Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - В дальних водах и странах, Страница 20

Крестовский Всеволод Владимирович - В дальних водах и странах


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

тоже, и выходило это превесело. Спросил их кто-то: как они полагают, кто мы такие, какой нации?- "О, без сомнения, Китайцы!" отвечала бойкая девушка, желая этим сделать наибольший комплимент варварам-иностранцам. Вот когда воочию оправдалось сказанное нам еще в Иокогаме что Нагойе славится красивыми женщинами и щеголяет искусными гейками. В самом деле, эти девушки вполне прелестны и даже изящны. В особенности выдавалась между ними одна, лет пятнадцати, обладавшая длинными бархатными ресницами, маленьким горбатым носиком и маленькими, словно вишенки, пунсовыми губками. Ее глубокий томный взгляд, ее нежная белая кожа, и эта пышная прическа из своих волос, с живыми цветами и блестками, и этот прозрачно-легкий креповый киримон, расшитый шелками и золотом, гибкая продолговатая шейка, маленькая, изящно выточенная ручка, маленькая ножка,- все это делало ее похожею на прелестную фарфоровую куколку очень тонкой, изящной работы. Есть однако у всех у них одна маленькая привычка, с европейской точки зрения не совсем-то красивая: каждая из них, нет-нет, да вдруг и шморгнет в себя носиком, вместо того чтобы высморкаться. Впрочем, эту привычку замечали мы безразлично у всех Японцев и Японок, и - что же делать!- к таким маленьким недостаткам можно быть пока снисходительным.
   В конце обеда.... Кстати, что сказать об обеде? Скажу одно: все его блюда по своему характеру, составу и вкусу оказались нам очень знакомы. Оно и не мудрено, так как готовить обед был приглашен распорядителями адмиральский повар Японец Федор, а Федор повар очень хороший. Тайну сию он и поведал нам в тот же вечер... Итак, в конце обеда заметили мы сквозь бумажную оклейку решетчатой стены, выходившей во двор музея, что там, за стеной, все вдруг осветилось красным заревом. "Уж не пожар ли?" подумалось нам, тем более что пожары в японских городах так часты; но не успели мы передать свои тревожные сомнения нашему переводчику, как рамы составлявшие эту стену моментально раздвинулись в обе стороны, и нам осталось только ахнуть от неожиданного сюрприза. За стеною находилась еще довольно широкая наружная галерея; она вся была освещена теперь рядами пунцовых фонарей-баллонов, а пол ее затянули сплошным ковром. К счастию, в это время погода совсем переменилась, ветер упал, и воздух стал мягок. Звездное синее небо и пальмы-латании, посаженные во дворе около галереи, составили фон и декорации этой импровизированной театральной сцены.
   Вдруг раздались звуки самсинов, бивы и там-тама, и наши гейки, которые успели как-то незаметно выскользнуть пред тем из столовой, вдруг показались в одном конце освещенной галереи. Вооруженные веерами, они плавно выступали одна вслед за другою, в такт своей музыки, выделывая легкие па и медленно, но свободно и грациозно откидывая руки то в правую, то в левую сторону, в роде того как это делается в "лезгинке". Выстроясь в ряд, лицом к зрителям, на средине галереи, они отдали общий глубокий реверанс, и стройно перегнувшись несколько назад в стане, с запрокинутыми над головой руками, начали медлительно-плавный балет по всем правилам классического японского искусства. Танец сопровождался игрой на инструментах и пением какой-то героической баллады. Музыкантши и певицы были одеты в более темные цвета, и между ними не находилось ни одного артиста-мужчины.
   Что сказать вам о классическом японском балете? Он так же оригинален как и все в Японии. Есть позы, движения и группы исполненные такой своеобразной красоты, такой изящной, плавной грации, а иногда и драматизма, каким, без сомнения, позавидовала бы любая европейская балерина и нашла бы чем позаимствоваться у японских геек. Но в то же время есть другие движения и позы которые просто оскорбляют европейский глаз и эстетическое чувство своею резкостью, угловатостью и вообще некрасивостью. Одна из таковых, например, заключается в том что танцовщица прыгнет как-то по лягушечьи, быстро перевернется задом наперед, и сильно стукнув об пол пятками, широко расставит ступни, согнет и выставит вперед коленки, и как-то полуприсядет на воздухе, да так и останется на минуту,- ну, совсем противно, хоть не гляди!... Точно так же и во втором танце, который весь исполнялся в быстром темпе, под оживленное allégro музыкального аккомпанемента. Все было шло хорошо: работали у геек искристые глазки и живые улыбки, работали распущенными веерами обнаженные руки, работали ножки, выделывая дробные, замысловатые и красивые па; сгибались лебединые шейки; ходили трепетно плечи и торс; и стан и бедра эластически проделывали сладострастно шаловливые движения, свойственные танцам решительно всего Востока, как вдруг финал.... О, этот ужасный финал! Никогда я его не забуду. Это была чисто ложка дегтя испортившая бочку меду. Представьте себе что они сделали: быстро подобрав и закрутив вокруг ног, по щиколотку, свои киримоны, все враз опустились на колени, враз поклонились до земли зрителям и вдруг стали все кверху ногами!.... Этою неожиданною, экстравагантною позой и закончился отдел танцев. Я не понимаю каким образом Японцы, люди вообще одаренные в значительной степени очень чутким чувством изящного, могли находить это безобразие милым, смеяться и аплодировать. Что до меня, то могу только сказать что это было ужасно некрасиво, неженственно, грубо, и скверное, коробящее впечатление усиливалось еще оттого что под этими по-клоунски поднятыми ногами лежали, прижавшись к полу щекой, такие прелестные, свежие личики.
   Вслед за балетом начался концерт, напомнивший мне по какой-то аналогии старую оперетку Зуппа Zehn Mädchen und kein Mann: там задается молодыми девушками концерт на девяти деревянно-соломенных инструментах; здесь нам преподнесли его тоже молодые девушки на девяти... барабанах. Ей-Богу, не сочиняю! Так-таки на девяти несомненнейших, настоящих барабанах. Вышли девять артисток и расселись рядышком на галерее, поджав под себя ноги. У каждой был барабан, отличавшийся от остальных своих сородичей какою-нибудь особенностью устройства и звука. Артистки-барабанщицы начали с того что стали настраивать в какой-то, им одним известный тон свои инструменты,- нельзя же без настройки. Одни из этих инструментов гудели как турецкие барабаны, другие рычали как китайские гонги, третьи рассыпались рокочущим звуком дроби просыпанной на металлическое блюдо, четвертые издавали короткий и глухой звук, подобный сжатому в руке колокольчику, пятые, похожие с виду на песочные часы Сатурна, как-то гавкали и лаяли совсем по-собачьи, шестые... Но довольно, всего уже не упомню. Знаю только что не без некоторого внутреннего ужаса и опасения за свои уши ожидал я начала этого soi-distant "музыкального" удовольствия. Девицы наконец состроились, приняли надлежащие позы предписанные правилами этого искусства (а именно, руки вооруженные барабанными палками и скрещенные к плечам) и, в ожидании момента, уставились глазами на среднюю барабанщицу, по знаку которой и началась наконец пиеса.
   Игра на барабане составляет здесь такое же искусство как и танцы, как пение или игра на гото и самсине; она тоже входит в цикл предметов женского всестороннего образования. Для игры на барабане существуют свои законы, строго выработанные правила, свои условные жесты, позы, манера как когда держать палки, как ударять ими от плеча, от сердца или прямо вперед от груди, как бить - pianissimo или fortissimo; словом сказать, это целая наука. Чудно и странно, разумеется, с непривычки слушать такую жестокую музыку, но прислушавшись, пообвыкнув немного, начинаешь находить в ней что-то смешное, какую-то комическую, хотя и довольно нелепую веселость, тем более что гейки действительно ловко владеют своими инструментами и умеют извлекать из них порою самые тихие, можно сказать почти музыкальные звуки, похожие на рокот журчащего ручейка и перезвон капель льющейся воды. Но за то когда пойдут crescendo громоподобные раскаты, китайское рычанье и собачий лай,- тут уже требуется сугубое самоотвержение чтобы не заткнуть себе уши и не бежать без оглядки из комнаты. И как это право такие маленькие пальчики могут наносить такие жестоко-сильные удары по барабанной шкуре, а такие нежные ушки безвредно выдерживать столь оглушительную пытку!..
   Не знаю, знакомо ли этим артисткам мудрое правило гласящее что "хорошенького - понемножку", но на наше счастье, на сей раз они, как будто руководствуясь оным, окончили свой концерт довольно скоро и удалились со сцены, провожаемые рукоплесканиями своих соотечественников, от которых не отставали и мы из понятного чувства учтивости и благодарности за кратковременность доставленного нам барабанного наслаждения. А то ведь "в большом количестве" это, как и семинарские канчуки у Гоголя, была бы "вещь нестерпимая".
   Пользуясь минутой ухода геек, мы стали прощаться с нашими любезными хозяевами и отправились на крыльцо - надевать на нижней ступеньке сапоги оставленные на дворе. Процедура эта скучная, утомительная, крайне неудобная, потому что сапоги за целый день под дождем порядочно-таки насырели; но ничего не поделаешь: таков уж обычаи правило вежливости и приличия, и хорошо еще что в ту минуту дождя не было.
   В тот момент когда, распростившись окончательно (церемонность требует чтобы гости откланивались по крайней мере три раза), мы съезжали в дженерикшах со двора, у ворот раздались вдруг женские крики, сопровождавшиеся маханием пунцовых фонарей. Оказалось что это все те же гейки и музыкантши делают в нашу честь прощальную манифестацию, а пунцовый цвет фонарей, как нам объяснили, означает выражение приветствия и почести. Так закончился у нас этот оригинально проведенный день в оригинальном японском городе.
  
   3-го марта.
   Около трех часов пополудни мы распростились на пристани Мия с господином Номура, секретарями и нашим милейшим почтмейстером Шпекиным и пустились в море на паровом баркасе, присланном с "Африки". День был хотя и солнечный, но сильный порывистый ветер налетел шквалами и доходил до степени шторма. Нас-таки сильно покачивало и обдавало солеными брызгами. Волнение было, что называется, "здоровое", так что за гребнями волн нашей "Африки" сначала почти вовсе не было видно; потом через полчаса плавания показались из-за горизонта ее мачты, а через полчаса и вся она вырисовалась наконец вдали перед нами. После двухчасового бурного плавания баркас благополучно пристал к ее борту. Судно стояло так далеко от берега, что даже при ясной солнечной погоде лишь с трудом можно было отыскать невооруженным глазом место, где раскинулся город, да и то в этом случае служила указателем башня Теней, белые стены которой сверкали под солнечными лучами.
  
   5-го марта.
   Утром 4 числа крейсер снялся с якоря и пошел в бухту Тоба, тоже не открытую для европейцев. Нам предстояло сделать оттуда сухопутное путешествие верст на пятнадцать вглубь страны, к знаменитому синтоскому храму, который почитается одною из величайших святынь древнеяпонской национальной религии. Но этому плану не суждено было исполнится. Пришли мы в Тоба в тот же день к вечеру. Местный окружной начальник со своим помощником тотчас же посетили нашего адмирала на "Африке" и очень обязательно взялись доставить на утро потребное число дженерикшей, которые должны были ожидать нас на пристани. И вот сегодня утром мы совсем уже было собрались съезжать на берег, как вдруг адмиралу подают только что полученную в Тоба на его имя секретную телеграмму, вследствие которой тотчас же было отдано приказание немедленно сниматься с якоря и идти в Иокогаму. То было извещение от нашего посланника из Токио о роковом событии 1 марта33.
  

Кообе и Хиого

Наш маршрут. - Путь до залива Оосака. - Коленчатый мост Минатогава-баси. - Европейский городок Кообе. - Городок Хиого, его значение и достопримечательности. - Могила Тайра-но-Кийомори и несколько исторических о нем воспоминаний. - Храм Минатогава-но-миа. - Надгробный мавзолей Ксуноки Масасиге и его сына. - Легенды об этих народных героях. - Храм Искута-но-миа. - Образчик японской поэзии и версификации. - Трехколесный экипаж. - Храм Суваяма-но-миа. - Талисманы плодородия. - Верное средство выйти замуж. - Астрономическая площадка и вид с нее на окрестность. - Яюнские самовары. - Девочка-проводница и ее русская песенка. - Нуно-бики, хиогские водопады. - Базар Киосинг-ван и местные кустарные изделия. - Завтрак в отеле "Хиого". - Черта международных нравов. - Отплытие из Хиого.

  
   11-го марта.
   Вследствие полученного вчера по телеграфу приказа С. С. Лесовского, крейсер "Африка" снялся с Иокогамского рейда в девять часов утра и пошел в Нагасаки. На этот раз мы не будем огибать океаном восточные и южные берега островов Сикока и Кю-Сю, а пойдем Внутренним или Средиземным Японским морем, отделяющим северные берега двух названных островов от южных побережий Ниппона.
   По выходе из Токийского залива в океан (под 35° северной широты) крейсер взял курс прямо на S, следуя мимо группы маленьких островков и отдельных скал, разбросанных цепью на протяжении около сорока миль. Некоторые из этих скал торчат из воды или четырехстороннею глыбой, или черепашьею спиной, или, наконец, в виде сахарной головы и достигают, как например, скала Утоне, без малого семисот футов высоты.
   Проходили мимо двух вулканов, находящихся в этой же островной группе. Один из них, в 2556 футов высоты, чернеется скалистою грудой на ближайшем к Токийскому заливу острове Вриес (по-японски Ойо-сима), а другой на Косу-сима, верстах в сорока южнее. Оба вулкана находятся в действии, и над вершинами их вечно клубятся густые облака белого дыма. По ночам их зарева служат для мореходов естественными маяками; но мы проходили днем, и нам не удалось видеть этой, как говорят, довольно красивой картины. Зато очень эффектна была влево от нас высокая и широкая вершина острова Миаки, покрытая вечными снегами. Миаки лежит почти напротив Кокосима, и канал между ними, кажется, не превышает в ширину десяти миль.
  
   12-го марта.
   С шести часов утра встретили в океане сильный ветер, который задул нам в левую щеку от SO. Мы уже рассчитывали иметь дело с форменным штормом, но, к общему удовольствию, после полудня ветер стих. Зато в воздухе стало вдруг холодно, несмотря даже на теплое течение Куро-Сиво, в области коего мы в это время находились. Говорят, что глубина океана в этих местах достигает 4.655 сажень (9 верст и 155 сажень). Даже как-то жутко становится, как подумаешь, какая страшная глубь под тобою...
  
   13-го марта.
   Сегодня, вступив на рассвете в один из бассейнов Внутреннего моря, называемый Идсуди-нада или заливом Оосака, мы бросили якорь в восемь часов утра на рейде Кообе в обширной и безопасной гавани Хиого, которая до 1868 года служила центром всей морской и каботажной торговли Японии. Здесь застали мы наши военные клипера "Наездник", "Джигит" и шхуну "Восток" (Сибирской флотилии), пришедшую сюда чиниться. К девяти часам утра размен салютов и представление адмиралу командиров названных судов с рапортами, а равно и визит немецкого консула, исполняющего заодно и обязанности русского консульского агента, словом, все неизбежные портовые церемонии были окончены, и мы получили возможность съехать на берег.
   Хиого и Кообе лежат рядом на низменном берегу Ниппона, отделяемые один от другого речкой Минато (Минато-гава), через которую перекинут преоригинальный пешеходный мост, построенный на сваях прямоугольными зигзагами, идея которых заимствована у Китая, где она служит символом извивов змеи, а по сродству со змеей также и символом священного дракона. Настилка на мосту досчатая, а легкими перилами служат длинные бамбучины. Вся эта с виду очень затейливая постройка проста, легка и изящна.
   Кообе, в сущности, не более как европейский квартал города Хиого. Он представляет собою небольшой, но очень чистенький городок, разбитый на правильные участки с широкими, превосходно шоссированными улицами, аллеями вдоль тротуаров и очень красивыми домиками, которые, к нашему удивлению, вовсе не носят исключительно индустриального и тем более англо-колониального характера, а напоминают миловидные и несколько капризные дачные постройки. Тем не менее, мы нашли в Кообе много прекрасных и обширных магазинов, между которыми первенствует фирма торгового товарищества "Хиропа". Тут же находятся: банк японского общества "Мицуй", учительский японский институт, телеграфная и железнодорожная станции, почта, здание губернского правления (Хиого-Кен) и здание постоянной выставки местных произведений - базар "Кио-сингван"; вроде токийского "Кванкуба", только в гораздо меньших размерах. Консульские дома по обыкновению заняли лучшие места на набережной. В поперечных улицах стоят две небольшие церкви - англиканская и католическая при коих живут миссионеры. Словом, Кообе процветает и с каждым годом растет больше и больше. Барон Гюбнер, посетивший его в 1872 году, нашел там от двухсот до трехсот жителей, считая в том числе и подвижное временное население, а в 1879 году народная перепись, предпринятая японским правительством, насчитала в Кообе уже 13.295 оседлых обывателей. В Хиого по той же переписи считается 36.896 жителей, что для японского города очень и очень немного.
   Наружное знакомство с Кообе заняло у нас не более получаса времени, и так как в нашем распоряжении оставалось лишь несколько свободных часов для отплытия в дальнейший путь, то и надо было поторопиться осмотром местных достопримечательностей, которые частью сосредоточены в самом Хиого, частью же разбросаны в его ближайших загородных окрестностях. К нам присоединился командир "Наездника", капитан-лейтенант Кологерас, с несколькими из офицеров, успевшими уже за время своей стоянки на здешнем рейде достаточно ознакомиться со всем, что могло представить какой-либо интерес для любознательности путешественников, и таким образом мы получили в лице их прекрасных руководителей нашей экспедиции. Они же добыли нам и "языка" - молодого японца, хорошо объясняющегося по-русски. Заручившись таким важным подспорьем, мы взяли себе надежных курама и покатили целою вереницей в легких дженерикшах осматривать Хиого и его достопримечательности.
   Хиога по-японски значит арсенал. Предполагается, что некогда здесь находилось какое-либо хранилище оружия; исторически же известно только, что в XII веке христианской эры один из героев японской истории Тайра-но-Кийомори переместил сюда (на короткое, впрочем, время) императорскую столицу из Киото, и что тогдашнее название этого места было Хукухара. Это последнее имя сохранилось и до сих пор в названии одной из местных улиц, которая служит центром квартала куртизанок. Я уже упомянул, что до сношений с европейцами Хиога считался первым из трех первоклассных японских портов. С ним соперничали: Симоносеки, на юго-западной оконечности Ниппона при выходе из Внутреннего моря в Корейский пролив, и западный порт Ниигата, на Ниппоне же, в Японском море против острова Садо (или Сандо). Но в настоящее время с открытием нескольких портов для европейской торговли и, в особенности, с освоением Японией коммерческих пароходов, порт Хиого уже утратил прежнее свое значение безусловной первоклассности для всего государства, сохранив его лишь для южных провинций острова Ниппона и для Киото.
   Наши курама прежде всего привезли нас к могиле Тайра-но-Кийомори, находящейся в ограде одной бонзерии. Это местная историческая знаменитость. Надгробный памятник высечен весь из серого гранита и представляет собою башню наподобие буддийской двенадцатиярусной башни со шпилем, воздвигнутую на высоком четырехстороннем цоколе. Высота всего мавзолея около пятнадцати аршин. Он стоит под сенью высоких сосен и обнесен в квадрат массивною каменною оградой, состоящею из ряда четырехгранных столбиков, поставленных на равном друг от друга расстоянии между двумя длинными каменными брусьями, из коих один на каждой стороне положен в основание, на землю, а другой - в венец, на головке столбиков. Перед оградой спереди - пара высоких канделябров, и между ними наполненная белою золой жертвенница, где курятся благовония и тлеют заупокойные курительные свечи. Все это высечено из гранита и стоит на каменных цоколях. Дежурный бонза, вышедший к нам навстречу, предложил мне фотографический снимок мавзолея и маленькую брошюрку на рисовой бумаге, которую потом я отдал перевести на русский язык. В брошюрах изложено вот что:
   Киоймори из рода Тайра был любимцем юного микадо Конойе (иначе Кононие), царствовавшего в XII веке {Вступил на престол в 1142 году, трех лет от роду, и умер в 1155 году, шестнадцатилетним юношей.}. Отец Кийомори, в награду за свою верную службу государю, был пожалован им придворною дамой, которая в ту пору была уже беременна от самого микадо. Обычай жаловать любимцев императорскими фрейлинами существовал в Японии в древние времена. Микадо, жалуя отцу Кийомори свою даму, не скрыл от него ее тайну и поставил даже условием что если у нее родится дочь, то он, микадо, возьмет ее к себе на правах принцессы императорского дома, а если сын, то нареченный отец обязан усыновить его и дать ему фамилию Тайра. Родился мальчик, которому нарекли имя Кийомори. Микадо осыпал его милостями и не оставлял до самой своей смерти, которая последовала когда Киомори уже достиг совершеннолетия. В это время сильно соперничали между собою из-за властной должности первого министра две знаменитые фамилии: Тайра и Минамото. Та и другая представляли собою две боковые ветви царственного рода. Кийомори был честолюбив, хитер и склонен к интриганству; фамилия же Минамото издревле отличалась доблестями и насчитывала в своих рядах не мало знаменитых деятелей на разных поприщах государственной и общественной жизни. Ловкому Кийомори удалось посредством интриг перессорить между собой членов этой фамилии до такой степени что дело дошло у них до междоусобицы, которою Кийомори и воспользовался чтобы захватить себе власть первого министра. Разрозненные Минамото, увидев этот результат, поняли наконец коварный план Кийомори и соединились чтобы напасть на него и низложить с должности. Последний ожидал этого и, зорко следя за своими врагами, успел как раз вовремя накрыть их заговор. Это дало ему, повод истребить почти весь род Минамото: одних он приказал казнить, других заточил на всю жизнь в казематы, третьих отправил в отдаленнейшие ссылки. Но Провидение уже готовило ему будущую кару. Он влюбился в красавицу Токивагосен, вдову своего главного соперника Тамейоши Минамото, которого убил собственною рукой. Вдова сдалась на его горячие мольбы и клятвы под тем лишь условием чтоб он пощадил жизнь трех ее сыновей от покойного мужа, приговоренных им к казни. Кийомори согласился и даже оставил их при матери. Но в последствии, когда любовь его к ней стала остывать, а подозрительность возвращаться, он удалил старшего ее сына, в последствии знаменитого Иоритомо, в отдаленную ссылку, на остров Хируга, а двух младших приказал постричь в монахи и отправил в дальние буддийские монастыри.
   Овладев должностию первого министра, Кийомори удерживал ее за собою при пяти последующих императорах {Го-Сиракава (1155-1158), Нижо (1158-1165), Рокужо (1165-1168), Такакура (1168-1181) и Атоку (1181-1185).} и систематически заместил все государственные должности членами усыновившей его фамилии Тайра: одним роздал сановные места при дворе и в государственном совете, других поставил над государственным ополчением, третьих назначил губернаторами провинций, а всех вообще друзей и сторонников своей фамилии рассадил на прочие подначальные должности при дворе и по администрации. С помощью такой системы, которой неуклонно держался всю свою жизнь, Тайрано-Кийомори сделался наконец всемогущим и даже женил на своей дочери наследника Японского престола, принца Така-кура, сына императора Рокужо, и под конец своей жизни видел на троне собственного внука, четырехлетнего Атоку. Но подозрительность его относительно действительных или только мнимых своих недоброжелателей и приверженцев рода Минамото не засыпала в нем ни на минуту. Шпионство и сыскная часть работали у него неутомимо, причем были в ходу самые жестокие пытки и казни, до сожжения живьем на костре включительно. Террор и непотизм господствовали во всей Японии до такой степени что у современников сложилась даже пословица: в наше де время кто не из Тайра, тот не человек. Бесконечные и часто нелепые капризы Кийомори, его притворство, коварное интриганство, нервная раздражительность и бесконечные жестокости надоели наконец императору Такакура, и даже более того: они надоели самим родичам и приверженцам тирана, не говоря уже о большинстве феодальных князей (даймио), гордость коих беспрестанно оскорблялась его высокомерием, и которые ежечасно должны были ожидать себе всякого зла от его вздорной подозрительности и мимолетного, случайного каприза. Такой порядок вещей тянулся однако же долгие годы, когда наконец, уже на закате жизни Кийомори, вдруг вспыхнуло на севере Ниппона восстание, поднятое старшим из трех сосланных им братьев Минамото, энергичным и даровитым Йоритомо. Придворная знать, кунгайи и даймио, выведенные из последнего терпения, обратились к Йоритомо от имени Го-Сиракава, отрекшегося от престола деда Атоку, с мольбой освободить их от Кийомори. Йоритомо согласился. Тогда оба его брата, насильственно постриженные некогда в монахи, бежали из своих монастырей, и соединясь с Йоритомо, приняли начальство над двумя отрядами восставших дворян и поселян и двинулись с ними к югу. Кийомори выслал против них собранное им ополчение, но оно было разбито в нескольких сражениях и рассеяно. Такая же участь постигла и второй призыв ополченцев, из коих многие перешли даже на сторону братьев Минамото. Видя что Йоритомо уже занял Камакуру и угрожает оттуда непосредственно самой столице, Тайра-но-Киомори насильно забрал с собою старика Го-Сиракава и младенца-императора Атоку и отступил в Хиого, чтобы быть поближе к морю на случай дальнейшего бегства. В это же время он перенес сюда из Киото все государственные регалии и реликвии, казну и все центральное управление. Таким образом Хиого, или тогдашний Хукухара, сделался временною столицей. Мучась бессильною злобой на успехи восстания и страшась личной мести Йоритомо за убитого некогда отца, за поруганную честь матери и за весь род Минамото, обессиленный Кийомори заболел нервною горячкой. Но и умирая, он не смирил своей злобы, и за час до смерти кричал еще: "Не надо мне заупокойных молитв, не надо никаких религиозных церемоний, но принесите, непременно принесите на мою могилу голову Йоритомо!" Эго были его последние слова и единственное оставленное им завещание, которое, однакоже, осталось без исполнения. Тайра-но-Кийомори умер в 1181 году и был погребен в Хиого. Его сородичи воздвигли ему надгробный мавзолей, столь же тяжелый как и сам он был при жизни. По смерти его, Йоритомо освободил Го-Сиракава, и основавшись в Камнкуре, предпринимал несколько счастливых экспедиций против членов и сторонников рода Тайра. В этих военных предприятиях в особенности отличался младший брат его Йосицуне, как даровитый полководец. Благодаря ему, Йоритомо, спокойно оставаясь у себя в Камакуре, мог в течение четырех лет изгнать всех самураев Тайра и истребить их в нескольких сухопутных и морских битвах при Хиого и на Внутреннем море. Впрочем, это было и не особенно трудно, так как самураи Тайра, воспитанные среди придворной роскоши и привыкшие к утонченно изнеженной и распутной жизни, были не особенно стойкими воинами. Император отрок Атоку, вместе со своею матерью (дочь Кийомори), должен был в 1185 году бежать на остров Кьюсю, но переплывая через пролив Симоносеки, нечаянно упал с борта в воду и утонул. Трагический конец жизни и похождений рода Тайра не раз уже служил, да и до сих пор еще служит неисчерпаемою темой для романов, театральных пиес и народных песен, известных под именем "цикла о последней судьбе самураев рода Тайра".
   Истребив таким образом в честном бою всех врагов ода Минамото, Йоритомо возвел на престол Готоба, брата утонувшего Атоку, под регентством старца Го-Сиракава, а сам сделался первым министром и избрал Камакуру постоянною своею резиденцией. Он первый основал в 1186 году, по смерти Го-Сиракава, систему сегунальского управления и принял от микадо Готоба пожалование высоким титулом сегуна (сей-тай сегун). Правление его продолжалось семнадцать лет (с 1185 по 1202 год), и должность его, вместе с титулом, унаследовал по нем старший сын его Юрийе.
   Замечательна также и судьба Йосицуне, младшего брата Йоритомо. Несмотря на то что был ему обязан главною долей своих политических успехов, Йоритомо впоследствии стал завидовать его военным талантам. Он не мог совладать с этим своим нехорошим чувством и, мало-помалу охладевая к брату, начал даже его преследовать. Тогда, перерядившись в костюм странствующего бонзы, Йосицуне тайно бежал из Камакуры на остров Езо (Матс-май), а оттуда переплыл на азиатский материк, в Манчжурию, и никогда уже более не возвратился в страну Восходящего Солнца. По мнению некоторых ученых, не только японских, но и китайских, Йосицуне есть ни кто иной как знаменитый Чингисхан, герой всемирной истории XIII века. По крайней мере, Йосицуне по-китайски произносится как Ченгикэй, и в этом названии ученые видят созвучие с Чингисханом.
  

---

  
   От мавзолея Тайра-но-Кийоморе повезли нас к другому историческому памятнику, - могиле народного героя Ксуноки Масасиге, который погребен в ограде синтоского храма Минатогава-но-миа. Путь к этому храму лежит по длинной прямой улице Тамон-тоори, часть которой идет над срезом почвы по возвышенной насыпи вровень с крышами стоящих внизу домов. Название свое улица эта получила в честь того же Ксуноки Масасиге, который в детстве носил имя Тамон.
   Храм Минатогава-но-миа называется по имени протекающей подле него речки. Я не стану описывать его, так как в общем это все то же, что уже известно читателю из прежних моих описаний. В ограде его мы нашли постоянную ярмарку, в том же роде как под Асаксой в Токио. Как в Асаксе, и здесь тоже показывают коня-альбиноса, только здешний конь молодой и лучше содержится. Он прекрасно защищен, и белая шерсть его для придачи ей большей серебристости слегка подкрашивается синькой. Благочестивым посетителям предоставляется вволю кормить его бобами, которые тут же выставлены порциями на тарелочках, причем дежурный коскеис-конюх из братства "Кануси" предупредительно объясняет, что это - таберо (обед) для коня, - не угодно ли, мол, покормить его ради доброго дела? Охотников на это всегда находится в избытке, и таким образом содержание коня не только ничего не стоит местным жрецам-кануси, но еще приносит им некоторый доходец. Другим подобным же источником дохода служат два маленькие прудика, выложенные камнем и украшенные водяными растениями. В одном из них плавает множество прелестных редкостных рыбок, так называемых "Телескопов", пучеглазых "Вишен", бахромчатых тупоносых "Креолов", "Рубинок", "Золотых" и "Ружеток", а в другом ползают красивые черепашки, для которых на искусственном каменном островке устроено жилище в виде высеченного из камня храмика. Рыбок и черепашек посетители кормят розовыми рисовыми лепешками, покупая их у нарочно приставленного коскеиса. Из художественных произведений замечательны здесь громадные бронзовые и фарфоровые, с синим рисунком, канделябры, украшающие священный двор. Показывают также как редкость большой кусок окаменелого дерева и группу саговых пальм, окруженною каменною решеткой, но какое значение имеет то и другое, мне не удалось добиться.
   Намогильный мавзолей Ксуноки Масасиге и его сына Масацуры приютили под сенью нескольких японских сосен, и он представляет собою высокий четырехсторонний цоколь, на котором воздвигнута круглая колонка. Памятник прикрывается сверху четырехскатною кровлей деревянного навеса; окружают его несколько каменных канделябров, в которых теплятся лампады. Здесь, как и у гробницы Кийомори, нам предложили брошюрку, посвященную памяти героя Ксуноки. Привожу ее содержание:
   Ксуноки Масасиге - крупная личность в истории борьбы императоров с сёгунами. Его отличительные черты - честность, храбрость и верность своему законному государю. В первой половине XIV века (нашей эры), 96-й микадо, по имени Го-Дайго, втайне готовился окончательно уничтожить невыгодную для императоров власть сёгунальнаго управления. Но, к сожалению, замысел его преждевременно открылся тогдашнему сёгуну из рода Ходжио. Так как династия Ходжио вообще отличалась не только грубостью, но и Жестокостью в обращении с предшествовавшими императорами, из коих трое были даже сосланы на дальние острова, то Го-Дайго, опасаясь и для себя такой же участи, поспешил бежать на юг. Там очутился он в совершенно беспомощном положении, не имея на кого опереться, потому что все боялись грозного сёгуна. И вот, однажды увидел он знаменательный сон. Приснилось ему будто в южном саду его киотского дворца выросло большое дерево, под тенью которого играли два мальчика. Видя что микадо так опечален, мальчики с участием сказали ему: "Тебе, государь, негде жить как только под этим деревом". Проснувшись, Го-Дайго стал думать о значении своего сна, и наконец разгадал аллегорический смысл его: если соединить два слова-"дерево" и "юг", то выйдет (по-японски) ксу-ноки. "Значит надо обратиться к кому-нибудь из фамилии Ксуноки", решил микадо, и пошел за советом к местным бонзам. Те сообщили ему что между окрестными жителями действительно есть некто Ксуноки, по имени Масасиге, который еще в молодости сумел укротить одно туземное восстание и получил за то награду от правительства. Микадо пошел к нему, и когда обратился к нему за советом, то Ксуноки Масасиге сказал: "Камакурския войска (то есть войска сёгуна, резиденцией коего была в то время Камакура) действительно отличаются храбростью, так что едва ли даже соединенные силы мирных жителей всей остальной Японии могут иметь против них какой-либо успех. Тем не менее, государь, не отчаивайтесь: пока жив Масасиге, сёгун ничего не поделает, так как мы поведем с ним борьбу не столько кулаком, сколько умом,- ну, а восточные варвары (то есть сёгунальные войска) на счет последнего пока еще слабы". После этого Ксуноки хотел было тотчас же объявить себя сторонником микадо и выпустить воззвание к народу, чтобы все верноподданные стекались под его знамена, но рассудил что сначала лучше обделывать это предприятие без огласки, и занялся укреплением своего замка и набором войск. Деятельность Ксуноки не укрылась от внимания сёгуна. По повелению последнего, тайно высланный отряд войск сделал внезапное нападение на жилище императора и похитил Го-Дайго. После этой удачи, армия сёгуна осадила замок Ксуноки, где у Масасиго была в ту пору собрана только с небольшим тысяча человек защитников. Но недостаток численности Ксуноки восполнил смелостью и находчивостью, которые и до сих пор служат предметом военно-народных рассказов. Еще ранее подступа неприятельских войск, ему удалось облицовать наружные стены замка подвижными деревянными щитами, которые, подобно крышке от шкатулки, могли свободно ходить на нижних петлях, укрепленных во рву, вследствие чего верхние концы их, с помощью рычагов и цепей, получали, смотря по надобности, вертикальное и наклонное в ту и другую сторону положение. Снаружи щиты были окрашены под цвет каменных стен замка, так что издали невозможно было заметить обмана. Когда войска сёгуна, обложив замок, пошли было на приступ и, спустившись в ров, полезли "как муравьи" на стены, защитники, допустив их до известной высоты, вдруг привели рычаги в движение, вследствие чего щиты тотчас же приняли наклонное к неприятелю положение, и атакующие сверглись в ров, а затем щиты моментально пришли в прежний порядок. Осажденные, пользуясь эффектом этой неожиданности, произведшей большое смятение среди нападающих, стали забрасывать их во рву бревнами и камнями и пускали в них множество стрел. Таким образом, приступ был отбит, и неприятель поспешно отступил с большим уроном.
   В другой раз, пользуясь предрассветным туманом, Ксуноки приказал выставить на контр-эскарпе, над гласисом, чучела одетые воинами, после чего осажденные громкими и задорными криками стали вызывать неприятеля к бою. Неприятель, предполагая вылазку, стремительно ударил на чучела, приняв их в тумане за живых людей, и с разбегу очутился во рву, причем задние, не зная еще в чем дело, напирали на передних, толкали их вперед и таким образом вскоре наполнили собою весь ров. Тогда осажденные стали поливать их сверху кипятком и забрасывать бревнами, камнями и пылающими головнями. Неприятель опять потерпел полную неудачу.
   Зная по какой дороге обыкновенно идет к осаждающему подвоз продовольствия, Ксуноки несколько раз тайно высылал на нее небольшие отряды, которые нападали из засады на неприятельские транспорты и отбивали их. Когда противник уже несколько привык к подобным нападениям, Ксуноки нашел что можно извлечь из этого и большую пользу чем простой захват продовольствия. Однажды ночью он снарядил на ту же дорогу более значительный отрад, приказав одной отборной части оного разоружиться и вложить свои сабли в хлебные мешки навьюченные частию на лошадей, частию на спины самих же этих воинов. Как только забрезжилась утренняя заря, люди с мешками направились из назначенного пункта к окопам неприятельского стана, а другая часть их товарищей шумно сделала на них фальшивое нападение из засады и погнала пред собою мнимый транспорт в сторону неприятеля. Сторожевые части сёгунальных войск, думая что это простые погонщики и носильщики, свободно пропустили их за окопы, в тыл своего стана, и тотчас же ударили в гонги боевую тревогу, чтобы дать отпор преследующему отряду. Па передовой линии завязалось дело, в котором вскоре приняли участие и остальные войска сёгуна, дружно напиравшие на отряд Ксуноки. Тем временем мнимые погонщики, оставленные в тылу без внимания, спешно вынули из хлебных мешков свое оружие, развьючили лошадей, обратив их под верх, и пользуясь общею суматохой, пешие и конные дружно ударили на неприятеля с тылу, оглашяя его стан победными кликами. Ошеломленные внезапностью этого нападения и поставленные между двух атак, войска сёгуна поддались общей панике и на этот раз потерпели сильное поражение.
   С помощью подобных маневров, Ксуноки долго держался в осажденном замке, но, наконец, продовольственные запасы его стали истощаться. В виду этого обстоятельства, он пришел к необходимости нанести неприятелю решительный удар, с тем, чтобы победить, или доблестно погибнуть. Однажды, воспользовавшись темною, бурною ночью, он покинул замок с большею частию своих воинов и незаметно пробрался окольными путями в тыл неприятеля. В замке было оставлено лишь несколько преданных ему самураев и ратников, которые на следующий день утром выступили из ворот его торжественною погребальною процессией, неся несколько норимонов с заколоченными гробами, и направились к одному из соседних кладбищ. На неприятельских аванпостах, конечно, тотчас же заметили эту процессию и отправили ко кладбищу небольшой отрядец разузнать в чем дело. Отрядец вступил в ограду, не встретив со стороны погребающих никакого сопротивления, и враги мирно сошлись над свежими могилами. На вопрос офицеров сёгуна, кого это погребают? - удрученные печалью самураи объяснили что геройский вождь их Ксуноки Масасиге со всеми своими военачальниками, убедясь в невозможности дальнейшего сопротивления, так как в осажденном замке наступил уже голод, решили вчера на военном совете распустить в ту же ночь всех своим ратников, а сами покончили с собою посредством гаракири и вот, теперь предаются земле их бренные останки. Сёгунальные офицеры тотчас же принесли эту весть в свой лагерь, где поднялось великое ликование и торжество по случаю мнимого успеха сёгуна. Решено было снять осаду и на утро идти обратно в Камакуру, а пока до похода военачальники устроили войскам большое пиршество с изобильными возлияниями. Весь день и весь вечер, до самой полночи, длилась гульба в сёгунальном стане, пока все не перепились наконец до такой степени что не стояли уже на ногах и заснули как убитые где попало. На этом-то и строился весь расчет Ксуноки. Вскоре после полуночи, тихо и незаметно приблизился он со всеми своими людьми к неприятельскому стану и внезапно ударил на него с двух сторон, оглашая ночную тишину громкими победными кликами. В паническом ужасе, неприятель не мог оказать ему почти никакого сопротивления, так что в эту знаменитую ночь было истреблено более половины сёгунальных войск, а остальные рассеялись. Весть об этом новом успехе страшно поразила сёгуна, остававшегося в Камакуре, тем более что она дошла туда вслед за радостным известием о мнимом гаракири Ксуноки. Но главное значение этой победы заключалось в том что она необыкновенно подняла монархическое чувство во всем населении, и многие даймио, усомнясь в силе сёгуна, открыто перешли на сторону микадо. Один из этих князей даже прямо напал на Камакуру, и притом с таким успехом, что сёгун (Нарийози, 1335-1338), потерявший войска и столицу, с отчаяния сделал себе гаракири. Таким образом, благодаря Ксуноки, борьба кончилась в пользу микадо Го-Дайго, который тотчас же был возвращен из ссылки, где находился по воле сёгуна со времени своего плена.
   Но тут явился вскоре новый похититель власти, некто Асикагн, который провозгласил себя сёгуном и поставил нового микадо, так что в Японии возникло двоецарствие, или, как говорили тогда, "южный и северный (новый) двор". Ксуноки, однако, не терял надежды справиться и с этим противником. Несколько нападений сделанных им на узурпатора были очень удачны, а в последнем из них Асикага был даже разбит на голову и бежал на остров Кюсю. Ксуноки хотел было преследовать его и там, но, к несчастию, недальновидные вельможи окружавшие трон Го-Дайго воспротивились этому намерению, полагая что Асикага уже не опасен, а главное не желая чтобы сам Ксуноки еще более возвысился в глазах микадо своими дальнейшими успехами. Такая своекорыстная политика царедворцев не замедлила принести достойные ее плоды. Оставленный в покое, Асикага употребил все свои средства и энергию на то чтобы взволновать южные острова и, спустя несколько месяцев, высадился на Ниппон в Хиого, во главе многочисленной, прекрасно организованной и сильно вооруженной армии. В виду такой напасти, царедворцам пришлось обратиться к тому же Ксуноки; но этот последний сознавал что теперь борьба для него будет далеко не равная. В лице Асикаги он имел противника не менее энергичного и столь же даровитого как и он сам, но с тем еще преимуществом что за Асикакой стояла теперь громадная армия фанатически преданных ему приверженцев, видевших в успехе его дела свое собственное возвышение и благополучие; ряды же приверженцев Го-Дайго, благодаря политике его царедворцев, значительно поредели. Тем не менее, Ксуноки решился драться. Собрав войска, он подступил с ними к Хиого, с целью дать тут решительное сражение, дабы, в случае удачи, сбросить противника в море. Но тайное предвидение уже заранее говорило ему что дело его проиграно. Предчувствуя что будет убит, Ксуноки накануне битвы призвал к себе своего десятилетнего сына, и прощаясь с ним, объявил что сегодня же отправляет его домой, к матери. Масацура (сын его), заявил желание сражаться и умирать вместе с отцом. Но Ксуноки решительно воспротивился этому, говоря: "Ты еще слишком юн, чтобы воевать. Подожди несколько лет, и из тебя выйдет молодец, я уверен в этом. Теперь же оставляю тебе на память кинжал подаренный мне императором при первом его свидании со мною. Смотри же, милый, когда вырастешь, не жалей себя за своего государя." Обливаясь слезами, простился Масацура с отцом и в сопровождении дядьки отправился в родное поместье к матери.
   Предчувствие не обмануло Ксуноки. На другой день произошла отчаянная битва, в которой он был убит вместе со своим родным братом. Асикага торжествовал, зная что теперь Го-Дайго лишился последней своей опоры.
   Спустя несколько дней известие о смерти отца дошло до Масацуры, и бедный мальчик пришел в такое отчаяние что решился с горя на самоубийство. Умная мать едва могла удержать его от гаракири.
   - Тебя назовут трусом если ты при таких обстоятельствах покончишь с собой, говорила она.- Не сам ли ты рассказывал мне как отец пред последним сражением наставлял тебя каким образом должен ты вести себя после его смерти? Неужели же ты позабыл его завещание?! Нет, мой милый, так нельзя: надо наперед исполнить отцовскую волю!
   Ободренный этими словами матери, Ксуноки Масацура весь предался одной мысли, одному стремлению - быть достойным своего отца. Даже в детских играх со сверстниками он всегда представлял себя полководцем и самою любимою его забавой было упражнение в сабельной рубке, причем Масацура всегда воображал себе будто он отсекает голову узурпатору Асикаге. С четырнадцатилетнего возраста он поступил в военную службу, где имел несколько случаев геройски отличиться, так что на восемнадцатом году от роду уже командовал Императорскими войсками и почитался главною опорой "южнаго двора". К сожалению, малочисленность и равнодушие приверженцев Го-Дайго, равно как и недостаток войск, не давали свободно развернуться его военному таланту и действовать как хотелось. Но согласно отцовскому завету, он до конца остался предан своему законному государю и геройски умер за него в одном сражении, на двадцать втором году жизни. Похоронили его рядом с отцом в Хиого, а спустя несколько сот лет князь Мито, родственник сёгуна Токугавы, поставил над ними мавзолей с надписью: "Верным слугам Ксуноки".
  

* * *

  
   От Минатогава-но-миа повезли нас к третьей местной достопримечательности религиозного характера. Это храм Икута-но-миа, построенный в честь божественной праматери Изанами. Название свое он носит от имени ручейка, текущего поблизости. Ко храму ведет прекрасное шоссе, на котором мы нашли развалины массивного гранитного тори, разрушенного недавним землетрясением. Храм стоит среди небольшой рощи, где роскошно развивались на свободе кипарисы, камелии и великаны-тики, которым насчитывают уже не одно столетие.
   День был ярко-солнечный, совсем весенний, а к одиннадцати часам утра сделалось даже жарко, так что мы с особенным удовольствием вступили под прохладную, вечно зеленую сень священной рощи. Там встретили мы "божьего коня", по обыкновению белого, которого коскеисы выпустили поразмяться на свободе из его "священной" конюшни, находящейся тут же при храме. Добрая кляча сосредоточено дремала, расставив ноги и свесив ленивые уши, словно бы она глубоко погрузилась в какую-то свою лошадиную думу. При нашем приближении "божий конь" не обнаружил ни малейшего беспокойства и даже внимания на нас не обратил, хотя мы были одеты в непривычные для него европейские костюмы, которых и до сих пор еще нередко пугаются японские животные. Около коня прыгал по травке ручной "священный" кролик чернопегой масти; для него нарочно поставлен лод древесными, приподнявшимися от старости корнями низенький столик таберо, а под столиком блюдце с водой для питья. Кролик часто вскакивает на таберо, чтобы полакомиться капустною рассадой, принесенною ему в дар от чьего-то усердия.
   Храм принадлежит синтоско

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 109 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа