Главная » Книги

Краснов Петр Николаевич - Казаки в Абиссинии

Краснов Петр Николаевич - Казаки в Абиссинии


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


Пётр Николаевич Краснов

Казаки в Абиссинии.

Дневник Начальника конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии

в 1897-98 году.

Предисловие.

  
   Выпуская в свет настоящий свой труд, я считаю долгом предупредить читателя, что это не более, как дневник, в который я с полной добросовестностью заносил все то, что меня поражало, трогало и восхищало дорогой. Особенно в начале нашего путешествия, в странах культурных, мне пришлось смотреть то, что давно всем известно и давно описано. Я описывал эти места с тою подробностью, с какою видел сам. Мой дневник не может служить гидом для путешественника, желающего проехать в Африку, хотя бы потому, что в иных местах я, занятый конвоем, видел слишком мало, в других смотрел чересчур узко - лишь, как кавалерист и охотник.
   Не найдут в моем описании и научного исследования малоизвестной страны, потому что я имел слишком мало времени для этого, не обладаю достаточными знаниями и не был снабжен нужными для того средствами.
   Мой дневник - это моментальная фотография глаз моих. Чего я не видел, про то и не пишу. Если я смотрел на что-либо не так, как надо, прошу простить мне великодушно мои ошибки. Не записать же и не отметить хотя бы и мелочей такого грандиозного факта, как посылка гвардейских казаков в Абиссинию, - я не мог.
   Еще раз предупреждаю, что ничего научного в моем дневнике не найдется - лишь беглый обзор пути от Петербурга до Адис-Абеба и обратно, Это легкое кавалерийское кроки, сопровождаемое легендой и только.
   Feci quod potui - faciant meliora potentes.
   Рисунки, приложенные к этому изданию исполнены по фотографиям, любезно предоставленным мне моими товарищами по путешествию Л. С Давыдовым, К. Н. Арнольди и Г. В. Коховским, которым приношу свою сердечную благодарность за сделанное одолжение этими фотографиями и за те замечания, при помощи которых о я вернее мог передать наши общие впечатления в заграничной командировке.

П. Краснов.

  

I.

От Петербурга до Одессы.

  

Мое назначение начальником конвоя. Сборы в путь. Молебствие. Состав конвоя. По железной дороге. Нагрузка на пароход "Царь". Одесса.

  
   23-го сентября 1897 г., возвратись из области войска Донского в Петербург и просматривая бумаги, получившиеся в полку в мое отсутствие, я нашел отношение штаба гвардейского корпуса о командировании казаков в Абиссинию в состав конвоя Императорской дипломатической миссии. Сейчас же в уме моем мелькнула мысль хлопотать о назначении в состав этого конвоя. Объехать чужие страны, увидеть новые места, новую природу, попасть в "коловращение людей", как выражался Чичиков, наконец, расширить жизненный кругозор путешествием - все это было слишком заманчиво, чтобы жалеть на это время и труды. И я стал хлопотать. На первых же порах я потерпел фиаско, "Поздно", вот ответ, который мне был дан и начальником миссии, и вицедиректором азиатского департамента министерства иностранных дел... "Поздно", - состав отряда уже утвержден, смета составлена и переменить ее невозможно. Но видно мне суждено было ехать и дело мое устроилось. Конвой, который первоначально было предположено сформировать из казаков и пехоты, составлялся исключительно из казаков; можно было думать, что и начальником этого конвоя должен был быть казак - шансы мои возвышались, наступало тревожное состояние, когда не знаешь, останешься ли дома, в Петербурге, или на очень долгое время покинешь его, и все, что так дорого на родине.
   Около 1-го октября приехал в казачьи казармы один из членов миссии, генерального штаба полковник Артамонов, и официально передал приказание в полки формировать конвой. В состав конвоя назначалось: шесть казаков лейб-гвардии Казачьего полка, шесть казаков - лейб-гвардии Атаманского полка, трое лейб-гвардии Уральской казачьей сотни, два артиллериста лейб-гвардии 6-й Донской Его Величества батареи и два Гвардейской конно-артиллерийской бригады; кроме того, в состав конвоя входил также один гусар лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, бывший в командировке в Абиссинии вместе с поручиком того же полка A. E. Булатовичем. Начальствование конвоем было вверено поручику Булатовичу, а за его отсутствием одному из офицеров миссии, по назначению ее начальника. Но, так как конвой состоял почти исключительно из казаков, то начальник миссии, затрудняясь в выборе между бывшими в его распоряжении двумя пехотными офицерами, вошел с ходатайством о назначении меня начальником этого конвоя.
   Впредь до решения моей участи полковник Артамонов поручил мне присмотр за снаряжением казаков и дал указания относительно того, что должны они иметь с собой в далеком походе. Имея надежду в непродолжительном времени принять конвой на законном основании, я с радостью принялся за дело его снаряжения.
   В конвой было приказало дать отборных людей от полков. Каждый человек, помимо красивой внешности, представительного роста, должен был обладать известным развитием и характером, чтобы импонировать туземному населению; кроме того, он должен был быть не обузой, не мертвым грузом в походе, но полезным сочленом экспедиции. Все отобранные казаки удовлетворили бы самому строгому требованию. Это были рослые люди, хорошо грамотные, развитые, между ними были мастеровые, сапожники, портные, были люди, знающие плотничное и столярное ремесло, были певцы.
   На другой день моего экс-назначения начальником конвоя, по моему требованию, мне был представлен казаком лейб-казачьего полка, Любовиным, список вещей, которые, по мнению всего их "круга" (общего собрания), им нужны будут в походе. При дальнейшем составлении описи вещей полковник Артамонов руководствовался этим личным желанием казаков, вычеркнув из списка весьма немногие вещи, записанные казаками, вследствие неполного понимания в какие условия предстоит им попасть в Африке.
   Все эти вещи можно было разбить на три категории: по способу укладки, и по местам их употребления, и на две, по роду вещей: на казенные и собственные. К первой категории я отнес те вещи, которые казаку понадобятся только на месте во время жизни в Энтото, столице Абиссинии: это парадное снаряжение и часть белья; во вторую категорию вошли вещи, нужные в походе по пустыне: оружие, патроны, седла, вьюк, фланелевое белье и проч. и, наконец, к третьей категории: вещи ручного багажа, бурки, верблюжьи куртки, запас белья, мелочи походной жизни, белые фуражки и проч.
   Первая категория вещей укладывалась в одинаковые ящики, длиной 10 вершков, шириной 8 и вышиной 6; ящики обшивались рогожей и подготовлялись к отправлению на мулах и верблюдах; вес их был не более трех пудов:
   Ящики, вместившие в себе вещи второй категории и подлежащие перевозке только по железной дороге, да в трюмах пароходов, имели различную длину, форму и вес.
   Все эти вещи шли до Джибути - порта в Красном море (Смотри приложение I).
   Офицеры, миссии и гвардейской казачьей бригады благословили конвой иконой изящной работы. Икона эта изображала образ Спасителя в венце из эмали, в дубовом ящике; на задней крышке складня привинчена серебряная доска с надписью: "Конвою Императорской Российской дипломатической миссии в Абиссинию чины миссии и гвардейская казачья бригада, 12-го октября 1897 года".
   На заготовление предметов обмундирования и снаряжения, которые от казны не полагаются, каждому казаку было выдано по сто рублей подъемных.
   Как начальник конвоя, я взял с собою те же самые вещи, какие были у нижних чинов, и уложил их таким же образом: т.е. ящик до Энтото, ящик до Джибути и ручная кладь. Исключение составляли мой статский костюм и ящик с чертежною принадлежностью, красками и мелочью.
   Для укладки моего имущества мне любезно был предоставлен поручиком Кавалергардского полка Ч-вым на испытание выработанный в полку вьюк. Вьюк этот состоит из двух переметных сум для мягких вещей и большого четырехугольного ящика из желтой парусины, разгороженного на две части. В этот ящик вошла походная канцелярия, краски и проч.
   Снаряжение конвоя подвигалось весьма быстро. Лейб-гвардии Казачий и лейб-гвардии Атаманский полки открыли свои мастерские для работы курток, белых брюк, подков и ящиков. Целыми днями заготовлялись, принимались и упаковывались вещи, с особенным вниманием снаряжал в путь своих людей заведующий хозяйством лейб-гвардии Казачьего полка полковник А. В. Родионов. Каждая вещь, выдаваемая им казаку, проходила через его строгий контроль. He одно простое казачье "спасибо" срывалось с их уст в пустыне, где по достоинству оценены были плоды его заботливости.
   Миссия должна была тронуться 14-го октября... Было уже 10-е, а мое назначение все еще не состоялось. Руки опускались, энергия пропадала. Наступали минуты отчаяния я бросал живое дело снаряжения конвоя и шел в канцелярию, гонял смену трубачей, словом, занимался обычными будничными делами.
   12-го октября в церкви казачьей бригады после обёдни было отслужено напутственное молебствие. Почти вся миссия собралась в церкви помолиться Господу Богу. Впереди других казаков, по средине церкви, в парадных, алых, синих, малиновых и черных мундирах стояли люди конвоя. С боку отдельной группой, тоже в парадной форме, стали члены миссии: генерального штаба полковник Л. К. Артамонов, секретарь посланника, коллежский секретарь A. A. Орлов, поручик лейб-гвардии Измайловского полка К. Н. Арнольди, поручики лейб-гвардии 4-го стрелкового Императорской фамилии батальона Г. В. Коховский и Л. С. Давыдов и Кавалергардского полка Г. Г. Чертков; доктора отряда; надворный советник М. И. Лебединский, коллежский асессор Н. П. Бровцын, провизор Б. П. Лукьянов, классный фельдшер коллежский регистратор С. Э. Сасон и кандидат на классную должность Кузнецов. Все офицеры обоих казачьих полков вместе с командирами присутствовали на молебствии. Священник в короткой прочувствованной речи объяснил казакам обязанность их, как христиан в чужой далекой стране, увещевал их терпеливо сносить все трудности пути в земле с климатом, столь отличным от того, в котором они родились выросли. Затем конвою была передана икона и каждому казаку по маленькому тельному крестику. При выходе из церкви казаки были собраны и начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор Глазов обратился к ним с напутственной речью. Если просмотреть дневники нижних чинов за этот день, то можно видеть, какое сильное впечатление произвел на них этот молебен в присутствии всего начальства. Впервые им ясно стало, что путешествие их необыкновенно, что это не переход в Красносельский лагерь, а настоящий поход. "Сердца наши открылись, пишет грамотей Любовин, лейб-казак, обладатель прекрасного баритона, "жалко нам стало расставаться с товарищами, идти в те страны, о которых мы знали лишь понаслышке, или читали в учебниках"... "Молебствие, грустно расстаться, начальники наши прощались с нами", коротко и просто отмечает этот день здоровый Могутин, красивый бородач.
   18-го октября я был вызван в главный штаб и здесь мне было объявлено, что я назначен начальником конвоя.
   24 часа было в моем распоряжении на сборы и я приступил к мобилизации.
   Всю ночь с 13-го на 14-е октября в конвое никто не ложился, стучали топоры, раздавался визг пилы. Одни ящики приносились из мастерских, их обделывали окончательно, приспособляли к вещам, укладывали, забивали досками, обшивали рогожей и надписывали. Люди работали весело и бойко. Не было и тени желания выпить на прощание, все были озабочены и заняты сборами.
   Бледное петербургское утро осветило комнату, заставленную ящиками для далекого путешествия. Свежий осенний ветер дул по улицам, - бледное синее небо с обрывками облаков было тоскливо.
   Минута от езда, очень тяжелая для провожающих - легче переносилась уезжающими. Толпа народа, собравшаяся к 3-м часам дня на Николаевском вокзале, сердечные пожелания, все это повышало настроение, разлука казалась не так заметной, мало думалось о будущем, все мысли были еще назади, в Петербурге. Однако, многие из казаков плакали. Это были слезы, вызванные исключительно волнением неожиданных и трогательных проводов...
   Самая скучная, часть пути началась. Поезд тронулся, все сняли шапки и перекрестились - " Счастливый путь" - кричали на станции. Пошли мелькать мимо знакомые заборы, багажные вагоны, платформы. Показались красные казачьи казармы, манеж, замелькал переплет моста, пошли болота и леса родного севера, Петербург остался позади, члены миссии начали знакомится друг с другом...
   Состав офицеров и врачей мною назван выше. Я позволю теперь остановиться на нижних чинах вверенного мне конвоя. Их 20 человек, один уже уехал; на лицо 19. В видах удобства управления конвоем я разбил его на три звена (отделения): лейб-казачье, атаманское и сводное (из уральцев и артиллеристов). Старшим, на правах вахмистра, назначен с утверждения полковника Артамонова старший урядник лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка Духопельников, молодец 2-х аршин 12-ти вершков роста, с широкой окладистой бородой и ясными голубыми глазами, православный, холостой; характера спокойного, немного резонер. Важничает, но слегка. Старший лейб-казачьего звена - младший урядник Еремин, православный, холостой. Ростом не ниже Духопельникова, но имеет более жидкую бороду, поет звонким тенором. Казаки Изварин и Могутин, женаты. Трубач Терешкин, худощав и строен, слегка горбится, мастер на все руки. Характера мрачного. Казак Люб-вин, холостой парень, невысокого роста, с глазами на выкате, носит небольшие усы. Любит почитать книжку, поговорить; смесь писарского шика с казачьим самомнением; обладает прекрасным баритоном. Слегка презирает своих остальных товарищей - серые, дескать, ничего не понимают. Знаток различных напевов, человек бывалый, весьма любознателен. Старший атаманского звена - старший урядник Авилов, большого роста, худощавый, характером похож на Духопельникова, но ниже и слабее его. Женат, часто задумывается. Трубач - урядник Алифанов. Бледное лицо, обрамленное густой черной бородой, с черными же задумчивыми глазами. Портной, плотник и кузнец. Весьма исполнителен, но говорить много не любит. Приказный Крынин, казак среднего роста, человек расторопный и почтительный. Соваться вперед не любит - порученное исполнит тщательно. Приказный Архипов, плотный и сильный мужчина, старовер, угрюмого и задумчивого характера; глаза, сверкающие из-под нависших бровей, скрывают добрую душу; чертежник и съемщик. Казак Кривошлыков, длинный, худой, некрасивый с виду детина, кузнец и паяльных дел мастер. Приказный Демин, почти мальчик с пробивающимися черными усиками 2-х аршин 11-ти вершков росту. Старший сводного звена - фейерверкер 1-й батареи гвардейской конно-артиллерийской бригады Недодаев, малоросс, уроженец войска Донского; толст и солиден, не без малороссийского юмора; любит петь, разговаривать, весьма любознателен. Фейерверкер 2-й батареи Полукаров, уроженец Рязанской губернии, не имеет ни усов, ни бороды, поет звонким нежным тенором, человек очень рассудительный. Артиллеристы лейб-гвардии 6-й Донской батареи Щедров и Мазанкин, оба красивые видные бородачи; оба моряки, низовых станиц; дома, на Дону; - занимались рыбачеством. Уральцы - Сидоров, лихой запевало, гармонист, длинный безбородый и безусый, весельчак и шутник, хороший музыкант. Панов, рыжебородый, с монгольскими чертами лица уралец, отличный танцор, любитель поболтать и поспорить и, наконец, Изюмников, невысокий и круглолицый казак.
   Конвой едет в особом вагоне третьего класса. Люди сбились по кучкам. В одном конце грамотеи читают рассказы про Абиссинию, в другом переписывают русскими буквами написанную марсельезу.
   Унылая осенняя природа видна из окна. Желтые поля, голые коричневые леса, лужа, болотце, черная деревушка на скате и опять поля и леса. Так до Москвы, без перемен с короткими остановками на станциях, на которых едва успеваешь проглотить стакан чаю и опять несешься дальше и дальше.
   9 часов вечера. Люди становятся в одну шеренгу на перекличку в тесном проходе вагона. Трубач Терешкин заводит кавалерийскую зарю. Дружно пропели: "Отче наш " и "Спаси Господи". Ночь...
   В Москве к отряду присоединился мальчик - кадет 1-го Московского корпуса Хайле Мариам Уонди, сын Ато Уонди, харарского землевладельца, абиссинец родом.
   Восьми лет от роду он приехал в Петербург, совершенным абиссинцем, теперь ему 14 лет, он отлично говорит по-русски, но забыл свой родной язык. Доктор Бровцын, кандидат Кузнецов и классный фельдшер Сасон пытаются воскресить в его памяти абиссинский язык, но это не всегда им удается. На вопросы по абиссински мальчик сконфуженно улыбается и отрицательно качает головой.
   16-го октября, поздно ночью, проехали через Киев. Дул пронзительный осенний ветер. Днепр катил свои холодные волны. "Ни зашелохнет, не прогремит. Глядишь и не знаешь - идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь он вылит из стекла и будто голубая зеркальная дорога реет и вьется по зеленому миру"... Железнодорожный мост навис над Днепром. У" берега привязано несколько лодок, на них горят красные фонари и огни их отражаются длинными алыми полосами в воде. Немного выше идут улицы. Огненные точки фонарей параллельными рядами взбегают на холмы. Где-то пожар, широкое зарево заняло полнеба и на фоне его резко вырисовываются силуэты домов. Пирамидальные тополи растут здесь и там. Вот показались фонари, поезд остановился и началась перегрузка на юго-западную дорогу.
   За Киевом пейзаж изменяется. Становится теплее. В садах много зелени. Пожелтели одни дубы и клены, акация же, береза и другие деревья еще зелены. Появились жиды. С рыжими, черными и седыми бородами в длиннополых сюртуках, с косматыми волосами, толпились они по платформам маленьких станций. Виды становятся красивей и богаче. Маленькое озеро окружено коричневой дубовой рощей. Группа малороссиянок граблями сгребает сухие листья; телеги, запряженные мутно серыми волами с широкими разлатыми рогами стоят в линию... Красивая картина парка быстро скрывается из глаз и видна широкая, чуть всхолмленная поляна, а там хутор с белыми домиками, высокая церковь с зеленым куполом и снова роща.
   В Одессу прибыли 17-го октября, около 9-ти часов вечера. Толпа комиссионеров гостиниц окружила с предложениями услуг. Начальник миссии озаботился оставлением комнат в гостинице "Лондон". Люди конвоя ночевали в своем вагоне на станции.
   18-е Октября. С раннего утра команда грузит свои вещи, вещи аптеки и царские подарки на пароход русского общества пароходства и торговли "Царь". Вагон железной дороги подан к самой пристани. Дрягиль в сером пиджаке, впрочем нет, назвать серым это смешение пятен, дыр заплатанных и не заплатанных - немного смело, и таких же штанах, в серой шляпе, круглой, с широкими нолями, опущенными вниз, заведует нагрузкой. Все лицо его, грязное и загорелое, покрыто потом. Глубокие морщины избороздили его по всем направлениям. Из улыбающегося то и дело рта торчит единственный зуб. Такие типы, кажется, созданы портовой жизнью. Загорелые, покрытые потом и углем, с обветренными лицами, они день и ночь толкутся на пристани, болтая на всех языках вообще и ни на одном в особенности. Другой такой же тип стоит на палубе "Царя" и распоряжается нагрузкой в трюм.
   - "Майна"! кричит седой нагрузчик.
   - "По малу"! мягким басом отвечают сверху.
   Co стуком вертится колесо на лебедке и натягивает цепь. Цепь тянет веревочную петлю - "строп", тяжелые ящики медленно поворачиваются на покатых досках, перекинутых с пристани на борт судна, ползут по ней, еще мгновение и они висят над морем.
   Казак Изварин с испугом смотрит, как качаются над морем ящики с драгоценными Императорскими подарками.
   - "А не оборвется?" робко спрашивает он нагрузчика. Тот отвечает взглядом глубочайшего презрения.
   Нагрузка длится часа три. Три часа раздаются однообразные восклицания. - "Майна!" - и глухой ответ - "по малу".
   Погода довольно теплая. Серые тучи нависли над морем. В порте вода мутно-зеленого цвета, дальше Черное море оправдывает свое название - оно графитового цвета; вдали сгустились тучи. Семь дней здесь свирепствовала буря и разведенное ею волнение обратилось в мертвую темную зыбь.
   Нагрузка кончена. Последние ящики погребены в широком темном отверстии трюма. Я иду на берег: нужно кое-что закупить; интересно заглянуть на физиономию незнакомого города. Я подымаюсь по грязной улице, на которой вокруг трактиров толпятся дрягили и матросы различных национальностей, и попадаю в город. Чистая широкая улица, мощеная каменными брусками, чистый тротуар, обсаженный в два ряда белой акацией, такие же чистые однообразные домики с большими окнами и красивыми дверьми без подъездов. Направо такая же улица оканчивается изящной церковью, дальше видно грандиозное здание театра, сад вокруг него и в саду цветник. Невольно думаешь о голых деревьях петербургских садов и темных клумбах, быть может теперь уже запорошенных снегом.
   Я прошел Ришельевскую, Дерибасовскую улицы, прошел Кузнечный переулок, набережную с ее красивыми грандиозными домами, зашел в громадный подъезд "Credit lyonnais", разменял там деньги, присмотрелся к восточным человекам на улицах, к французам в банке, к грекам в ресторанах, харчевнях и парикмахерских, и убедился, что Одесса имеет иностранную и даже прямо французскую физиономию.
   Видно первый ее губернатор, памятник которому так властно смотрит на зеленый порт, обрамленный длинными молами, на темное, вечно волнующее море положил в основу ее широкую, прямую и просторную планировку городов своей изящной родины.
   Я гулял по Одессе и поздним вечером. Я смотрел на намазанные физиономии гречанок, немок и француженок, разгуливающих по бульварам, смотрел на юрких молодых людей неизвестного звания и профессий, сновавших здесь и там, наблюдал эту шумную жизнь улицы вечером октябрьского дня. Немножко напомнила она мне платформы Стрельны, Петергофа в теплые летние вечера, наводненные толпой учащейся молодежи. И здесь преобладали гимназисты в серых курточках и серых брюках. Незаметно я вышел к памятнику Ришелье.
   Какой чудный вид на море открылся предо мною. Повсюду огни. Белые - электрические, желтые, красные, зеленые. Море чуть шумело; теплым ветром тянуло от него. Внизу жизнь еще кипела. Здесь, наверху, изредка проходили парочки, исчезали в зеленом прибрежном саду и веселый южный смех слышался из тенистых кустов. Я прошел к "Царю"" При свете электрических фонарей нагрузка продолжалась. Стадо белых быков стояло у парохода. По очереди подгоняли одно из животных ближе к пароходу, подводили под него строп, обшитый снизу парусиной, раздавался крик...майна!", глухое "по малу!" отвечало с берега и беспомощно поджав короткие ноги свои и низко опустив рогатую голову с самым глупым выражением темных глаз поднимался бык на воздух, поворачивался на кране и медленно опускался в широкий трюм. Первое время после воздушного своего путешествия бык себя чувствовал плохо, но его тянули за рога, крутили ему хвост и он кидался в погруженную уже толпу быков... Вся верхняя палуба занята баранами. На крыше средней рубки тоже толпятся стада мериносов.
   Команда моя только что построилась на перекличку.
   - "Ну что, хороший город Одесса?"
   - "Очень хороший", последовал дружный ответ.
   - "Можно сказать - прекрасный город".
   - "А моря вы не боитесь?"
   - "Никак нет, ваше высокоблагородие".
   Я осмотрел их помещение, недурное в общем, на нарах, наверху, под окнами и ушел домой, в гостиницу "Лондон".
   Дома я не мог заснуть; долго слышалось мне скрипение цепи лебедки, крики - "майна!" и угрюмый ответ - "по малу!"

II.

От Одессы до Константинополя.

Прощанье на пароходе. В открытом море. Впечатления качки. Босфор. Приход в Константинополь. Панорама рейда и города.

  
   19-го (31-го) октября, воскресенье. Погода теплая, но пасмурно. С утра у парохода необыкновенное оживление: спешно догружают последние товары. Знакомые и родные приехали проводить отплывающих. На верхней палубе толкотня. Командующий войсками Одесского округа генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин приехал проститься с посольством. Явился неизбежный фотограф, конвой построился на юте, сняли фотографию сначала с него потом со своей миссии. Прощаются последний раз, дают последние поручения. Внизу на палубе происходит трогательное расставание нескольких стрелков 15-го стрелкового полка: они провожают фельдшеров своих на остров Крит. На прощание вылито было немало и слезы текут обильно. Отъезжающий кинул свой платок остающемуся, тот бросил свой. Но и этого сердечного обмена платков им показалось мало. В последний момент, когда матросы уже взялись за поручни трапа, они бросились на него и крепко обнялись на прощанье. Вот мать целует сына, худощавая англичанка машет платком.
   Помощник капитана подал свисток, сняли причалы, скинули трап, буксир прошел вперед и медленно начал вытягивать "Царя" из-за мола.
   Все были наверху. Чудная панорама Одессы открывалась с палубы. Каменная галерея наверху высокого берега, статуя Ришелье, группы домов, зелень садов показались вдали, очертания начали сливаться, стушевываться, прошел еще час и только туманная береговая полоса осталась на том месте, где была Россия.
   Свежий ветер скоро согнал публику с юта. В кают-компании зазвонили к завтраку.
   Когда я вышел снова на ют, ничего кроме моря не было видно кругом. Оно волновалось, это темное серое море, покрытое местами белыми гребнями, кидало свои волны на борт парохода и рябило без конца. Началась легкая качка. Стоишь на юте и видишь, как медленно поднимается кверху нос и потом замрет на минуту и так же осторожно начнет опускаться. Тяжелое ощущение. Приходит весельчак, фармацевт наш, Б. П. Л-ов и говорит: "самое лучшее средство, чтобы не заболеть морской болезнью, это ходить взад и вперед".
   И мы ходим под руку, то подымаясь, то опускаясь, сообразно с качкой, Иногда качка заставляет нас делать непроизвольные шаги в сторону.
   - "Ого, покачивает", говорит К. Н. А-и. "Смотрите, чтобы совсем, не закачало".
   - "Это еще что - произносит наш серьезный доктор Н. П. Б-н и смотрит в упор на вас сквозь пенсне. "Как только положат на стол скрипки - я готов. Я. не выхожу больше к обеду
   Мы идем и смотрим, не кладут ли скрипки. Но обеденный стол накрыт по обыкновенному. Перемычек, гнезд для тарелок нет. Это нас успокаивает.
   - "Смотрите, дельфины".
   Целая стая этих морских чудовищ плыла за пароходом. Они прыгали, словно по команде, из воды и потом пыряли и долго были видны в прозрачных водах их черные спины. И вот прыжок: на минуту показалось из воды серое брюхо дельфина и он опять ушел под воду.
   Вечером пароход освещен электричеством. Темные волны видимы кругом, а качка легкая, утомительная все продолжается. Ложишься на койку и засыпаешь тяжелым - сном под однообразный стук машины. Сквозь сон чувствуешь, как-то поднимает, то опускает качкой голову, потом забываешься и видишь себя в России, среди всех тех, кто дорог сердцу.
   20-го (1-го) октября, понедельник. Какое тяжелое пробуждение... А как было хорошо во сне. В круглый портик видно желтое небо и серые тучи над ним. Волна не убавилась. Качка продолжается. Поднимет пароход кверху, опустит и снова поднимет. Все выходят недовольные.
   - "Покачивает, знаете, того", говорит Л-ов. - "Не пойти ли лечь", отвечает К-ий. Он не выносит качки.
   Голова начинает тупо болеть. Мысль перестает работать.
   -. "Кажется, укачивает", говорю я, и спускаюсь вниз. Вот один из казаков с зеленовато-бледным лицом, нетвердой походкой прошел по палубе. Снизу, от желудка, что-то поднимается, идешь на верх, но и свежий ветер мало облегчает. За кормой бежит мутно-зеленая полоса, покрытая местами пеной, дельфины играют с боков, а там, вдали, куда только хватает глаз, видно море. Гадкое море, ужасное море!! Это еще легкая качка, что же будет. когда начнет валять по настоящему. Тоскливое чувство увеличивается. Смотришь, как мерно подымается и опускается палуба, как вылетает из-под нее бездна пены, смотришь на темно-синее море безразличным взглядом и ничто не интересует, ничто не забавляет. Начинаешь желать смерти. Если бы пароход в это время стал тонуть, то кажется ни малейшего усилия не употребил бы, чтобы спастись. Спускаешься вниз, цепляясь за перила лестницы, и ложишься каюту. Лежать легче. Наступает полное равнодушие ко всему. Время - останавливается. Все равно утонем мы, или нет, виден ли берег или далеко, усилилась или уменьшилась качка.
   Лень встать. Одеяло лежит не ловко и давит под бок но вставать не хочется, "пускай лежит так, все равно..."
   С полным равнодушием ко всему, с самой постыдной слабостью воли, я заснул, наконец, и это было самое лучшее, что мог я сделать во время качки.
   Меня разбудил Ч. "Вставайте, к Босфору подходим!..."
   Я моментально вскочил. Качки как не бывало. Зеленоватая зыбь шла по неширокому проливу. С обеих сторон виднелись высокие берега. Мутно-желтая трава покрывала крутые скаты гор, виднелись постройки, стены домов вырастали прямо из воды. Вот на горе видны темно-серые развалины старинной Генуэзской крепости, с другой стороны - такие же развалины. Поломанные стены сбегают к самому морю. От этих стен когда-то протягивались поперек Босфора тяжелые цепи... Теперь страшнее всяких цепей, глядят из-за низких земляных батарей большие береговые орудия. Турецкий, красный с белым полумесяцем флаг висит над башней. Часовой в черном башлыке и накидке стоит на батарее. Напротив расположена такая же батарея. Co своими ярко-зелеными скатами, спокойными линиями фасов и тупыми исходящими углами они выглядят так невинно. Если бы не эти черные пушки, ее весенняя правильность очертаний этих ровных холмов - их не признаешь за грозную защиту пролива.
   Пароход идет мимо Константинополя. На высокой горе, ярко озаренная солнцем, покрытая бездной домов и домиков, рисуется столица Турции. Темно-зеленые изумрудные волны Босфора ласкают его берега. Масса пароходов, барж и шхун покрывает пролив. А сколько лодок! Вот под парусами идет турецкая шлюпка. Черный косой парус ровно надут, оборванные загорелые турки в красных чалмах сидят на корме, а кругом нее бездна мелких фелюк. Наша военная четверка подходит к "Царю", шлюпка агентства идет за почтой, a за ними целая стая лодок, выкрашенных в яркие цвета и посланных от отелей с гребцами, одетыми в рубища, в яркие тряпки, покрытые чалмами и непокрытые, в фесках с кисточками и в фесках без Кисточек. И все это кричит, предлагая свои услуги, выхваляя свои отели, кричит коверкая все европейские языки, зазывая жестами, улыбаясь и кивая головами. Спустили трап, и они быстро наводнили всю палубу, хватали за рукава, тащили к себе, приглашали на французском и русском языках. Приехал один из офицеров русского стационера и с ним русский посольский кавас в феске. темном турецком костюме и с вызолоченной кривой саблей.
   И над всей этой беспорядочной толпой шлюпок и лодок, над разноплеменными пароходами всех флагов и всех национальностей царит Константинополь. Прямо - старая часть города - Стамбул увенчанный желтым грандиозным зданием мечети Айя-София, левее к морю спускаются сады султанских гаремов сераля. Кипарисы остроконечными вершинами выделяются над купами южных сосен, мирт и олеандров. Среди зелени видны белые постройки. Это павильоны и дома. А как красив противоположный берег Золотого Рога - Галата и Пера! Дома лезут один на другой, узкие, высокие, белые, розовые, красные, больше, впрочем, белые. Над всем царит высокая башня Галата, многоугольная, постепенно суживающаяся. Дальше видны белые длинные постройки султанского дворца, еще далее, если смотреть к Черному морю - невысокая башенька-скала Леандра и далеко на горизонте, на Мраморном море, видны фиолетовые абрисы Принцевых островов.
   Чудная, ни с чем несравнимая картина!

III.

Константинополь.

Константинополь вечером. Турецкие солдаты. Почтовые порядки. Стамбул. Мечеть Айя-София. Исторические воспоминания. Колонна Юстиниана и обелиск Феодосия. Большой базар. Возвращение на "Царя". Новые пассажиры, Выход в Мраморное море.

  
   Константинополь столько раз описан пером гораздо более талантливым, чем мое, что я не рискую браться за описание его достопримечательностей. Расскажу только то, что я видел и как я видел. Заранее предупреждаю, что видел, я весьма немного, видел только то, что угодно было толстому рыжеусому проводнику Мустафе - показать мне.
   Я был в Константинополе два раза, вечером, 20-го октября, и утром, 21-го.
   Были сумерки, когда я вышел на набережную. Толпа народа ходила взад и вперед; оборванные старые турки сидели и стояли по бокам грязного тротуара. Перед одними из них были высокие круглые корзины, наполненные янтарным константинопольским виноградом, другие продавали какие-то жирные блины, свернутые в трубку и наполненные творогом, у третьих были круглые запеченные крендели, четвертые, на маленьких деревянных табличках, положенных прямо на землю, торговали сырой рыбой, нарезанной кусочками, пятые... И не перечтешь всего, чем торговали эти кричащие, суетящиеся по всем направлениям люди. Всякий выхвалял нараспев свой товар, и их гортанные голоса, непривычные для русского уха, как-то странно его поражали. По туннелю проведенному наискось, снизу вверх, по электрической железной дороге вы попадаете в Перу, европейскую часть города. Уже совсем темно. Редкие керосиновые фонари тускло освещают узкие грязные улицы, мощеные каменными плитками. На каждом шагу знаменитые константинопольские собаки. Они ведут себя совершенно беззастенчиво в этом город, где их никто не тронет. Вот бурая собака со всем своим юным семейством разлеглась посреди тротуара, другие возятся на улице, не пугаясь движения. Пешеходы, их большинство, заняли всю улицу. Сквозь толпу пробираются извозчики с колясками, запряженными парами лошадей в английской сбруе. Зеленые конки, пронзительно трубя, тянутся по рельсам. На углах стоят туркн с невысокими лошадьми, оседланными английскими седлами и замундштученные. Лошади эти заменяют наших извозчиков.
   Турецкий кавалерийский разъезд проехал по городу. Лошади в довольно хороших телах, но люди грязно одеты и посадка разнообразна. Вообще, встречавшиеся со мной турецкие солдаты и офицеры не имели особенно воинственного вида. Часовые, которых я видел и у таможни, и у гауптвахт на улицах, и у патронного погреба, стояли, небрежно опершись на ружья, разговаривали с проходящими, горбились и держали оружие как попало. Длинные брюки турецких солдат висели, далеко не доходя до сапог, напоминая иных мальчиков, выросших из штанов, доставшихся им, вероятно, от старшего брата. Лица турецких солдат по большей части выразительные и красивые.
   Поздней ночью спускался я по улице к набережной. Лил проливной дождь. В ярко освещенные окна бесконечных кофеен видны были турки за мраморными столами, ожесточенно игравшие в карты. Ассигнации, большие серебряные меджидие и маленькие талеры переходили быстро от одного к другому. Шла азартная игра.
   На главную улицу выходили узкие темные переулки. И как легко тут заблудиться! Вот арена для уличных драк, для всевозможных волнений и пропаганд.
   Босфор заснул. Сопровождавший меня кавас вызвал - шлюпку и мы поплыли по Золотому Рогу. Всюду видны были огни судов и лодок. На пароходе работа не прекращалась. Лебедка скрипела во всю. Две баржи стояли у причала и при свете электрических фонарей разгружались. Люди в красных фесках ходили по палубе.
   21-го октября. (2-го ноября). Проснувшись, я первым делом взглянул на портик. Желтые волны мягко плескались о борт парохода. Горизонт, золотистого цвета, местами был затянут темными тучами, погода могла разгуляться, но могла также разрешиться дождем. Мустафа, в своем черном пиджаке и темно-красной феске, уже ожидал меня на палубе. Я прошел к конвою, поздоровался с людьми, поздравил их с праздником восшествия на престол Государя Императора и вызвал желающих на берег; желающими оказались все. Кинули жребий - семерым остаться, а с остальными на двух шлюпках я высадился на Константинопольской набережной. Паспортные формальности оказались очень просты. Я записал наши фамилии и передал чиновнику в феске.
   - "Москов аскер", сказал он солдату, стоявшему у железной решетки.
   - "Yous etes un officer russe?" спросил он меня.
   - "Oui, monsieur".
   И мы толпой прошли между двух турецких солдат и очутились на грязной набережной.
   Мне нужно было получить письма из России. Письма из России получаются, сказали мне, на русской почте, в агентстве пароходства. Я отправился в агентство, но там писем не было.
   - "Может быть, ваши письма шли через Вену, тогда вы найдете их на австрийской почте". утешил меня агент.
   По кривым улицам, по которым толпились люди в фесках, пробрался я к зданию австрийской почтовой конторы
   - "Есть письма на имя К?"
   Немец строго посмотрел на меня, перебрал маленькую пачку писем, еще строже взглянул и сказал: вам писем нет".
   - "Быть может, они на главном почтамте", сказал я проводнику.
   - "О, нет, это невозможно; все русские письма на русской почте".
   Но тем не менее я пошел и на главный почтамт. Там тоже писем не нашли. А между тем письма были я в этом уверен.
   Где же получают письма в этом разноязычном городе, где столько почтамтов, сколько национальностей, в нем проживающих, и где ни один из них не отвечает за правильную доставку писем?
   - "Значит, не было писем", хладнокровно замечает Мустафа и тянет меня вперед.
   По узкой улице, мощеной. плитняком, по которой взад и вперед ходят турки и европейцы, ездят коляски, запряженные парами маленьких тощих лошадей, торопливо проходят ослики, с обеих сторон нагруженные громадными корзинами с разной мелочью, мы выбрались к мосту. Высокие турки в длинных белых балахонах преградили нам дорогу.
   - "Надо платить две копейки", объяснил нам Мустафа и побежал к грязному деревянному павильону, где сидели сборщики податей.
   Деньги уплачены, нас пропускают через мост. Мост страшно грязный. Толстые неровные доски покрывают его. Нога скользит по липкой грязи. Пешеходное движение по нем громадное. Все идут куда-то озабоченные, встревоженные, торопливые. Солдат в грязных, серых, суконных панталонах с красными лампасами и в рваных ботинках бредет через мост. Выправка неважная, руки болтаются без толка, синяя шинель одета как попало, штык висит, небрежно сбоку, вид весьма непредставительный. По мосту мы попали в старую часть города - Стамбул.
   Узкие кривые улицы подымались кверху. Вот показались желтые стены мечети Айя-София, мы повернули в ворота и вошли во двор мечети, где картинно росли у магометанских умывальниц олеандры и мирты. Заплатив по полмеджидие за вход, мы поднимаемся по спиральной наклонной площади, мощеной брусками, на хоры мечети.
   Когда Мехмет (Магомет) II взял Константинополь, повествует нам Мустафа, он въехал верхом по этому ходу на хоры и смотрел отсюда на резню в храме.
   Маленькие глаза Мустафы при этом улыбаются, он совершенно входит в роль гида и продолжает пояснения безаппеляционным тоном, путая события, действительно случившиеся, с событиями, созданными народной фантазией.
   - Вот здесь, говорит он, останавливаясь на хорах, был алтарь. Когда турки ворвались в собор, епископ, служивший обедню, заперся за царскими вратами и турки заложили ему каменьями выход.
   Казаки со страхом смотрят на следы двери и все снимают фуражки.
   - "Все-таки, братцы, храм этот был наш", говорит толстяк Недодаев, как бы оправдываясь перед товарищами.
   - Теперь посмотрим общий вид, и Мустафа ведет все общество по хорам на середину.
   Внизу под нами громадное пространство. Пол устлан циновками и циновки эти, протянутые косо по храму, перекашивают пол в одну сторону. На высоких колоннах висят большие щиты, грубо сделанные из дерева, с золотыми буквами по синему полю. Эти священные изречения из Корана точь в точь вывески торгового дома Цзин-Лунь в Петербурге. В глубине мечети, прямо против нас, мозаичные изображения шестикрылых серафимов. Лица ангелов заклеены звездами.
   Долго стою я и смотрю на обширную площадь мечети, расстилающуюся у моих ног. Один громадный купол царит над нею. На золотой мозаике этого купола еще виден Господь Бог, распростерший свои руки над молящимся народом. Штукатурка не стерла следы его лица, рук, и хитона.
   Дальше, на хорах, могила властителя Византии венецианского дожа Дандоло и подле нее следы прядильного станка, за которым день и ночь ткала безутешная дочь Константина Великого.
   Лицо Мустафы при сообщении всех этих подробностей выражает величайшее наслаждение.
   - "Я не простой гид", самодовольно говорит он; "я знаком немного с историей, я могу все пояснить исторически".
   С хоров мы спускаемся вниз. На паперти происходит скучная пригонка туфель на большие казачьи сапоги и, шлепая ими, мы входим в старинный храм. Вот красные колонны, окованные железными обручами, по преданию перевезенные из Соломонова храма, вот неподалеку от входа, на высоте трех сажен, след от руки и зарубка мечом: следы того же Магомета II. Он в ехал верхом во храм, поднялся по крутой горе убитых и раненых на эту высоту и, омочивши левую руку свою в крови неверных, приложил ее к колонне, а потом правою мечом засек ее.
   Страшные, кровавые страницы истории древней Византии встают предо мною, когда я гляжу на этот белый след ладони на темно-красном камне колонны.
   ... Все утро молились греки у престола св. Софии. Несколько раз выходил патриарх со св. дарами благословить народ. To и дело прибегали гонцы с городских стен, повествуя о победе турок. И вот они ворвались в столицу. Ни цепи Босфора, ни стены укреплений их не остановили. Широким потоком, неся за собою смерть, разлились они по тесным улицам Византии и, наконец, ворвались в храм. Ни мольбы о пощаде, ни покорность судьбе, ни борьба на жизнь и смерть не могли спасти от турецкого ятагана. Женщины и дети пали первыми на каменные плиты св. хрьвадялся иы в ама. По ним пробирались храбрые защитники, но они гибли от ударов ножей и копий. Груда тел росла, у входа. He все тут были мертвые. Часть еще дышала. С перебитыми членами, изуродованные, копошились они в общей куче трупов... Иные с мольбою просили о пощаде, другие запекшимися устами своими посылали врагам проклятия. И вдруг раздались звуки труб, загремели литавры. На чудном белом коне, с золотым набором, под расшитым богатым вальтрапом, сопровождаемый отборным своим войском, въехал Мехмед-Али, повелитель правоверных. Гора тел поднималась перед ним - тем лучше! И благородный конь бережно ступает копытами своими по телам византийцев. Трещат черепа женщин и детей под его твердыми копытами, стонут и скрежещут раненые, но звуки литавров и труб заглушают их. И гордо озирается с полуживого пьедестала своего повелитель правоверных!...
   Это ли не торжество победителя!
   С стесненным сердцем, покидал я мечеть Айя-София. Всюду грязь. Тусклая позолота мозаики, местами выбитом, не то генуэзцами во время их пиратских набегов, не то просвещенными путешественниками, любитёлями коллекционировать древние вещи, пыльные стены, грязные щиты со священными изречениями Корана - все это так жалко для столь громадного храма.
   В

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 462 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа