысл моей работы, если я не сведу концов с концами? Ведь это не исследование фактов (с этой стороны моей работе, понятно, грош цена), а исследование внутреннего смысла, тенденций, идей. Если я ничего ясного не обнаружу - то из-за чего огород городить?
   Горе мое, поздно пришел к этой работе, когда уже ни сил, ни времени впереди. А может быть такая работа неисполнима без большой интуиции, которая у меня напротив крайне слаба. Собственно для себя я кое-что извлек, но для людей - кажется - нет.28
  
   30 янв[аря].
   0x08 graphic
Читал у Новоселова 29 введение "Борьбы за Царствие Божие". Было очень многолюдно, человек 60, забили всю комнату, не хватало стульев. [...] 30
  
   26 февраля.
   Чтение у Новоселова. Читал о мистицизме. Очень интересные разговоры. Масса возражений, иногда дельных. Но вместе с этим - был удивлен чрезвычайной неподготовленностью, отсутствием чего-нибудь обдуманного о мистицизме, среди людей, так много о нем говорящих.31
  
   18 марта.
   В Москве становится очень трудно жить. Все страшно дорого, или даже совсем нет. У нас дров нет. Осталось на несколько дней, а на дровяных складах не дают, говорят - нет. Не знаю, что из этого выйдет, и не придется ли уезжать в Посад за невозможностью топить. Правда, что и в Посаде плохо с дровами. Эти дурацкие губернаторские запрещения вывоза заморозят Россию, хуже чем немцы. Мы в Посаде на границе Владимирской губ[ернии] и живем ее продуктами. [...]
   У нас создается внутренней блокадой то, что в Германии внешней, и может быть мы себя заморим успешнее, чем Германию.32
  
   19 марта.
   Невообразимая чепуха со снабжением населения предметами первой необходимости. Правительство наделало столько зла, сколько не сделал бы и умный неприятель. Всего в России довольно, в огромном избытке. Если бы Правительство не совало своего носа, не регулировало - все бы было сыто: и армия, и народ, и на вывоз хватило бы. Каждый думает о себе: интендантство об армии, частные торговцы о рынке, внутренние - о внутреннем, экспортеры - о заграничном. Производители сбыли бы свои продукты, покупатели имели бы, что кому нужно, экономический организм функционировал бы; была бы снабжена и армия.
   Но бестолковая власть, губернаторы воспрещает вывоз и провоз. Никто ничего не может продать, никто ничего не может купить, нечем кормить людей, нечем кормить лошадей, а сено, овес, хлеб - гниют и пожираются крысами. Это какие-то неисправимые глупцы, не способные понять - где нужна власть, и что она не должна мешаться.
   Теперь - дров нет. А живем около лесной области, где каждое лето горит лесу больше, чем нам нужно на отопление. Насколько нужно быть гениально глупым, что [бы] умудриться замораживать население Москвы?
   Но вот - додумали.
   Теперь - к Праздникам все караул кричат, нет яиц, нет масла, нет сыра, нет ветчины. Сейчас Катя33 в лавке покупала яйца (для Фуделей34 - на Арбат с Басманной!). Стон стоит, приказчики одурели, покупательницы орут и ревут, а яиц нет. Дают по пятку, по десятку. И даже не эксплуатируют, дают по 40 коп[еек] десять (в прочих местах по 45 к[опеек], в Посаде - 50 коп[еек]), но яиц нет, нельзя давать одним и отказывать другим, поэтому дают понемножку. В этом гвалте хозяин получил телеграмму. Оказывается, что Министр разрешил "пропустить" в осажденный губернаторами город Москву шесть вагонов яиц. Эти шесть вагонов идут уже пять дней. Торговцы только руками разводят: "Они привезут на Фоминой35... Что мы будем делать с этими яйцами?!"
   Теперь Четверг Страстной Недели. Яйца нужны сейчас, до Праздника. После Праздника половина их гнить будет у торговцев.
   Это маленький образчик ерунды, создаваемой властями. Прямо ужасные люди, и зачем только они суют свой нос?
   Теперь забирают в военное ведомство и воспретили продавать почти все дезинфекционные вещества.
   А администрация под страхом штрафов и тюрьмы, велит дезинфицировать дворы. Да и вправду: ведь эпидемии угрожали и будут. Чем же нам защищаться от заразы?
   Сам Вильгельм не мог бы лучше дезорганизовать, замучить и обессилить врага. Очень возможно, что наперекор стихиям - Россия будет заморена раньше, чем Германия.
   Ну, авось Господь выручит как-нибудь.
   Сегодня был на Страстях. Коммерческое училище дает мне возможность бывать в церкви. Правда, служба упрощенная, однако для меня самая подходящая, а главное - я тут могу бывать, а в приходе немыслимо.36
  
   12 апреля.
   [...] В хозяйственном смысле год неудобный: рабочих нет. Впрочем, наше хозяйство все равно не более как забава. Пока - этот Посадский дом - составляет для нас одну обузу без малейшей пользы. А налоги - растут безобразно.
   Лично для меня, конечно, не один Посадский дом, а все, что со мной делается, - составляет нечто без смысла и без цели. Может быть, и есть какой-нибудь смысл, но мне он неизвестен. Это очень курьезно. Весь век я имея цели, и ставя их себе, и думая, будто бы я для чего-то нужен на свете... Не мог себе представить иного конца как тот, что я умру на каком то деле, на "своем посту"... И вот эти "дела" и "посты" исчезли, как мыльные пузыри... Курьезно. Не могу иначе назвать. Прежде я даже воображал, будто я что-то "сделал", написал... Оказывается, что все это нуль, иллюзия, нечто ни на что не нужное и даже никому неизвестное... Конечно - таков же результат жизни сотен миллионов людей. Но я воображал будто принадлежу не к категории сотен миллионов, а просто сотен, более или менее "избранных"... Вот так и "избранность"! Весьма курьезно - 63 года прожить, с такой странной иллюзией.
   А ведь меня в нее вводили десятки очень умных людей. Как могли они все так странно заблуждаться? Весь секрет заключается в коренной ложной постановке моей жизни. У меня ум - теоретический. Я гожусь по способностям (годился) к изучению явлений, фактов, принципов, к их анализу, к обобщению и выводам. Но - у меня полное отсутствие способностей, практических. Между тем моя жизнь сделала из меня практического "деятеля". Я собственно никогда и не был практическим деятелем, но состоя при практических деятелях, мог быть им полезен, истолковывать их идеи, и, так сказать, украшать их, возводя в принципы. При этом - мои писания были всегда выше практики этих людей, и я - мог казаться "очень умным". Но все же, вечно связанный с практическими деятелями, я не мог никогда отдаться своему истинному делу - чистой теории и вышел - середкой на половинку. Потому то и результаты жизни - нулевые. Конечно, это очень жаль, но теперь - придя к концу жизни - уж не стоит жалеть о непоправимом прошлом. Стало быть, Богу было угодно попустить моей жизни сложиться столь бесплодно. А теперь единственный живой вопрос - чтобы дал мне Господь спасение души.37
  
   28 апреля.
   [...] На театре войны мерзко: бьют нас и на севере и на юге. Начинает одолевать тоска. Пока дела русских шли хорошо или сносно - не так еще было тяжело сидеть вне всякого дела. Но если России становится плохо - то страшно тяжко ничем ей не помогать. Между тем - я выброшен из всех возможностей служить ей, и это неисправимо, я не могу никуда сунуться, нет никакой щелки.38
  
   1 июня.
   [...] В Москве пришлось пережить страшные дни, подобных которым я не видал в жизни. Говорю о немецком погроме39.
   До меня доходили очень глухие слухи о недовольстве в народе на потачки немцам, о том, что немцы отравляют колодцы, пуская холерные бациллы. Однако ни о каких разгромах не говорили, т. е. я не слыхал.
   Утром 28 мая я должен был поехать к глазному врачу [...] Не успели проехать по Никольской ста шагов, как увидели со стороны Красной Площади толпу с национальными флагами. Впереди бежали мальчишки, десятка четыре, с громкими криками: "Шапки долой". Патриотические манифестации теперь обычны и привычны. Сняли шапки и остановились, как и все на улице. Толпа тысячи две-три человек со знаменами и несколькими портретами Государя, с криками "ура" прошла мимо нас. Все это были люди довольно молодые, но не мальчики, прилично одетые, по всем признакам фабричные рабочие, т. е. прилично держащиеся и с интеллигентными лицами. Наконец мы могли тронуться, но еще через сотни две шагов завидели новую толпу со знаменами. Мы поторопились свернуть в переулок, но он был так забит другими экипажами, что пришлось остановиться снова, и толпа продефилировала у наших задних колес. Она пела: "Спаси, Господи, люди Твоя" и была менее многочисленна.
   Двинулись дальше, и извозчик сказал мне, что это "по случаю высылки немцев из Москвы", и видимо обеспокоился, доедем ли мы до Молчановки. Однако, выбирая наиболее безлюдные улицы, доехали без дальнейших встреч.
   Через несколько времени вернулась домой Вера40, и рассказала, что в Москве идет разгром немцев; она была захвачена толпою на Кузнецком, и была невольною свидетельницей разгрома магазина Цинделя. После того стали доходить слухи о все шире развивающемся погроме, который через несколько часов докатился до Арбата.
   Прибежал какой-то человек на Арбат и говорит взволнованно извозчику, видимо, знакомому:
   - А знаешь, какая забастовка идет на Кузнецком?
   - Да ну?
   - Верно. Погром во всю.
   - А что же сюда, к нам, будут?
   - Теперь там занялись? После придут.
   И действительно пришли. Послышались крики "ура", и долго грохотали издали с Арбата. Мимо нас однажды пробежала небольшая толпа со знаменами и, заворачивая на Молчановку, кричала ура перед Английским консульством, где висит английский флаг. Наша прислуга выбежала посмотреть, пробежали мимо нас люди, особенно бабы с узлами. Вот и все, что я лично видал, да еще, уже после, целый ряд разгромленных магазинов на Арбате, Тверской, Кузнецком Мосту с переулками, по Лубянской площади и Лубянке... Но я целый день и последующие дни сидел на [не разб.], и видел несколько человек, лично видевших разгром, по соседству от себя или даже ходивших за толпой. Картина у меня составилась полная. Она сходна с тем, что опубликовано Петроградским Телеграфным агентством, но конечно гораздо ярче, ибо в этих событиях кипел огонь и текла даже человеческая кровь.
   Как ее обрисовать?
   Та толпа, которая меня задержала на Никольской, была одна из начинавших отрядов. Они все таковы. Дело, очевидно, подготовлено и организовано с величайшим искусством и ведено замечательно дисциплинированно, по крайней мере, со стороны "регулярных" отрядов. Они действовали систематично, не спеша, обдуманно. Задание было - разгромить предприятия германских подданных. Немцев русских подданных не трогали. Я сам видел несколько разбитых магазинов, заколоченных досками с громадными черными надписями: "Разбито по ошибке. Фирма русская". Но это - ошибки, и если ошибку замечали вовремя, то прекращали разгром. Так на Арбате разбили стекло у Райхмана, который в действительности еврей, и затем - никаких дальнейших враждебных действий не было. Наоборот: разгромлено садовое заведение Соловьева. Оказалось, что это подставное лицо, и заведение принадлежит немцу Мацке. У регулярных отрядов громил были списки подлежащих уничтожению. Толпа подходила к заведению. Несколько человек входило в магазин, и требовали документы, которые перечитывали. Если открывалось, что хозяин русский подданный - шли мирно дальше, иногда даже крича обеспокоенному нечаянно "ура". У Мейера (садоводство) проверка книг шла полтора часа и все это время толпа стояла на улице с неподвижностью и усердием войсковой части. Но Мейеру не удалось "оправдаться", его немецкое подданство было обнаружено и заведение было снесено с лица земли.
   Делалось это с исступляющей энергией. Выбивались окна, весь товар уничтожался, выбрасывался на улицу, [не разб.], разрывали, рубили ломами и топорами. Я видел образчики опустошенных магазинов. На Кузнецком мосту громадный трехэтажный мебельный магазин Кона представлял незабываемую картину. Зеркальные окна, составлявшие лицевую стену - уничтожены так, что нет даже кусочка целого, три этажа зияют один над другим, как громадные открытые сцены театра. В них все видно до последнего угла, но видно только пустоту. Стены ободраны, даже полок нет, ничего нет. У ног бывшего магазина груды безобразных обломков бывшей мебели. Я видел это, когда главные груды были уже убраны, но свидетели говорят, что эти горы представляли нечто поразительное. Из выломанных окон бросали на улицу драгоценнейшую резную мебель. У Циммермана - так выбросили пианино и прочие инструменты. Их рубили топорами, разбивали ломами. Рассказывают случай, когда эти куски (?) дерева и стали убивали на улице зазевавшихся зрителей, а может быть и участников. Так передавали, что глазевший мальчик был убит швейной машиной, летевшей из окна. Поразительная аккуратность громил. Видишь, например, бывший магазин Эйнема, - в котором очистили все окна, нет даже обломков стекол, а внутри сплошное голое пространство стены, пол и потолок. Следующее рядом окно русского магазина, в пол-аршина расстояние - целехонько, не задето [не разб.], не заметно царапинки на вывеске, вплотную подходящей к Эйнему. Бывали только ошибки, да еще напасть от огня, переходившего, конечно, и на окружающие здания.
   Кто зажигал? Я думаю, судя по рассказам, что все. Несомненно, зажигали русские, несомненно, зажигали немцы: плеснет бензином на товары и зажигает. Несомненно, что пожары происходили и сами собой при разгроме заводов, мастерских, котельных и пр., где было много огня.
   Передавали случай, когда зажгла полиция. Улица (что за Никольской) была загромождена грудами материи. Частный пристав приказал - "убрать все это!". Но кому убирать и куда? Тут толпилось множество баб. Городовые крикнули им - "уноси это". Тут бабы бросились с удовольствием, но сейчас же передрались между собой за лучшие куски. Улица стала вовсе непроходимая. Частный пристав приказал баб прогнать, груды хламу облил керосином и сжег. Не знаю, правда ли. Это уличный рассказ. Как бы то ни было, к вечеру начались пожары.
   Когда регулярные отряды удалялись, на груды погромленного начали набрасываться разные лица, бабы и пр[очие] - растаскивать. Сверх того появились, как выразился один рассказчик (извозчик) "подложные" отряды, которые уже разбивали не одних немецких подданных, а всех вообще немцев. Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. Утром 21 мая наша Маша41, выйдя на Смоленский рынок, видела по Новинскому бульвару и рынку множество спящих пьяных, около которых валялись бутылки. В том числе валялся и городовой.
   К ночи правляющие отряды исчезли и громили уже "подложные" или же чистокровные босяки-хулиганы. Пожаров возникло множество (во всяком случае, более 40**). Семнадцать частей наших пожарных разрывались в усилиях и не могли справиться. У меня из окон целый день 29 мая и значительную часть 30 мая видны были в направлении центра высокие облака дыма.[...]
   Пострадали от "подложных" множество немцев - русских подданных. Но я не слыхал ни одной русской по фамилии фирмы, которые бы затронули, исключая нескольких подставных имен. Но русских, разоренных пожарами, очень много.
   Собственно насилий над личностью не производилось. Не слыхал ни одного, даже и тогда, когда стали громить частные квартиры немецких подданных. Есть очень немного убитых и раненых. Я слыхал о двух убитых. Но это, по-видимому, только при вооруженной защите. Так на заводе Цинделя убит директор Карл Зон, который стрелял в толпу. Говорят, что немцы стреляли во многих местах. Рассказывали о какой-то немке, которая неистово ругала громильщиков и кричала: "Постойте, через месяц император Вильгельм будет в Москве, и вы будете целовать нам ноги!"... Между погромщиками, говорят, многие ранены выстрелами. Вообще русских много пострадало, будучи пришибленными летящими из окон предметами, а затем при усмирении солдатами было немало убитых и раненых.
   Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: "Да ты бей сверху". Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? "Какое - мешала! - ответил он, смеясь, - помогала". Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги.
   К ночи 29 мая в центре города громилы были разогнаны, но по предместьям шла работа - в Сокольниках, в Петровском-Разумовском, за Дорогомиловкой и т. д. Громили и квартиры немцев. В Петровском-Разумовском разгромлена фабрика Закича. Толпа начала громить квартиры некоторых профессоров. Одного, Михельсона (который не немец, а еврей) отстояли студенты, заявив толпе, что он не немец и что они будут за него драться. Вообще говоря, ни одного еврея не трогали.
   Изумительная история произошла (как кажется, несомненно) у Великой Княгини Елизаветы Федоровны42. К ней, недавно столь популярной, явилась на Ордынку толпа женщин с криками и угрозами - крича, что у ней в Общине лечат раненых немцев. Великая Княгиня (уверяют) вышла к толпе, приказала отворить все двери, и сказала: "Идите и смотрите, кого мы лечим!". Те пошли, и понятно не нашли немцев. Но поразительно само подозрение и такое падение доверия. Какими нетактичностями могла она разрушить свою нравственную связь с русским народом? Ее стали вообще бранить и подозревать.
   30 мая Москва успокоилась уже, и полиция с городским управлением были заняты лишь очищением улиц. Это очищение шло и раньше при деятельном участии населения, растаскивавшего вещи по домам. "Регулярные" отряды ничего не брали и не позволяли брать. Рассказывали об одном случае, когда рабочие, разбивши кассу предприятия, были потрясены ручьем золотых денег, полившимся из кассы: "Ну, уж тут брали, заметил рассказчик, насыпали карманы золотом". Но толпа больше или менее "безыдейная" тащила ночью все. Говорят, все дворы кругом были набиты разным скарбом.
   Рассказывали мне об одной бабе, которая с восторгом говорила, что сошьет себе теперь бархатное платье. [...]
   Производились ли при усмирении аресты? Меня уверяли, будто полиция никого не забирала, а только разгоняла. Хотя я видел раз арестантскую карету под конвоем городовых, но в народе говорили, что это "везут немцев, которые стреляли в народ". Вообще в народе распространено убеждение, будто погром сделан по приказанию начальства. "Это князь Юсупов43 нехорошо поступил, говорили женщины, пострадавшие от пожара, он должен был позакрывать (?) магазины, а немцев выслать. Может тогда бы и товар не пропал, и никто и не пострадал, а он вместо этого приказал сделать погром". Совершенно то же выражал извозчик: "Если бы у нас были русские правители, то немцев бы выслали, а товар арестовали, а вместо этого - начальство сделало погром".[...]
   [...] я вижу теперь всюду многих, которые одобряют происшедший погром, понимая его в том смысле, что от немцев необходимо избавиться, и так как этого не хочет сделать правительство, то это сделал сам народ. Точка зрения чисто революционная, но ею проникнуто огромное число людей. Боюсь, что если война не окончится блистательно, то у нас будет революция без сравнения сильнейшая, чем в 1905 году. [...] 44
  
   Примечания:
   ** Впоследствии насчитали 64 пожара.
  
   3 июня.
   До сих пор не принимался за работу. Вообще я чувствую какую-то пассивность. Строго общественной деятельности я уже даже не хочу. Она во мне возбуждает какое-то отвращение.[...]
   Судьбы России меня живо интересуют, я за ними слежу, думаю о них, болею и радуюсь ими. Но работать для них у меня нет способов, и я остаюсь в положении наблюдателя.
   Должно сказать, что понять эволюцию России очень трудно. В ней идут процессы сложные, неясные. Партийные люди их оценивают по своей мерке. Я же и умом и сердцем стою вне партий, и меня привлекает лишь мысль о всенародной сущности. И вот эта совокупность процессов, в России совершающихся, сложна до таинственности.
   Жива ли в народе религиозная вера? Живет ли в его сердце царский принцип? Каковы чувства между сословиями? Развивается ли принцип народного представительства? В каком направлении складывается идея справедливости, права, долга? На все можно выдать разноречивые ответы. Какова равнодействующая линия этих ответов, - невозможно рассмотреть.
   Ясно, очень ясно, одно: что тот или иной исход войны будет иметь решающие значение. Победа или поражение? Это двинет сразу по двум совершено разным направлениям. А между тем - трудно мне представить исход войны. Германия обнаруживает громадный запас ресурсов и действует, как один человек. А союзники разрознены. Их силы действуют не дружно, и все-таки каждый себе на уме. На Россию немцы наваливают все силы, как будто на западе им ровно ничего не угрожает. Вот выступила Италия, и это не заставило Австрию и Германию не только ослабить натиск на нас, но даже не уменьшило беспрерывного увеличения своего натиска на Россию. Что же может выйти при таких условиях?
   А мы, т. е. Россия, вдобавок переполнены немцами в правительственных сферах, в армии, во всех функциях страны. Кто из этих немцев не изменник, если не явный, то в глубине души? На этот вопрос трудно ответить.
   В довершение всего - нет центра народного единения. Государя любят и жалеют - это факт. Именно жалеют, т. е. хотели бы все ему помочь. Но мысль о Нем, как о человеке, способном помочь России - кажется, почти исчезла. Его слабость представляется, быть может, даже в преувеличенном виде. Теперь создали себе идола в Николае Николаевиче, и на него смотрят как на центр народа. Но он все-таки не царь, и всякий понимает, что в общем ходе дел России он не имеет решающего голоса. И вот - у нас нет того, что есть у немцев. У них Вильгельм - центр, ясный и бесспорный. У нас такого центра в сознании народа нет. А между тем - война ведется, в сущности, только нами, Россией. Из остальных одна Англия кое-что делает. Остальные - ничего. Бельгия не существует, Франция воюет только для соблюдения apparence45 [...]. Говорить о маленькой истощенной Сербии - не приходится. Япония ровно ничего не делает. Германия же единовластно объединяет силы свои, Австрийские и Турецкие. В сущности, ее должно признать при таких условиях более сильной стороной, и ей страшна только Россия. Вот и валится вся страшная теперь на нас одних.
   Как тут предвидеть исход войны? Если мы дрогнем, - победа Германии несомненна. Наши же "союзники", по видимому, мало этим озабочены. Одна Англия чувствует свою судьбу связанной с судьбой России. Франция и Италия, вероятно, имеют такую мысль, что, возможно, поладят с Германией и сохранят свои "интересы" за счет интересов Австрии и России. Германия и Австрия - отдадут желаемые Францией и Италией куски, если будут иметь "компенсации" на счет России. Вот эта кошмарная мысль давит меня.46
  
   9 июня.
   [...] Препорядочный упадок духа перед немцами. Все печальные "слухи" и опасения. Кто-то из Москвы привез слух, что Рига уже взята. Другой передает, что из Петрограда вывозят Госуд[арственный] банк и другие учреждения, так как ждут прихода немцев. Нехорошие настроения. Верховный Главнокомандующий официально протестует против "трусов", распространяющих тревожные слухи. Но факт в том, что мы отступаем по всем фронтам.[...] Это не слухи, а официальные известия. Долго ли мы удержим Варшаву? Вероятно до тех пор, пока немцы не порешат взять ее. Дела всесторонне скверны. Недостаток снарядов признан официально, а без снарядов - какая же война?
   Можно, конечно, отступать и по расчетам. Но какие ж у нас расчеты? Конечно, тот, что без орудий и снарядов попытки удержаться, во что бы то ни стало - означали бы только беспощадное истребление нашего войска немецкими снарядами. Разумеется, лучше отступить, чем быть истребленным. Но при таком положении - выходит у нас не война, а медленное завоевание России неприятелем.
   И вот - смотришь на свой дом, сад, на железную дорогу вдали, и думаешь: а что если увидишь на всем этом - немцев, истребляющих, рас-поряжающихся и надругающихся над тобой? Скверно на душе становится. И что же тут невозможного? Без снарядов - что можно сделать?
   За последнее время я было двинул наконец вперед вторую часть своего сочинения. Путь изложения, долго остававшийся для меня необозримо темным, прояснился и работа двинулась складно и быстро. Но отвратительный ход войны опустил мне руки. Перед воображением развертываются такие картины, что мирная работа представляется какой-то бессмыслицей. Теперь бы нужно было помогать России. Но как, где, чем? Если бы я был здоров и силен - мог бы хоть на войну идти. Но куда я гожусь? Я не могу пройти пешком даже верст двух, я не могу поднять одного пуда. А здесь - я не знаю, что делать, ибо я вне всяких связей общеизвестных или правительственных. Я гожусь еще только для кабинетной работы, в той или иной канцелярии. Но нет такой канцелярии, куда бы меня пустили47.
  
   19 июня.
   [...] А наши войска все отступают... Союзники абсолютно ничего не делают. В Дарданеллах никакого толку. Все, на всех фронтах, сражаются необычайно мужественно и наносят страшные потери, а немцы преспокойно всех колотят. "Великая мировая война" получает необычайно печальный вид.
   Моя работа продвигается черепашьими шагами. За все лето переделал две главы первой части, да кое-как написал четыре главы второй части. Жара одолевает. На день вряд ли выходит часа 4 работы. Положим, спешить некуда: все равно печатать негде.48
  
   27 июня.
   [...] Сегодня в Посаде говорили, что схвачен прилично одетый немец, хотевший бросить мышьяк в колодец Преподобного Сергия. Может ли быть правда? От немцев всего ожидают.
   В народе упорные слухи о приходе японских войск, которые будто бы везут прямо через Вологду в Петроград.
   А мимо нас почти ежедневно идут воинские поезда в Москву, все везут войско (наше). Провожают с криками "ура", с песнями, публика тоже провожает отчаянными "ура". Все это хорошо, но не мешало бы иметь хоть один успех против немцев. Мы иногда побеждаем австрийцев, у которых половина солдат не умеют дра

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 795 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа