Главная » Книги

Дашкова Екатерина Романовна - Письма и документы, Страница 6

Дашкова Екатерина Романовна - Письма и документы


1 2 3 4 5 6 7 8 9

остройками при оной каменных домов и оранжерей, 146 592 р. 26 коп.; в том числе по соизволению вашего величества отданных в ломбард в вечный капитал 100 000 р.
   Августа 5-го дня.
   1794 года.
  
   При том в капитале Академии наук имеется:
  
   1. По книжному магазину книг разного звания и на разных языках на . . . 375 058 р. 82 к.
   В том числе отпечатанных в 11 лет управления моего на . . . 215 539 р. 10 к.
   2. По книжной лавке книг же разного звания и на разных языках, також карт и эстампов, на . . . 13 186 р. 98 1/2 к.
   3. По Словолитной палате разных российских и иностранных шрифтов пунсонов, на . . . 20 832 р.
   К ним медных матриц и форм, на . . . 3552 р. 50.
   4. По книжной типографии разных шрифтов литер, на . . . 23 135 p. 62 1/2 к.
   5. При Конференц-архиве, Географическом департаменте и при Канцелярии гравированных медных досок, разным фигурам, ландкартам и эстампам, на знатную сумму...
   6. Из приращенной мною экономической суммы, за всеми другими по Академии издержками, употреблено на построенные по берегу Невы реки подле Кунсткамеры большой каменный корпус (сверх пожалованных вашим императорским величеством 26 000 р.) в прибавок 27 327 р. Каменные оранжереи, с теплицею и заборами и два теплые флигеля 18 015 р. Новый гимназический по 7-й линии дом о 4-х этажах 48 719 р. 92 1/2 к. При Академии два флигеля: один для химической лаборатории с теплыми над нею покоями; а другой для Училища воспитывающих художнических учеников, а между ими на 32-х саженях службы и прочее 9284 р. 74 к.
   Итого . . . 103 349 р. 66 1/2 к.
   Всего же причисляя к денежной казне . . . 146 592 р. 26 1/4 к.
   приращения мною сделано . . . 526 188 р. 13 3/4 к.
  
   Но как последнее помянутое строение не окончено и еще продолжается, то придет доплатить от 10 до 12 тысяч, которые можно заплатить в октябре, ноябре и декабре месяцах сего года выручаемыми от продажи календарей и другими входящими деньгами.
   В Академическом училище воспитывающихся: за выпуском великого числа из оных во время управления моего Академиею в действительную вашего императорского величества службу, которую и продолжают с особливою похвалою и немалою пользою Отечеству в разных степенях с отличительными знаками: состоит поныне 112 человек.
   При чем осмеливаюсь достойное человеколюбивому монарху в замечание донести, что во все 11-летнее управление мое Академиею из показанных воспитанников один только умер.
  
  

Из Протокола последнего заседания Конференции Академии наук, на котором присутствовала Е. Р. Дашкова

14 августа 1794 г.

  
   14 августа 1794. Понедельник. Присутствовали: ее светлость госпожа княгиня Дашкова, директор. Господа академики Румовский, Протасов, Лепехин, Крафт, Иноходцов, Озерецковский, Георги, Фусс, Шуберт,1 Севергин,2 Ловиц.3 Господин адъюнкт Захаров.4 Секретарь И. А. Эйлер, академик.
   Тем временем прибыла ее светлость госпожа княгиня Дашкова и после того, как заняла она свое место главного директора, ее светлость начала с того, что обратилась к г-дам академикам и адъюнктам, принеся им свои уверения в том, что гордится тем, что стояла во главе Академии наук в течение двенадцати лет, что она старалась пользоваться всяким случаем с тем, чтобы дать им нелицемерные доказательства, поощряя их таланты, выражая признательность за заслуги и, одним словом, руководствуя всей Академией с наирачительным праводушием; что она испытывала в том истинное удовлетворение, изрядно вознаграждавшееся привязанностию, которую г-да академики и адъюнкты свидетельствовали ей при всяком случае и каковой она всякий раз бывала чувствительно тронута. Но, поелику во время сего директорства, столь же многотрудного, как и любезного сердцу, ее светлость отнюдь не имела ни времени, ни средств к занятию, как следует, домашними своими делами и к поправлению расстроенного своего здравия, которое требовало отдохновения, то и находит она себя вынужденной, хотя и к великому своему сожалению, покорнейше просить ее величество императрицу уволить ее от обязанностей директора Академии наук и пожаловать ей в качестве статс-дамы отпуск на два года. Госпожа княгиня сообщила также, что ее величество, дав свое согласие только на помянутый выше отпуск с сохранением жалования, повелела ей оставаться во главе Академии и, что еще более лестно для ее светлости, в то же время императрица согласилась с тем, чтобы на время своего отсутствия она назначила своего родственника камер-юнкера г-на Павла Бакунина директорствовать на Академией, снабдив его необходимыми инструкциями к сохранению в неприкосновенности касс и к поддержанию доброго порядка во всем, что относится до помянутой Академии.
   Госпожа княгиня передала затем копию своего письма к императрице, так же как и сам указ ее величества, который зарегистрирован в журнале Академической канцелярии 13 августа в параграфе 1484, которую - копию письма - коллежский секретарь Румовский прочитал вслух и перевод которого на французский прилагается к сему протоколу. После этого ее светлость госпожа княгиня поднялась и, трогательным образом поклонившись всей Академии, обняла, прежде чем покинуть зал конференций, каждого академика и адъюнкта в отдельности, которые в полном составе проводили ее до дверей ее кареты, что сопровождалось единодушными их пожеланиями доброго здравия и благополучного возвращения.
  
  

Прошение Екатерине II

о продлении отпуска

27 августа 1796 г.

  
   Всемилостивейшая государыня.
   Осмеливаюсь у вашего императорского величества все-подданнически просить отсрочить еще на год отпуск мой; болезненные припадки лишают меня удовольствия предпринять ныне служение, на которое я привыкла все силы и малые свои способности истощевать. Ожидая высочайшей воли с беспредельною преданностию и с благоговением честь имею назваться

вашего императорского величества,

всемилостивейшая государыня,

верноподданная

княгиня Дашкова.

   Село Троицкое, 27 августа 1796.
  
  

Письмо И. И. Лепехину

с благодарностью за предложение вновь возглавить Российскую Академию

[не позднее 25 мая 1801 г.]

  
   Государь мой Иван Иванович!
   Прошу за меня объяснить Российской Академии, сколь сделанное мне предложение от членов оной, изъявившее желание их, чтоб я восприняла на себя прежнее звание председателя, для меня лестно. Поставляя себе за честь такое ко мне расположение почтенных моих сочленов, искренно желала бы я посвятить пользам Российской Академии, будучи к тому обязана долгом яко ее член, если б силы моего здоровья дозволяли мне безотлучное здесь пребывание. Я надеялась бы больше на мою ревность, нежели на слабые мои способности, надеялась бы на усердие мое к пользам Академии, коей существованию, скажу, не обинуясь, я содействовала; но неудобовозможность по болезненному моему теперешнему состоянию удовлетворить во всем пространстве обязанностям звания, мною носимого прежде, не препятствует мне, однако же, признать согласно с вами сию истину, что почтенному собранию Академии Российской председатель нужен по многим отношениям...
   Утверждение такового зависит единственно от воли всемилостивейшего государя императора, которого о том просить должно. Я в твердом уповании пребываю, что выбор обратится на такую особу, коя достойна благоволения его императорского величества и, следственно, будет пользу Академии и ее славу поддерживать.
   Вы же сами примите уверение в том почтении и дружбе, кои я всегда к вам имела и с коими навсегда пребуду

ваша, государь мой,

покорная услужница

княгиня Дашкова.

   [не позднее 25 мая 1801 г.]
  
  

Из "Записок" о деятельности в Академии наук и Российской Академии

  
   Я была вне себя от удивления, когда услышала от ее величества, что она уже давно хотела мне предложить занять пост директора Академии наук. От удивления я не могла вымолвить ни слова, а императрица между тем наговорила мне немало весьма для меня лестного, что, как она полагала, могло склонить меня к согласию. "Нет, ваше величество, - сказала я наконец, - я не могу принять сего директорства, которое выше моих способностей. Если ваше величество не смеетесь надо мною, то позволю себе сказать, что из одной только привязанности к вам, помимо многих прочих причин, не хочу рисковать стать общим посмешищем и даже удостоиться порицания, сделав подобный выбор!" В ответ на это императрица прибегла к уловке, дабы преодолеть мое сопротивление, и высказала предположение, что я потому не соглашаюсь на ее предложение, что уже более не испытываю к ней чувств привязанности.
   Все те, кто имел счастие быть приближенным к ее величеству, знают, что императрица умела быть красноречивой, внушать благорасположение и быть остроумной. Ей не было надобности использовать все это в общении со мною, поелику сама привязанность моя к ней, столь же неизменная, как и бескорыстная, заставляла меня подчиняться ей во всем беспрекословно, что отнюдь не задевало мои правила. Но на сей раз ее величеству это не удалось. "Сделайте меня, - сказала я императрице, - надзирателем за вашими прачками, и вы увидите, с каким рвением я буду вам служить". - "Это вы смеетесь надо мною, предлагая занять столь недостойную вас должность". - "Ваше величество полагает, что довольно уже знаете меня, однако ж все-таки еще не вполне, ибо во мне изрядная толика гордости, и я нахожу, что любая должность, какую бы вы мне ни поручили, станет еще более почетной с той самой минуты, как я ее займу, и что с тех пор, как я буду поставлена во главе ваших прачек, место сие станет в высшей степени достойным в глазах всего двора, и все начнут мне завидовать. Я не умею ни стирать, ни мыть белье, но ошибки в этом деле, допущенные по незнанию, не будут иметь последствий, меж тем как всякая ошибка, допущенная директором Академии наук, окажется из разряда значительных и может навлечь нарекания на государя, который остановил на нем свой выбор". Ее величество возразила мне на это, сказав, что мне следовало бы припомнить тех, кто ранее исполнял сию должность, и я тотчас проникнусь убеждением, что их способности были весьма ниже моих собственных. На что я отвечала: "Тем хуже для тех, кто настолько мало себя уважает, что берется за дела, к коим отнюдь не способен". "Ну, хорошо, - сказала императрица, - оставим это; все глаза обращены на нас, а что до вашего отказа, то он лишний раз убеждает меня в том, что лучшего выбора у меня нет". Этот разговор привел меня в сильное душевное волнение, и весь мой вид, вероятно, был тому очевидным свидетельством; поелику я заметила на лицах некоторых из знакомых мне дам (уже после того, как я вернулась на свое место) выражение нескрываемого удовлетворения тем, что, как они посчитали, этот только что имевший место разговор был неприятным для меня, и старая графиня Матюшкина,1 никогда не стеснявшаяся задавать вопросы, спросила меня, что означал сей загадочный и долгий разговор с ее величеством. "Вы видите, сударыня, как я взволнована, - отвечала я, - но тому причиною доброта императрицы и ее слишком лестное обо мне мнение". Я с нетерпением ожидала конца бала, чтобы в тот же вечер написать ее величеству и с большею убедительностью обосновать свой отказ. Сразу же по возвращении к себе я написала это письмо, которое любого другого государя могло б только раздосадовать; поелику я позволила себе упомянуть в нем, что порою частная жизнь монарха ускользает из-под пера историка, но сделанный им неудачный или вредоносный выбор никогда не проходит бесследно; что сам Господь, создавая меня женщиной, тем самым освободил меня от должности директора Академии наук; что, почитая себя невеждой, я не стремилась к тому, чтобы быть причисленной к какому бы то ни было ученому сообществу, даже к обществу Аркадии в Риме,2 честь вступления в которое я могла б купить всего за несколько дукатов. Я закончила это письмо около полуночи, то есть слишком поздно, чтобы посылать его императрице; но в нетерпении поскорее покончить с этим делом и добиться того, чтобы императрица оставила эту затею, которая казалась мне тогда просто абсурдной, я отправилась к князю Потемкину, в доме которого прежде никогда не бывала. Я велела доложить о себе и передать ему, даже если б он был уже в постели, что я хотела бы его видеть и говорить с ним по весьма неотложному делу. Князь Потемкин и впрямь был уже в постели; я рассказала ему о разговоре, произошедшем между мною и императрицей, на что он отвечал мне, что знает об этом от ее величества, которые весьма увлечены мыслью доверить мне управление Академией наук. "Но, - возразила я в ответ, - я не хочу и не могу проступиться перед самой собою, приняв сие предложение. Вот письмо, которое я ей написала, и оставлю у вас с тем, чтобы вы завтра же распорядились передать его императрице, как только они проснутся". Князь Потемкин прочитал письмо, после чего дважды разорвал его. В негодовании и гневе, охватившем меня, я воскликнула: "Как смеете вы, милостивый государь, рвать письмо, предназначавшееся для императрицы?". - "Прежде чем сердиться, - ответствовал князь, - выслушайте меня, княгиня. Никто и не сомневается в вашей преданности к ее величеству; отчего же вы хотите огорчить ее и раздосадовать? Как я вам уже говорил, вот уже два дня как она только об этом и мечтает. Впрочем, еще не поздно, и ежели вы не хотите позволить себя переубедить, вам придется, княгиня, принять на себя небольшой труд, написав императрице новое письмо. Говорю вам как преданный вам человек, и должен вам сказать, что императрица рассматривает это ваше назначение как вполне естественное средство приблизить вас к себе, удержав вас в С.-Петербурге: ей надоели глупцы, которые ее окружают". Между тем я уже перестала сердиться на князя, поелику нравом своим отходчива; я ответила ему, что напишу письмо более сдержанное и передам его утром с моим лакеем одному из лакеев ее величества; но что я прошу его вместе попытаться сделать так, чтобы эта нелепая мысль покинула императрицу. Прощаясь с князем, я выразила надежду, что он и далее не откажет мне в своих добрых услугах.
   По возвращении к себе я, не утруждая себя переодеванием' (настолько я была взволнована), принялась писать и, оставаясь в придворном платье, писала, а порою и размышляла о том, что произошло накануне, до самого утра. В семь часов я послала слугу с письмом и получила записочку от императрицы, в которой она писала мне, что я, наверное, привыкла вставать весьма рано, а также немало любезностей и лестных для меня слов, но ничего определенного касательно моего отказа, К вечеру я получила письмо графа Безбородко с приложением копии с указа, уже направленного в Сенат, по силе коего я назначалась директором Академии наук, а комиссия, с некоторых пор учрежденная для управления делами Академии в соответствии с прошением и вследствие жалоб профессоров и всех тех, кто вместе с ними выступали против г-на Домашнева,3 упразднялась. Ошеломленная и смущенная, я велела никого не принимать и, расхаживая, не находя себе места, по гостиной, размышляла обо всех тех трудностях и препятствиях, кои могла причинить мне эта должность; и хуже всего было то, что я предвидела несогласия по разным поводам между мною и императрицей. В своем письме граф Безбородко писал, между прочим, следующее: "Ее величество приказали мне передать вам, сударыня, что вы можете докладывать о делах, касающихся той части, в управление коей вступаете, непосредственно ей и что она всегда готова устранить все те препятствия и трудности, какие могут вам встретиться".
   Таким-то образом я оказалась впряженной в совсем уж расстроенную колымагу и при этом была лишена вспоможения со стороны помянутой комиссии.
   Я направила в канцелярию Академии вместе с копией с указа настоятельное распоряжение осуществлять и далее в течение двух дней управление делами на прежних основаниях и в тот же день прислать мне сведения обо всех без исключения отраслях ее деятельности, включая типографию, словолитню и проч., имена тех, кто числится хранителями кабинетов, библиотеки и так далее; а те, кто стояли во главе различных отделений Академии, должны были прислать мне уже на следующий день обстоятельный отчет о состоянии отделений, которые были поручены их ведению, и о том, чем оные были заняты. В то же время я просила комиссию дать мне необходимые сведения, сообщить предписание или иные документы, содержащие положения относительно обязанностей директора, дабы быть осведомленной о них прежде, нежели я могла предпринять какие-либо шаги по управлению Академией; и в заключение я уверяла этих господ и просила уверить в том их коллег, что почитаю своим долгом оказывать им все то уважение, коего они заслуживают своею просвещенностью и дарованиями. Я льстила себя надеждой таким образом избегнуть на первых порах серьезных ошибок. На следующее утро я отправилась в уборную императрицы, где обыкновенно собираются ее секретари и главы различных ведомств для получения распоряжений ее величества. Я была немало удивлена, когда встретила там г-на Домашнева. Он заговорил со мной, выразившись в том смысле, что готов, между прочим, дать мне представление об исправлении директорской должности. Изумленная его бесстыдством, я ответила ему, насколько могла учтиво, что приняла себе за правило в первую очередь пещись о славе и процветании Академии; что я буду беспристрастна к ее членам, таланты коих станут единственным мерилом моего уважения, и что в затруднительных случаях собираюсь прибегнуть к просвещенным советам ее величества, которые обещали мною руководить. В то мгновение, когда он, уж и не помню что, говорил мне в ответ, императрица приоткрыла дверь, но, увидев нас, тотчас затворила ее и позвонила в колокольчик. Дежурный камердинер поспешил войти к императрице и затем, воротившись, сказал мне, что ее величество повелели мне прийти в ее комнату. "Я весьма рада видеть вас, сударыня, - сказала императрица, как только я вошла. - Скажите же мне, прошу вас, о чем мог говорить вам эта скотина Домашнев?" - "Ваше величество, - ответила я,- он давал мне советы относительно того, как вести себя в новой должности, в каковой, даже поступай я более строго, дабы не вызвать подозрений насчет моей честности, все равно я окажусь невежественнее его. Не знаю, должна ли я благодарить ваше величество за очевидный сей знак высокого вашего мнения обо мне или выразить чувства соболезнования по поводу сего сделанного вами достойного удивления шага, повлекшего за собой пожалование меня директором Академии наук". Ее величество уверили меня, что она не только довольна, но и гордится тем, что сделала этот выбор. "Для меня это весьма лестно, ваше величество, - отвечала я, - но вам вскоре прискучит быть поводырем слепца, поелику во главе наук вы поставили совершенно во оных не сведущего". - "Перестаньте же смеяться надо мной, - отвечала ее величество, - и надеюсь, что вы говорите со мной о подобных вещах в последний раз". По выходе из комнаты императрицы я встретила гофмаршала, который сказал мне, что ее величество еще с вечера повелели ему на тот случай, ежели я приеду утром, пригласить меня остаться к обеду за ее малый стол и сказать мне, что отныне я всегда смогу обедать у нее, когда захочу; что я не должна, однако, себя стеснять, и императрица всегда будет рада моему приезду. Меня поздравляли с тем особливым уважением, каковое ее величество только что мне засвидетельствовали, поставив меня во главе столь важного учреждения; другие же, например, заметив грусть на моем лице, были так скромны, что не ставили меня своими поздравлениями в затруднительное положение. Но в общем все мне завидовали, тем более что при моем неловком поведении при дворе меня почитали существом весьма посредственным.
   На следующий день, а это было воскресенье, с раннего утра ко мне явились все профессора, все начальствующие и служащие Академии. Я заявила им, что собираюсь быть в Академии на следующий день и что, ежели им понадобится сообщить о своих нуждах или делах, я прошу их прийти ко мне в удобный для них час и что они могут входить в мой кабинет, не дожидаясь, когда позовут, и без доклада. Вечером я занялась чтением отчетов, кои были мне представлены; я старалась получить подробное представление о том лабиринте, в который мне предстояло вступить, нисколько не сомневаясь в том, что малейший промах на этом пути тотчас же даст повод к разговорам. Я попыталась также не забыть имена главных хранителей или начальствовавших над отделениями и уже на следующий день, прежде чем отправиться в Академию, сделала визит великому Эйлеру. Называю его великим, поелику он бесспорно является величайшим геометром и математиком нашего времени; кроме того он был знаком с другими науками, был трудолюбив и с тех пор, как потерял зрение, не прекращал заниматься исследованиями и делать открытия. Он диктовал свои сочинения г-ну Фуссу, женатому на его внучке,4 оставив после себя материалы, на несколько лет обогатившие "Комментарии", которые издавались Академией. Эйлер давно уже не ездил в Академию, будучи недовольным, как и все прочие его коллеги; он не вмешивался более ни во что, за исключением тех случаев, когда Домашнев измышлял какие-нибудь особливо вредоносные прожекты: тогда он присоединялся к остальным членам Академии, подписывал протестации, а порою даже писал прямо ее величеству. Я явилась к Эйлеру того ради, чтобы просить его поехать со мной, по крайней мере на этот раз, в Академию, обещая на будущее не причинять ему неудобства таковой необходимостью как личное присутствие в ученой конференции, но мне хотелось, чтобы на первое заселение моего директорства я была введена именно им. Кажется, он был польщен тем высоким уважением, каковое ему было выказано с моей стороны. Мы были знакомы с ним еще с давних пор, и беру на себя смелость утверждать, что, будучи совсем еще молодой, лет за пятнадцать до моего директорства, пользовалась его уважением.
   Он сел в мою карету; я пригласила его сына, непременного секретаря академической конференции, и г-на Фусса, внука почтенного старца, также сесть вместе с нами для сопровождения достославного слепого ученого. Войдя в залу заседаний, я сказала собравшимся там профессорам и адъюнктам, что, поелику не являюсь сведущей в науках, но ради того, чтоб засвидетельствовать свое уважение к учености и просвещению, не могла найти иного, более торжественного способа доказать это, нежели как просить г-на Эйлера ввести меня в Академию. Пока, прежде чем усесться на свое место, я произносила эти немногие слова, я заметила, что г-н Штелин, профессор аллегории, но в ранге действительного статского советника, {Он был пожалован этим чином и рангом при Петре III, и в самом деле можно сказать, что как его ученые познания, так и сам он были не чем иным, как простой аллегорией.} каковой соответствовал чину генерал-майора, занял свое место возле директорского кресла и, сообразно с этим, хотел, согласно с этим рангом, который был пожалован ему Бог знает за что, играть роль первого после меня среди членов Академии. Обратившись тогда к г-ну Эйлеру, я предложила ему сесть там, где он счел бы за благо, поелику всякое место, которое он ни занял бы, отныне станет первым. Не только сын и внук, но и остальные присутствовавшие были тронуты и обрадованы, услышав мои слова. Все профессора, кои испытывали глубочайшее уважение к почтенному старцу, были до слез растроганы. Из залы заседаний я прошла в канцелярию, где велись записи по всем хозяйственным и денежным делам. Там же были и начальствовавшие над различными отделениями. Я сказала им, что, по общему мнению публики, при управлении прежнего директора было допущено немало злоупотреблений и что Академия не только не располагала средствами для покрытия чрезвычайных расходов, но и обременена долгами; что отныне наша общая обязанность будет заключаться в том, чтобы упорядочить эту неисправность, и что самое верное и действенное средство для сего заключается в том, чтобы из того, что принадлежит Академии, ничего не расхищать и не расточать попусту; что я твердо решила ничем не пользоваться для себя лично и никому из подчиненных мне не позволю это делать; что таким образом наилучшим для каждого из нас станет остерегаться пользоваться чем-либо в свою пользу, и, строго придерживаясь сего правила, я найду возможным вознаградить рвение и увеличить жалование тем, кто сего заслуживает. Кроме этого, "Комментарии", выходившие ранее в двух томах in quarto, a впоследствии - в одном томе ежегодно, более не печатались по причине отсутствия литер; типография была в совершенном беспорядке и в ней недоставало решительно всего. Я же довольно быстро привела ее в прекрасное состояние; приобрела хорошие шрифты и выпустила два тома "Комментариев", большая часть которых составляла статьи, доставленные г-ном Эйлером.
   Князь Вяземский, генерал-прокурор Сената, спросил как-то ее величество, следует ли ему привести меня к присяге, как это обыкновенно делается, когда вступают в какую-либо административную должность. Императрица ответила: "Конечно, поелику я не делала секрета из назначения княгини Дашковой директором; правда, я не нуждаюсь в новых подтверждениях ее верности по отношению ко мне и Отечеству, но эта церемония доставит мне удовольствие, поелику ее назначение станет от сего более несумнительным и гласным".
   В соответствии с этим князь Вяземский прислал ко мне своего первого секретаря с извещением о том, что он ожидает меня на следующий день в Сенате, где я должна была принести присягу. Это привело меня в смущение, но я не могла уклониться от того, что являлось обязательным для всех особ, состоящих на службе, от самых высших до самых низших чинов.
   На следующий день я отправилась в Сенат в назначенный час, и, для того чтобы пройти в церковь, мне надобно было прошествовать чрез залу, где сенаторы проводили свои заседания. Я увидела, что они собрались там в полном составе. При моем появлении они встали и некоторые, с кем я была близко знакома, подошли ко мне. "Вы, конечно, - сказала я им, - удивлены так же, как и я, тем, что мне приходится здесь приносить присягу верности ее величеству, меж тем как оная с давних пор запечатлена в моем сердце; но следует повиноваться и не воображать себя вправе уклониться от долга, предписанного всем и каждому; поэтому-то и произошло сие чудо появления женщины в вашем августейшем святилище". По окончании церемонии (в продолжение которой моя застенчивость в подобного рода необыкновенных обстоятельствах причиняла мне стеснение, доходившее до спазм и холодного пота) я тотчас же просила генерал-прокурора сообщить мне все бумаги, кои прежняя административная канцелярия Академии прислала в Сенат и которые имели отношение к недовольству бывшим директором и различными его предприятиями, а также объяснительные и оправдательные записки последнего. Он обещал мне прислать их в тот же день. Только после того, как я прочитала их, я смогла, по крайней мере отчасти, уяснить себе ту задачу, которую мне предстояло решить. Мне стоило немалого труда отделить суммы, числившиеся по кассе, называвшейся казенной, от денег, последовавших из так называемой хозяйственной кассы; при том, что суммы эти должны были быть внесенными в разные учетные книги. Между тем Академия была обременена долгами, которые накопились по причине покупок книг у российских, парижских и голландских книгопродавцев, и поелику я не хотела обращаться за деньгами к ее величеству, то и распорядилась снизить цену на книги, печатавшиеся в Академии, на 30%, вследствие чего оные разошлись в довольно значительном количестве и в весьма короткое время. Я употребила вырученные деньги на покрытие долгов Академии и могла представить Сенату, или точнее - государственному казначею, то есть тому же князю Вяземскому, - отчет задним числом о суммах из казенной кассы. Хозяйственные же суммы состояли исключительно в ведении директора, поелику оные изымались в результате собственной его деятельности и употреблялись на цели, не предусмотренные академическим регламентом, как-то на денежное поощрение и покупку разного рода предметов, не предвиденных первоначально при учреждении Академии, кои не положено было производить из сумм, определенных на содержание Академии. Из денег хозяйственной кассы покрывалось также превышение расходов над доходами, возникавшее со временем из-за вздорожания всего и вся.
   На содержании Академии я застала всего 17 учеников гимназии и 21 мальчик, обучавшийся ремеслам. Я распорядилась увеличить число первых до 50, а вторых - до 40. К моему удовольствию, мне удалось удержать собиравшегося покинуть Академию г-на Фусса, которому, а равно и г-ну Георги жалование было мною удвоено. В следующем году я увеличила содержание всем профессорам и ввела три новых курса - математики, геометрии и естественной истории, которые должны были преподаваться на русском языке российскими же профессорами бесплатно, но по прочтении курса профессора получали по 200 рублей из хозяйственной кассы Академии. Я часто присутствовала на этих лекциях и испытывала удовлетворение, видя, каковую образовательную пользу приносят оные детям бедных российских дворян и молодым гвардии унтер-офицерам...
  
   ...Вскоре, однако, вследствие поступков генерал-прокурора князя Вяземского, я стала испытывать своего рода отвращение к моей директорской должности. То он оставлял без внимания представления, которые я направляла в Сенат, о повышении по службе тех находившихся в моем подчинении лиц, кои того заслуживали; то не присылал ко мне необходимо нужных мне сведений касательно границ различных губерний, по коим я собиралась издавать более точные карты. Наконец, он имел дерзость спрашивать у моего казначея, почему тот не представляет ему ежемесячно вместе с отчетами по казенной кассе Академии еще и отчеты по хозяйственной кассе. Я тотчас же написала императрице и просила дать мне отставку, поелику князь Вяземский, очевидно, желал установить порядок отчетности, который со времени основания Академии отнюдь не применялся, даже при моем предшественнике, подозревавшемся в злоупотреблениях; я напомнила ее величеству, что, вследствие живейшей моей озабоченности и просьб, она разрешила мне представлять ей ежемесячные отчеты о хозяйственных деньгах, что я в точности и делала, имея немалое удовольствие слышать, как ее величество выражали свое удивление в связи с успешным ростом доходов; посему я не могла позволить генерал-прокурору посягать на прерогативы директора в столь существенном для процветания Академии деле и еще менее - позволить ему не доверять моей честности. Князь Вяземский получил выговор, и императрица просила меня забыть об этой глупой выходке с его стороны. Надобно знать, что генерал-прокурор отличался добросовестным исполнением в делах и наблюдением порядка в своем ведомстве, но был необразован и мстителен, имея зуб противу меня, поелику я приняла к себе на службу людей, которых он преследовал и, лишая должности, оставлял тем самым без куска хлеба.
   Однако было еще другое обстоятельство, которое вызвало ко мне недоброжелательство со стороны генерал-прокурора. В Академии издавался новый журнал, в котором сотрудничала как императрица, так и я сама. Советник Козодавлев и другие особы из числа моих подчиненных помещали в нем свои сочинения в стихах и в прозе; Вяземский же принимал на свой счет или на счет своей супруги все, что ни было средь них сатирического, в особенности же, когда узнал, что в журнале участвовал также и г-н Державин.5 Поелику генерал-прокурор в свое время преследовал сего последнего, из-за чего тот лишился места вице-губернатора,6 Вяземский решил, что Державин мстит ему в своих стихах, коими все восхищались и читали с жадностию. Мне пришлось в связи с этим претерпеть немало неприятностей. Князь Вяземский продолжал, насколько то было в его силах, препятствовать мне в осуществлении моих благих начинаний; были среди них и те, которые имели немалую общественную пользу, как, например, составление новых, более точных, карт различных провинций, границы коих изменились после нового губернского деления. {Это деяние, достойное великой Екатерины, явилось благотворным источником, из которого привнесены были порядок и разного рода улучшения внутри империи. Появились удобные и безопасные дороги; для внутренней торговли были сняты существенные ограничения, что придало ее характеру больше деятельности, а правосудие осуществлялось таким образом, что не было нужды ездить в поисках справедливости за 2 или 3 тысячи верст в столицу. Города украсились новыми зданиями. Императрица повелела выстроить на свой счет в главных городах губерний великолепные дворцы для губернаторов и для местопребывания различных отделений судебного ведомства. Она распорядилась построить превосходные по красоте соборы, а внутренняя гражданская полиция водворила порядок и безопасность, каковые ранее не могли поддерживаться по причине изрядной удаленности от властных учреждений.} Вместо того чтобы сообщать мне обо всех этих переменах, он задерживал их и медлил с доставлением тех, которые губернаторы пересылали мне по моей просьбе.
   Я же не хотела постоянно надоедать императрице своими жалобами и сочла за благо терпеливо сносить все невзгоды.
   ...Однажды мы с императрицей прогуливались в ее царскосельском саду, беседуя о красоте и богатстве русского языка. Я выразила ее величеству удивление тем, что, будучи сама сочинительницей и толико любя наш язык, она до сих пор не учредила Российской Академии, необходимой нам, поелику у нас тогда еще не было установленных правил и добротного словаря, кои избавили бы нас от глупого обыкновения употреблять иностранные понятия и слова, и это при том, что мы обладаем собственными и гораздо более выразительными. "Не знаю, как так получилось, - ответила мне императрица, - ибо вот уже несколько лет как я мечтаю об этом и даже отдала на этот счет некоторые распоряжения". - "Это тем более удивительно, ваше величество, - сказала я, - ведь нет ничего легче: поелику в Европе существует уже несколько подобных Академий, и надобно только выбрать". - "В таком случае, - ответила императрица, - прошу вас составить для меня план сего предположения". - "Но, - возразила я, - было б лучше, ежели б вы приказали оному из ваших секретарей представить вам все, что касается Французской, Берлинской7 и некоторых других Академий с предложениями о том, что следует отменить или, наоборот, привнести для устройств нашей Академии". - "Я все-таки еще раз прошу вас, - сказала она, - взять этот труд на себя, и я уверена, что ваша деятельность избавит от проволочек в этом деле, каковое, к моему стыду, до сих пор не приведено ко исполнению". - "Труд не велик, ваше величество: я исполню вашу просьбу так быстро, как только смогу; но у меня нет здесь ни одной книги, которая может потребоваться, и я осмеливаюсь еще раз представить вашему величеству, что любой из секретарей, находящихся в вашей передней, сделает все это лучше меня". Поелику все мои попытки переубедить императрицу не имели успеха, пришлось уступить и повиноваться. Вернувшись домой к ужину, прежде чем лечь, я составила сокращенное начертание того, что, как мне думалось, было потребно для учреждения Академии русского языка. Каково же было мое удивление, когда я получила назад несовершенный набросок, сделанный на скорую руку ради того, чтобы доставить удовольствие императрице, уже утвержденным подписью ее величества, как если бы это было хорошо обдуманное и должным образом оформленное установление; оный сопровождался указом о назначении меня президентом новой Академии! Копия сего указа тогда же была направлена в Сенат. Из всего этого следовало, что императрица не желает и слышать о моем отказе.
   Два дня спустя я возвратилась в Царское Село, питая, как впоследствии оказалось, напрасную надежду склонить ее величество к выбору другого президента. Тогда я сообщила ее величеству, что уже имею в своем распоряжении средства, потребные для годичного содержания Российской Академии, и что с ее стороны не потребовалось бы иных издержек, кроме расходов на покупку дома; в ответ на это императрица выразила удивление и вместе с тем отозвалась одобрительно, когда я сказала ей, что суммы в 5000 рублей, которую она выделяет из личных своих денег на переводы классических авторов,8 было б достаточно. "Но, однако ж, я желала бы, - возразила она, - чтобы переводы продолжались". - "Разумеется, ваше величество, - отвечала я, - поелику этим отныне займутся наши студенты и воспитанники Академии наук, а русские профессора станут проверять их переводы; таким образом, 5000 рублей, в коих директора никому не отдавали отчета и которые, принимая в соображение малое число переводов, сделанных до сих пор, почитали деньгами, отпускаемыми на собственные их карманные расходы, найдут наконец себе достойное применение; но следовало бы учредить еще жетоны и одну или две медали9 для ежегодного награждения тех, кто особливо отличен был в сем деле. Буду иметь честь, - сказала я в заключение, - представить вам штат и перечень потребных расходов, и тогда увидим, останутся ли у нас средства на жетоны и медали". Я действительно представила ей счисление всех расходов, где определила содержание или плату двух секретарям по 900 рублей каждому, двум переводчикам по 450 рублей, четырем инвалидам для отапливания и присмотра за зданием и одному казначею, так что на содержание штата требовалось всего 3300 рублей, а оставшиеся 1700 рублей предназначались на покупку дров, бумаги, приобретение книг, каковое должно было осуществляться постепенно, из года в год. До тех пор я предложила академикам пользоваться моей библиотекой. {Однако уже через десять лет Академия имела в своем распоряжении собственную и довольно обширную библиотеку.} Вместе с тем на расходы по изготовлению жетонов и медалей денег не оставалось. Императрица назначила 1250 рублей ежегодно из средств своего Кабинета на покрытие связанных с этим расходов. Она, казалось, была скорее удивлена, нежели довольна моим исчислением расходов, поелику уже привыкла, что в представлявшихся ей сметах глава или президент Академии не только не был забыт, но, напротив того, ему всегда определялось изрядное жалование; я же не назначила сего ни копейки, и сие полезное учреждение не стоило государыне ничего сверх означенных выше 1250 рублей, кои ее величество назначила на приобретение жетонов и медалей. На этом я покончу с тем, что касается Российской Академии, отослав моих читателей (ежели это их заинтересует) к последнему отчету по академическим делам, представленному мною ее величеству, удовольствовавшись здесь только одним замечанием о том, что на деньги, не выплаченные Домашневу за переводы классических сочинений в последние три года, то есть на 15 000 рублей, я построила (прибавив к оным сделанные мною сбережения) два флигеля во дворе того дома, что был нам передан ее величеством, и вместе они приносили Российской Академии ежегодно 1950 рублей дохода. Император Павел отобрал и дом, и оба эти флигеля, а вместо них дал участок земли, на котором стояла одна только кузница. Впоследствии, когда я покинула свою должность,10 то после меня осталась наличная сумма, предназначение коей было в пользу детей-подкидышей, в размере 49 тысяч рублей, дом, обставленный мебелью, весьма значительная библиотека и доходы, возросшие на 1950 рублей в год, а также и приведенный к окончанию и изданию словарь,11 и все это было сделано на протяжении 11 лет.
   В заключение, чтобы покончить с этим, однако ж, должна сказать, что имела из-за оного при дворе немалые неприятности и огорчения. Просвещенная часть общества отдавала мне справедливость и признавала, что учреждением Российской Академии и удивительным успехом в создании первого у нас русского словаря обязаны были моей энергической деятельности вкупе с моею любовию к Отчизне. Придворные же, напротив, находили, что словарь, будучи этимологическим,12 был весьма неудобен в пользовании; даже ее величество не единожды спрашивала меня, почему не положили мы в основу его алфавитный порядок. Я отвечала на это, что второе издание, каковое можно было подготовить менее чем за три года, будет иметь алфавитный строй, но первый словарь любого языка непременно должен быть этимологическим, дабы служить к указыванию и отысканию корней слов. Не знаю, почему императрица, восприимчивость коей обладала способностью к постижению предметов наивозвышенных, казалось, не понимала меня. Я сознавала, что сие могло явиться причиною немалой досады, и как ни было неприятно доложить на заседании Академии мнение ее величества о нашем словаре, все же я приняла решение поставить об этом вопрос на первом же из наших заседаний, не опуская, однако же, при этом всего того множества докучных мелочей, из-за коих так часто подвергалась я нападкам, и все члены Академии, как я и ожидала, подтвердили, что первый словарь нельзя делать иначе, что его второе издание будет и более полным, и расположенным в алфавитном порядке. При первом же свидании я пересказала императрице общее мнение академиков и доводы, кои они приводили. Но ее величество, очевидно, остались при своем мнении. В то время она тоже занималась так называемым словарем,13 редактором которого был г-н Паллас {Этот ученый, знаменитый благодаря изданиям описаний своих путешествий по России и познаниям в естественной истории, был человеком беспринципным, безнравственным и порочным; он осмелился истратить на издание, каковое в угоду императрице называл словарем, свыше двадцати тысяч рублей, не считая того, во что обошлась Кабинету посылка курьеров в Сибирь, на Камчатку, в Испанию, Португалию и прочие страны для того лишь, чтобы добавить в этот словарь по нескольку слов из бедных и малоизвестных языков.}. Он являл собою подобие краткого словаря 90 или 100 языков, некоторые из которых были представлены всего какими-нибудь двадцатью словами, такими как земля, небо, вода, отец, мать и тому подобными; настолько бесполезным и несовершенным было странное сие произведение, что воистину оное внушало мне чувства неприятия, а между тем его превозносили как словарь, достойный восхищения. В поисках отдохновения я отправилась в свой загородный дом, который, согласно моему распоряжению, был выстроен из камня; я отказалась от всякого общества и выездов в город. Но свободного времени у меня решительно не оставалось, поелику обе Академии требовали немалого приложения сил. На мою долю достались три буквы алфавита,14 и я взяла на себя обязанность подобрать все слова, начинающиеся на эти буквы; всякую субботу мы собирались того ради, чтоб вместе отыскивать корни слов, собранных всеми членами Академии. Помимо сего каждую неделю я ездила на несколько дней в Царское Село. Таким образом, все время мое было занято.

ПРИМЕЧАНИЯ

  

Письмо Вильяму Робертсону о желании дать сыну образование в Эдинбургском университете. 30 августа 1776 г.

(перевод С. Н. Искюля)

  
   Печатается по: National Library of Scotland, Ms. 3942. ff. 269-270.
  
   9 декабря 1776 г. Е. Р. Дашкова с тринадцатилетним сыном П. M. Дашковым приехала в Эдинбург; но еще задолго до приезда княгиня начала переговоры с ректором Эдинбургского университета (с 1762 г.), шотландским ученым-историком Вильямом Робертсоном (1721-1793) о том, чтобы сын приступил с нового учебного года к занятиям в университете. Три письма Е. Р. Дашковой, которые приводятся здесь, написаны ею Робертсону в период с 30 августа по 10 ноября 1776 г., т. е. до прибытия в Эдинбург. В них княгиня объясняла, по каким причинам выбрала именно этот университет, старалась убедить ректора лично руководить занятиями сына и возражала против предложения повременить с его поступлением в университет, расписывая его достижения и способности. Во втором письме из Лондона от 9 октября 1776 г. княгиня описала уже пройденное сыном и намечала программу занятий его в Эдинбургском университете на протяжении двух лет или пяти семестров. Обучение П. М. Дашкова в Эдинбурге продолжалось до конца марта 1779 г. и закончилось успешно присуждением ему степени магистра гуманитарных наук.
   См.: Кросс Э. У темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII в. СПб., 1996. С. 151-155.
  

Письмо Вильяму Робертсону с программой образования для сына. 9 октября 1776 г.

(перевод С. Н. Искюля)

  
   Печатается по: National Library of Scotland, Ms. 3942. ff. 281-282.
  
   Это письмо представляет особый интерес не только для оценки забот Е. Р. Дашковой о воспитании сына, но и для характеристики ее взглядов на содержание высшего образования.
   Ранее письмо было опубликовано: Материалы для биографии княгини Е. Р. Дашковой. Лейпциг, 1876. С. 97-101. Составители этого сборника ошибочно указали дату, письма "5 октября", на оригинале стоит "9 октября".
  

Письмо Вильяму Робертсону о проблемах воспитания детей. 10 ноября 1776 г.

(перевод С. Н. Искюля)

  
   Печатается по: National Library of Scotland, Ms. 3942. ff. 287.
  

Письмо сыну с рекомендациями во время путешествий

  
   Печатается по: Материалы для биографии княгини Е. Р. Дашковой. Лейпциг, 1876. С. 102-108.
  
   Письмо Е. Р. Дашковой к сыну не датировано, видимо, оно написано к концу академического курса П. М

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 334 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа