Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - В дальних водах и странах, Страница 17

Крестовский Всеволод Владимирович - В дальних водах и странах


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

   Принцы императорского японского дома оказали сегодня очень любезное внимание судам нашей эскадры. Выехав из Токио с утренним девятичасовым поездом, они через час прибыли в Иокогаму и в открытых экипажах проехали во двор военного порта, где у пристани их уже ожидали наши крейсерные катера, устланные коврами и дорогими покрывалами на сиденьях. Императорских принцев было пятеро: Арисугава-но-миа, бывший главнокомандующий императорской армией во время сатцумского восстания в 1877 году, затем президент Генроина (сената), а ныне, в звании фельдмаршала, занимающий должность сайдай-дзина, то есть первого вице-канцлера империи; Хигаси-Фусима-но-миа, генерал-лейтенант, бывший начальник стрелковых и гимнастических школ армии, а ныне главный инспектор этих отделов образования в войсках; Катасиракава-но-мия, подполковник, проведший несколько лет в Германии для военного образования и владеющий немецким языком; Фусими-но-миа, капитан, и Ямасина-но-миа, кадет морского училища. Все они приходятся двоюродными братьями императора, у которого родных братьев нет. Их высочеств сопровождали посланник К. В. Струве, морской министр Еномото, министр иностранных дел Инойе, товарищ министра двора Сути, начальник Иокогамского порта Накаму-та, дежурный адъютант фельдмаршала и драгоман Ицикава, а из русских, кроме посланника, секретарь посольства барон Розен, драгоман Маленда и я.
   В три четверти одиннадцатого часа утра императорские принцы прибыли на фрегат "Князь Пожарский", где были встречены начальствующим эскадрой, контр-адмиралом бароном Штакельбергом, флаг-капитаном А. П. Новосильским и командиром фрегата П. П. Тыртовым. Офицеры, гардемарины, кондукторы и команда судна были выстроены на верхней палубе. Пройдя в нижнюю палубу, где помещается батарея, их высочества пожелали видеть артиллерийское ученье. Тотчас же была устроена тревога, и через 2 1/4 минуты массивные орудия фрегата были уже вполне готовы к бою. Сделано было несколько поворотов батареи под значительными углами для стрельбы в разных направлениях, менялась наводка, показан был прием пальбы залпами, и все это производилось быстро, отчетливо, в полном порядке, как и следовало, впрочем, ожидать от такой молодецкой команды. После кратковременного отдыха в помещении командира судна, принцы отправились на фрегат "Минин". Когда катера отвалили от борта на должное расстояние, на грот-мачте "Князя Пожарского" был поднят японский флаг, а люди, посланные по реям, троекратно прокричали "ура", после чего был отдан салют двадцатью одним выстрелом.
   На "Минине" командир судна, капитан 1-го ранга Назимов 1-й, показал высоким посетителям все внутреннее устройство фрегата, после чего на верхней палубе было произведено крюйт-камерное ученье. Отъезд принцев с фрегата сопровождался отданием тех же почестей, что и на "Князе Пожарском".
   На крейсере "Африка", куда высокие гости прибыли в полдень, их встретил наш флотский оркестр звуками японского национального гимна, и затем командир судна показал на верхней палубе все минные приспособления и объяснил способ выбрасывания посредством сжатого воздуха уайтхедовских мин из особо приспособленных пушек. Взрыв боевой мины, произведенный с парового катера "Саратова", был очень удачен и доставил гостям великолепное зрелище, когда водяной столб поднялся на значительную высоту, в виде гигантского фонтана, и с грохочущим шумом низвергся в волны. На "Африке" барон Штакельберг предложил гостям завтрак, к которому были приглашены и командиры наших судов. После обычных тостов за микадо и Государя Императора, хозяин, предложив тост за своих высоких гостей, высказал, что русские моряки исполнены признательности правительству и народу Японии за все доброе внимание и истинно дружеское гостеприимство, какое русские встречали в этой стране, как в прежние годы, так и в настоящих обстоятельствах. Принц Арисугава в ответ на это выразил, что Япония ценит дружеское расположение к ней России и что поэтому остается только пожелать, чтоб и на будущие времена узы дружбы между этими странами скреплялись ко взаимному благополучию обоих народов.
   В начале третьего часа дня их высочества простились с бароном Штакельбергом и русскими моряками, и наши катера, при обычной в таких случаях церемонии, отвезли их к портовой пристани.
  
   14 февраля.
   В семь часов вечера императорские принцы: Арисугава, Хигаси-Фусими, Катасиракава и Фусими с их супругами обедали у нашего посланника. К столу были приглашены: морской министр Еномото с супругой, супруга министра иностранных дел, г-жа Инойе с дочерью, и г. Сузуки, бывший секретарь японской миссии в Лондоне, говорящий по-английски, а из Русских, кроме членов посольства, барон Штакельберг, Новосильский, командиры судов и я. Обед этот, впрочем, не отличался строго официальным характером, в том смысле что не было предлагаемо никаких официальных тостов. Супруги принцев были одеты в придворные японские костюмы, которых роскошь и яркие цвета очень усиливали эффект красиво сервированного стола. В особенности замечательна их официально придворная прическа: это - высоко приподнятое широкое бандо, уходящее за уши и обрамляющее собою лоб и обе стороны лица. Нечто подобное, но только в уменьшенных размерах, носили дамы в Европе во второй половине пятидесятых годов текущего столетия. У иных из придворных дам эта куафюра заканчивается узлом кос на затылке, у других же варьируется тем что будучи на затылке перехвачена какою-то узорчатою перевязкой, свободно падает на спину распущенными, волнистыми волосами. У Японок вообще волосы можно назвать роскошными, и нельзя сказать чтоб эта пышная прическа была не к лицу придворным дамам. Нижний костюм их состоит из очень широких шальвар шелковой материи пунцового цвета; ступни обеих ног продеваются в особые отверстия плотно охватывающие щиколотки; пышные складки падают с талии до полу, совершенно прикрывая собою всю обувь и даже ее носки, а длинные концы шальвар волочатся сзади по земле, что на взгляд представляет подобие наших юбок со шлейфами; но в общем, стоит ли придворная дама на месте, идет ли плавно переступая невидимыми ножками, вам кажется что она и то и другое делает на коленях,- таков именно эффект этого своеобразного нижнего костюма, который, как говорят, для того и предназначен чтобы производить подобное впечатление. Объяснение в том что придворные дамы удостоенные чести являться пред лицом микадо должны показывать вид будто приближаются к нему на коленях. Это требование стародавнего этикета, существующее без малейших изменений со дня его установления еще в глубокой древности. Таким образом, и самый костюм придворных дам составляет точнейшее воспроизведение киотской моды, пережившей, быть может, целое тысячелетие. Верхний костюм их из драгоценных парчовых материй ярких цветов и очень изящного рисунка кроен в роде короткополого кафтана, по колено, с широкими рукавами известными у нас под именем греческих. Грудь и отчасти шея прикрываются бортами легких шелковых киримонов-сорочек (род халатика), и борты эти очень изящно расшиты тонкими узорами. Широкий и пышный придворный костюм не имеет, за исключением киримона-сорочки, ничего общего с костюмами горожанок, у которых верхние киримоны очень изящно обрисовывают женские формы, и горожанки, надо отдать им справедливость, умеют с большим, хотя и чисто японским "шиком" (простите это выражение.) носить свои платья, которые отнюдь не мешают проявлению природной грации Японок, ни в их походке, ни в манерах; вам кажется только будто они несколько гнутся корпусом наперед, но это не портит рисунка их фигурок, и обусловливается более всего роскошным турнюром из большого и широкого банта, в какой с особенным искусством завязывается сзади на талии их пояс (оби). Должно заметить что туалет женщин высшего сословия не только обозначает их звание и положение в свете, но узорами и вышивками на платьях, а равно и цветом материя должен совпадать со временем года, погодой и флорой различных месяцев. Таково требование национальной моды. В прежние, сравнительно еще весьма недавние годы, этикет требовал чтобы придворные дамы начисто сбривали себе брови и заменяли их двумя короткими и толстыми мазками китайской туши на лбу, пальца на три над глазами; но теперь эта стародавняя мода совершенно оставлена, благодаря чему естественная красота виденных нами принцесс конечно выиграла весьма много. В городском японском костюме присутствовала за обедом одна только гжа Еномото, а в европейских платьях - обе гжи Инойе. В этом отношении, они первые из Японок являются в своей стране нововводительницами европейской моды. Несколько лет тому назад издан был императорский указ повелевавший всем вообще носить европейское платье и за одно уже уничтожавший ремесло женских куаферов, на том де основании что каждая женщина должна сама убирать себе волосы. Гражданские чиновники и вообще служащие на жалованьи от правительства, конечно, должны были безусловно подчиниться этому повелению; но со стороны женщин оно встретило хотя и пассивную, тем не менее упорную и едва ли одолимую оппозицию: они остались верны своему национальному костюму. Единственная уступка европеизму, какая была сделана дамами высшего общества, состояла лишь в том что они решились заменять в некоторых случаях свои сокки и зори французскими туфлями и американскими ботинками; иные даже употребляют теперь парижские перчатки, но и только. Что же до куаферов, то уничтожение их отнюдь не повлияло на изменение характера женской прически: дамы стали только пользоваться для этого услугами женщин-специалисток, которые хотя и не держат куаферных заведений, но ходят из дома в дом по знакомым клиенткам и не имеют пока причин жаловаться на недостаток или убыточность своей практики. Простой народ и большинство горожан точно также не подчинились радикальному указу, и правительство кажется догадалось что действовать в этом случае насильственными мерами не следует, а лучше предоставить разрешение вопроса самому времени. И действительно, говорят что европейский костюм с каждым годом приобретает в городской среде все большее и большее число добровольных сторонников.
   С реформою мужских причесок дело у правительства шло гораздо ладнее, потому что европейская прическа не только несравненно удобнее, но и не требует для себя столько времени и стараний и теперь остаются верны традиционным менго только старики, да поселяне. Тут не помогли делу старины даже и женские протесты в его пользу. Самюэль Мосман рассказывает по этому поводу в своей книге The Land of the Rising Sun (Страна Восходящего Солнца) об одной Японке, муж которой после долгого отсутствия по делам явился к ней в новой прическе; она сначала смеялась, потом стала сердиться и браниться за это нововведение и наконец поклялась бросить мужа если он не вернется к менго. Тот остался непреклонен, и она пошла к своему брату, в надежде вызвать в нем своими жалобами сочувствие к себе и думая что авось-либо хоть ему удастся повлиять на мужа; но увы - и в брате увидела она ту же самую перемену; пошла к старику дяде, и этот подчинился новой моде. Бедняжка бросилась во храм, где принял ее бонза, сохранивший еще по старому обычаю бритую голову, но и он, повздыхав вместе с нею и боясь истории с мужем, убедил беглянку возвратиться домой с миром. Женщины здесь, очевидно, консервативнее мужчин и их костюм, выработанный тысячелетним опытом и климатическими условиями, сам по себе так удобен и так красиво ими носится, что я совершенно понимаю почему они не желают с ним расставаться. Но... как ни как, а вскоре, кажись, придется принести эту жертву международному Молоху европейской "цивилизации", по крайней мере дамам высшего общества. Здесь уже поговаривают будто сама кизаки (микадесса) намерена покончить с традиционною прической и надеть туалет от Ворта, причем будет де возвещено особым указом что впредь ко двору будут допускаться дамы только в европейских костюмах. {Эта мера уже обнародована осенью 1886 гола.} Правительству во что бы то ни стало хочется оевропеить японскую женщину, и это до известной степени понятно если оно видит в женском элементе своей страны один из сильных оплотов тех консервативных начал с которыми само непрестанно борется. С этою целью не только японским посланникам при европейских дворах было приказано взять с собой и своих жен, но и отправлено в Америку из хороших семей несколько молодых девушек, от пятнадцати до восьмилетнего возраста, под верным надзором одной пожилой женщины. По этому поводу был даже издан несколько лет тому назад особый указ, где говорится что недостаток образованности происходит у Японцев от их отчужденности от других народов. "Вследствие этого, говорит микадо, все наши женщины отстали в своем развитии. Воспитание детей идет рука об руку с воспитанием матерей и составляет предмет первой важности. Поэтому я не препятствую нашим посланникам брать с собой жен, дочерей, сестер, которые в чужих землях узнают много полезного и познакомятся с правильною системой воспитания детей. Если вы все займетесь этим вопросом и вооружитесь терпением и постоянством, то нам будет легко двигаться вперед по пути цивилизации, положить основание могуществу и благосостоянию и идти наравне с другими народами. Последуйте нашему желанию, сделайте все возможное и помогите нам достичь корня наших недугов". Указ этот был принят почти всеми японскими женщинами как незаслуженная обида или, по меньшей мере, несправедливость. Если им недостает "развития" в европейском смысле, то уже никак нельзя упрекнуть их в недостатке образованности в смысле японском: каждая из них прекрасно знает светскую литературу и поэзию, справедливым считают они упрек в неумении правильно воспитывать детей, и я думаю что в этом отношении они совершенно правы. Высокопреданные своему супружескому долгу, японские матери давали до сих пор стране сынов исполненных рыцарской чести и честности, людей с высокоразвитым чувством национальности и патриотизма, людей воспитанных в благоговейном почтении к памяти предков, в верности своему слову и долгу и в то же время неприхотливых, простодушных, трудолюбивых. Ну, а что будут давать матери и жены прошедшие курс "развития" в международной школе европейской и американской "цивилизации" - это еще вопрос... До сих пор известно только что Японка, как высшего, так и среднего круга, отлично управляет домом, сама или с помощью двух-трех служанок; живет уединенно, почти никогда не выходит без мужа, разве только к близким своим родным, и, не мудрствуя лукаво, прекрасно ведет воспитание детей. Девушки всех сословий посещают школу и рано приучаются к тишине и порядку, а дома учатся хозяйству, шитью и иным полезным рукоделиям, и ни одна из них до сих пор на судьбу свою не жаловалась. Закон японский считает женщину по происхождению "равною" мужчине и вполне правоспособною; доказательство: восемь Женщин сидели на императорском престоле и самостоятельно правили государством. По закону, жена повинуется мужу во всем что хорошо и справедливо, но не находится у него в подчинении, не раба его. Китайский обычай многоженства хотя и был допущен, но никогда не прививался в Японии, кроме как у даймио (да и то далеко не у всех) и при дворе микадо, где в силу этикета императору полагалось иметь двенадцать побочных жен; но теперь и этого уже нет. Обыкновенный же смертный, в силу установившегося старого обычая, мог незазорно ввести к себе в дом вторую жену в том только случае если первая оказывалась окончательно неплодною, да и это делалось не иначе как с ее собственного согласия. А теперь вдруг в Токио появились дамские журналы, где редакторши кладут в основу своей мифологию и историю своей страны, каждая владеет искусством живописи или музыки, декламации или хореографии, а нередко и всеми вместе. В свое оправдание они ссылаются на историю Японии, которая знает не одну знаменитую женщину; в ней говорится о восьми императрицах прославившихся мудрым и долгим царствованием и о многих микадессах стоявших по характеру отнюдь не ниже своих доблестных супругов. Они указывают на императрицу Цингу (201 г. по Р. Х.), мудрую законодательницу и насадительницу просвещения, которая, снарядив целый флот, переплыла Японское море и сама, во главе отборных войск, покорила Корею; они говорят что нередко и простые Японки отличались храбростию и героизмом в защите своих очагов и крепостей от неприятеля, а между замечательными поэтами прошлого и нового времени выставляют многих японских Сафо известных своим талантом, в особенности знаменитую Ононо-Комач. {Об этой последней поэтессе Эме Эмбер передает, по японским источникам, очень трогательную историю. Это была благорожденная девушка, жившая при дворе в Киото, которая довела страсть к поэзии до высокого героизма. Красавица Ононо-Комач изображается всегда на коленях пред умывальником, над коим смывает написанное ею. Она не знала другой страсти кроме обрабатывания и усовершенствования стиля. Прославляемая за свой талант, но беззащитная против зависти и против злобы фатов которых искательство отвергла, она впала в немилость при дворе и дошла до крайней бедности, до полной нищеты. В течение многих лет в окрестностях Киото встречали бродившую из деревни в деревню одинокую женщину, босую, опиравшуюся на страннический посох, с корзинкой в левой руке, где связка рукописей прикрывала скудное дневное пропитание. Пряли седых волос выбивались из-под широкой соломенной шляпы, защищавшей от солнца худое и морщинистое лицо. Когда несчастная старуха салилась на пороге соседних храмов, дети толпами сбегались к ней, привлекаемые ее кроткою улыбкой и блеском глаз. Она учила их стихам, в которых прославлялось величие природы, и невольно приковывала их внимание к красотам Божьяго мира. Порой подходил к ней с уважением какой-нибудь ученый монах и просил позволения снять копию с того или другого из поэтических произведений, которые бесприютная горемыка носила в корзине. В Японии и по настоящее время свято хранится память об Ононо-Комач, этой необыкновенной женщине, вдохновенной деве, строгой к самой себе и скромной во дни богатства, кроткой, терпеливой и горячо преданной идеалу до преклонной старости и среди самых жестоких испытаний судьбы. Это самая популярная фигура в поэтическом пантеоне древней империи микадо.} Еще менее программы требование конституции и женской эмансипации. Это, без сомнения, первый фрукт заморского "развития" вынесенного ими из пребывания в Америке.
   Однако я слишком уклонился в сторону от нашего обеда, и потому возвращаюсь к первоначальной теме. Наши моряки присутствовали в форменных вицмундирах, при орденах, а на посланнике была надета под фраком лента Восходящего Солнца. Звезда этого ордена, одного из самых красивых, сияла и на груди барона Штакельберга. Принцы были одеты в военные костюмы (французского образца гусарки черного цвета с черным суташем), за исключением принца Арисугава, который присутствовал во фраке. Особое внимание высоких гостей останавливалось на множестве красивых и разнообразных японских фарфоровых блюд, которыми очень эффектно украшены стены столовой залы нашего посольства. Коллекция действительно замечательная и редкая, которую удалось собрать супруге нашего посланника. После обеда, принцессы с особенным удовольствием осматривали замечательную коллекцию древних японских бронз, тоже собранную Марьей Николаевной, о чем я упоминал уже раньше, и одна из них выразилась что эта коллекция единственная во всей Японии по достоинству, разнообразию и количеству собранных в ней экземпляров, а принц Катасиракава заметил при этом что по тем образцам которые доходят в Европу индустриальным путем и наводняют собою магазины Парижа, Лондона и других европейских столиц далеко еще нельзя составить себе полного представления об истинном японском искусстве. В Европу идут почти исключительно новейшие изделия и притом изделия приноровленные к европейскому вкусу и представлению о Японии; истинные же сокровища японского искусства в Европе почти неизвестны, и надо пожить в Японии чтобы научиться понимать и ценить их по достоинству. Замечание совершенно-верное, в чем я успел уже отчасти убедиться и на собственном опыте.
  
   17 февраля.
   Сегодня, в девять часов утра, в присутствии императора Японии, открыта в парке Уэнно выставка произведений японской промышленности, мануфактуры и искусств. Председатель комитета по устройству выставки - принц Катасиракава. День был пасмурный. Часто перепадавший дождь сменялся неприятною изморозью, и это много помешало торжеству открытия. По дороге ко главному входу выставки были расставлены войска в полной парадной форме, для встречи императора и придания торжеству большего блеска. Вместо залы, на одной из площадок был построен большой павильон под парусинным тентом с лиловыми полами и подзорами на подхватах. В этом павильоне были устроены с двух сторон ложи и несколько рядов скамеек для почетной публики и экспонентов. Посередине возвышалась покрытая коврами эстрада и на ней стол и императорское кресло. При торжестве присутствовали весь дипломатический корпус, европейские дамы и наши моряки. Но увы, дамы не могли щегольнуть своими туалетами, так как должны были кутаться от холода и сырости в теплые накидки, шали и шубки, а посинелые мужчины в мундирах и фраках дрожали как в лихорадке, отогревая дыханием закоченевшие пальцы и рискуя на пронзительном сквозном ветре схватить себе жестокую простуду. Хорошо что микадо не замедлил своим прибытием и что самая церемония открытия была не особенно продолжительна. Церемония эта состояла в том что чуть только пронесся сдержанный, шепотливый гул голосов, передававших из уст в уста о прибытии микадо, как вдруг раздались какие-то странные завывающие и свистящие звуки, которые напоминали и громкий вой ветра в трубе, и тонкий скрип несмазанной двери. На лицах большинства Европейцев выразилось полное недоумение - откуда это и что могло бы значить, а один, стоявший рядом с нами, веселый Француз-путешественник выразил даже шутливую догадку: уж не сегунальная ли оппозиция устроила экспромтом кошачий концерт? Но оказалось что это кагура, священная синтоская музыка, состоящая из флейт и флажолетов, коей "небесные звуки", в силу традиционного установления, всегда приветствуют торжественное появление Тенно. {Тенно - божественный. Титул этот придается императору, как первосвященнику древнего культа Ками.} С появлением императора в павильоне, все почтительно встали с мест, обнажив головы, и кагура смолкла. Микадо взошел на эстраду и сел за стол. Тогда на середину золы выступил государственный канцлер Санджио и прочел императорский указ об открытии выставки. На смену ему вышел принц Катасиракава, в полной генеральской форме, и обратясь к микадо, высказал ему приветствие и благодарность от лица Японскаго народа, экспонентов и комиссии за то высокое покровительство национальной промышленности, торговле и искусствам, которое так наглядно выразилось в осуществлении этой первой всеяпонской выставки. После этой речи, принц прочел краткий отчет о выставке, стоимости ее устройства, предварительных работах и пр., и этим актом церемониальная часть торжества была закончена. На газоне раздались звуки военного оркестра, смешавшиеся с шумом только что пущенных фонтанов, - и микадо отправился обозревать выставку в сопровождении членов ее комитета, императорских принцев, министров, дипломатов в залитых золотом мундирах и целой вереницы дам, почетных гостей и экспонентов.
   Выставка занимает обширную площадь, в виде продлинноватаго четырехугольника, на котором, среди цветников и газонов, расположено более тридцати больших и малых павильонов, где сосредоточены по отделам все отрасли японской промышленности, перечислять которые было бы слишком долго и бесполезно, так как не имея в виду посвящать им специальной монографии, мне пришлось бы ограничиться сухою номенклатурой. Скажу только одно что в общем эта выставка поражает европейского наблюдателя совершенно оригинальными чертами японского творческого гения, который вырабатывал и прокладывал совершенно самостоятельные приемы и пути для своего развития. Нет сомнения что это гений в высшей степени практический, утилитарный, но в то же время всегда и во всем изящный. Даже на свои заимствования от Европы он умеет налагать печать японской индивидуальности, перерабатывать и применять их к своим потребностям и вкусам. Это гений весьма переимчивый, но переимчивый по своему, он всегда старается пересоздать, никогда не копирует рабски, и в этом невольно и ярко сказывается черта самостоятельности народного японского характера, обещающая ему широкую и блестящую будущность.
   В центральном каменном здании красивой европейской архитектуры сосредоточены все отделы изящных искусств, к которым отнесены также роскошные произведения фарфоровых и фаланевым фабрик и некоторые лаковые вещи. В отделе живописи выставлено несколько пастелей и масляных работ учеников и учениц школы живописи, исполненных в европейском стиле и европейскими приемами. Между ними есть несколько хорошеньких местных сцен и пейзажей, но в особенности замечателен один портрет японской девушки в полный рост и в натуральную величину, написанный с чисто французским "шиком", смелыми и бойкими мазками, и отличающийся необыкновенно приятным и мягким тоном. Мне кажется что опыты подобного рода обещают со временем дать миру совершенно самостоятельную школу японской живописи на общеустановившихся, так сказать цивилизованных началах этого искусства. Скульптура обещает еще более. До сих пор она шла в Японии совсем в другом направлении чем древнеэллинская, из которой преемственно вытекла современно-европейская. У нас исключительное внимание обращено на формы человеческого тела, и только новейшие скульпторы стали иногда увлекаться отклонениями от традиционного идеала, доводя до изумительного совершенства аксессуары, преимущественно в покровах, где нередко вы встречаете газ, батист, кружева, бархат и шелк, изваянные так что не будь это мрамор, то комиссия жюри на какой-нибудь выставке лионских, валансиенских и прочих мануфактурных изделий, конечно, увенчала бы подобное производство большою золотою медалью. Но направляя свое искусство на воспроизведение форм человеческого тела и его современных покровов, западные и наши скульпторы, за весьма немногими исключениями, оставляют без внимания весь остальной мир животного и растительного царства, да едва ли даже и сумеют воспроизвести его как следует. У Японцев же это дело шло совсем наоборот. В изображении форм человеческого тела, вне известной условности чисто религиозных изваяний, желая придать фигуре и выражению лица более экспрессивности, их старые художники нередко доводили напряженность поз и мускулов до утрировки, так что вместо позы являлись иногда чуть не корчи, вместо улыбки гримаса. Так было у них в скульптурном и резном искусстве, так остается еще и до наших дней для известных ролей в сценической гримировке и отчасти в лубочной и вывесочной живописи, когда она изображает какие-нибудь театральные сцены. Но зато в изображениях рельефом предметов мира животного и растительного, в особенности птиц, амфибий и насекомых, у Японцев нет соперников. Так уж у них сложилось и в таком направлении испокон веку шло и развивалось это искусство, вызываемое потребностями украшения храмов, дворцов, замков, бронзы и фарфора. Но в настоящее время, под влиянием европейских классических образцов, японская скульптура выбирается на новую дорогу. На выставке есть несколько таких работ из гипса и терракоты, которые могли бы украсить собою любой европейский академический салон. В хорош по безукоризненности своей техники и повороту головы один терракотовый бюст молодой Японки. То же самое и в отношении бронзы. В одной из смежных зал находится, например, большая бронзовая группа в две фигуры, изображающая какой-то, к сожалению, не известный мне исторический эпизод: представитель побежденного народа подносит воину-победителю державу (из большого горного хрусталя); действие происходит во время сильной бури, и художнику удалось чрезвычайно Живо изобразить складки одежд, которые треплет порывистый ветер. Выражение лиц и характер поз выдержаны в совершенстве. В подобных образцах скульптуры сказывается заметный шаг вперед: в них сохранилось все, что составляло традиции старой школы, то есть экспрессия и сила, но утрировка уже исчезла, уступая место чувству меры и естественности. Как о курьезном образце миниатюрной резьбы из дерева, следует упомянуть об одной вещице, приобретенной с выставки бароном О. Р. Штакельбергом. Вещица эта представляет собою веточку рисовых колосьев в натуральную величину. Каждое зерно имеет две раскрывающиеся на шарнирах створки, сложит киотиком, в котором помещается особый божок буддийского пантеона. Рассматривать этих божков надо не иначе как в лупу, чтоб увидеть все их подробности и оценить скрупулезность работы и трудолюбие ее исполнителя. Назябшись и проголодавшись, но за то насмотревшись вдоволь на достопримечательности Всеяпонской выставки, добрались мы наконец по грязи и под дождем до наших оставленных в парке дженерикшей и покатили в длинный путь по бесконечным прямым улицам восвояси.
  
   19 февраля.
   День восшествия на престол Государя Императора наша морская семья в Иокогаме отпраздновала молебствием на судах. С утра, в честь нашего праздника, не только русские, но и все иностранные суда расцветились множеством флагов, а ровно в полдень со всех морских и береговых батарей загремели выстрелы торжественного салюта. Все суда окутались пороховым дымом, так что легко можно было вообразить себе морское сражение. Затем была у нас гонка гребных судов, на призы, собранные по подписке офицеров, а вечером на русских военных судах зажглась блестящая иллюминация с применением электрического освещения. Играла музыка, пели хоры матросских песенников, и хотя погода была пасмурная, но на рейде мелькало много фуне с любопытными, преимущественно японскими, пассажирами. В особенности сочувственно отнеслись к нашему празднику офицеры французского военного корвета.
  
   20 февраля.
   Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере, на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с плюмажем, а затем ехал в дженерикше впереди его кареты, и в заключение говорил ему в кирке приветственное слово.
  
   21-го февраля.
   День восшествия на престол Государя Императора наша морская семья в Иокогаме отпраздновала молебствием на судах. С утра, в честь нашего праздника, не только русские, но и все иностранные суда расцветились множеством флагов, а ровно в полдень со всех морских и береговых батарей загремели выстрелы торжественного салюта. Все суда окутались пороховым дымом, так что легко можно было вообразить себе морское сражение. Затем была у нас гонка гребных судов на призы, собранные по подписке офицеров, а вечером на русских военных судах зажглась блестящая иллюминация с применением электрического освещения. Играла музыка, пели хоры матросских песенников, и хотя погода была пасмурная, но на рейде мелькало много фуне с любопытными, преимущественно японскими, пассажирами. И особенно сочувственно отнеслись к нашему празднику офицеры французского военного корвета.
  
   22-го февраля.
   Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да и не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с и плюмажем, и затем ехал в дженерикше впереди его кареты и в заключение говорил ему в кирке приветственные слова.
  
   24-го февраля.
   Большой парад войск в честь короля Калакауа. Присутствовал сам микадо. При этом королю были представлены все чины дипломатического корпуса. Самый парад ничем не отличался от предшедшего, уже описанного мною; все шло как следует, и даже лошади в горной батарее под вторым орудием, по обыкновению, стали бить и разносить фронт. "Кажинный раз на эфтом самом месте!" невольно вспомнились мне при этом слова одного из типичных рассказов И. Ф. Горбунова. Нового было тут разве один дантист Гулик, необыкновенно довольный своей ролью "близкого к королю человека" и своим плюмажем, который, однако, все ж-таки не мог перещеголять "пакольшицкой шляпы" американского консула.
   Король Калавауа, на вид, человек лет тридцати двух или около того, среднего роста и хорошего сложения. Лицо бронзово-смуглое, борода, усы и волосы на голове совершенно черные и курчавые; большие выразительно-добрые глаза, приветливая улыбка; костюм военный, черный мундир с золотыми французскими эполетами, на груди звезда гавайского ордена. В общем, наружность и манеры его производят довольно симпатичное впечатление. Говорят, что беседуя на днях с микадо, он горячо и убедительно доказывал ему необходимость для Японии принятия христианства, коль скоро она уже бесповоротно решилась вступить на путь европейской цивилизации.
  
   27-го февраля.
   Вчера я простился с Токио и с семейством К. В. Струве, от всей души поблагодарив его за то радушное гостеприимство и доброе расположение, которыми пользовался столько времени в доме русского посольства. Вчера приезжали на "Африку" проститься с бароном Штакельбергом и офицерами адмиралы Еномото, Кавамута и Накамута и посланники германский и австрийский, а сегодня с тою же целью посетил нас К. В. Струве с бароном Розеном и А. А. Пеликан, наш иокогамский консул. Завтра утром уходим; да оно, пожалуй, и хорошо, потому что здесь уже третьи сутки идет непрерывный холодный дождь, и зарядил он, кажется, надолго...
  

Нагойе

Уход с Иокогамского рейда. - В океане. - Залив в Овари. - Обедница на крейсере. - В бухте Мия. - Гидротехнические сооружения. - Пристань. - В ожидании дженерикшей, - Город в Нагойе. - Улица Хон-чо. - Кустарно-промышленный характер города. - Яги-бабы. - Английские влияния. - Отель "Прогресс" и его устройство. - Дворик и садик. - Столовая зала. - Визит местных властей. - Тип новых японских чиновников. - Замок Оариджо и его исторические и художественные достопримечательности. - Башня Теней. - Вид с нее на город и окрестности. - Учительский институт и мужская гимназия. - Ткацкая школа для девушек. - Ткацкие и фарфоровые фабрики. - Рисовальщики и процесс разрисовки фарфора. - Киотская и Гоксаевская традиции живописи. - Сигаси-Хонгандзи. - Аачи-Хаку-Бупукан, музей Оварийской провинции. - Обед, данный нам местными властями. - Нагойские гейки. - Концерт на барабанах. - Проводы. - Отплытие из Нагойе и Тоба. - Роковая телеграмма.

  
   28-го февраля.
   В девять часов утра крейсер "Африка", под флагом контр-адмирала барона Штакельберга, снялся с якоря на Иокогамском рейде и пошел в залив Овари, с целью посетить еще не открытые для европейцев японские внутренние порты Нагойе и Тоба, на что адмиралу было дано от японского правительства особое разрешение.
   День серенький, почти безветренный, и погода сырая. Но в начале первого часа дня, когда мы уже миновали маяк Тсуруга-саки, над горами покидаемых берегов несколько прояснело, так что их силуэты открылись перед нами довольно отчетливо и засверкали под лучами незримого для нас солнца. Особенно красиво выступали на этих горах излучистые жилы снега, который лежал только на кряжах и ребрах вершин, оставляя по сторонам темные, буровато-синие пятна падей и расселин. Горы от контраста этих затененных пятен с белыми сверкающими жилами казались нам как бы прозрачными, насквозь светящимися массами горного хрусталя и опала. Классическая Фудзияма на некоторое время тоже показала из-за дымки легкого тумана свою серебряную вершину, подавляя своею высотой и громадностью все остальные горы.
   В семь часов вечера, обогнув в двух милях маяк "Rock иsland", взяли курс на SW 80°, а в половине десятого открылся в 8 1/2 милях от нас маяк Омаи-саки. Было довольно прохладно, но со вступлением в океан вдруг значительно потеплело. Это мы пошли теплым потоком Куро-Сиво, японским Гольфстримом, и наслаждались мягкостью и теплотой воздуха, каких давно уже не испытывали. Ветер был нам попутный. Небо прояснилось. Полная луна серебрила океанские волны и тускло озаряла очертания неровных берегов, тянувшихся справа. Хорошо быть в море в такую погоду. Тихо в воздухе, тихо на водах, тихо на палубе... Команда после вчерашней молитвы, пропетой хором, отпущена на покой. Стекольчатые рамы широкого люка кают-компании приподняты, там, внутри, ярко освещено, и несутся оттуда по морю звуки пианино, пение и говор...
   С рассветом нам предстоит проходить узкий вход в залив Овари, между скалистыми островками и камнями, и так как описи этих внутренних японских берегов еще не существует, то у нас заблаговременно озаботились пригласить двух сведущих лоцманов, японца Сайкиси и американца Флетчера, специально знающих эту местность. Оба они еще в Иокогаме явились на крейсер вместе с переводчиком Нарсэ, молодым человеком, который, не выезжая из Японии, очень порядочно изучил русский язык и письмо, благодаря Токийской школе языкознания. Дед этого молодого человека, при правительстве сегунов, был министром финансов, отец - начальником артиллерии, а сам он теперь только бедный трудящийся юноша, так как при перемене правительства состояние его отца было конфисковано. Впрочем, он ни на что не ропщет, никого не порицает и вполне мирится со своею скромною долей. Американец Флетчер - типичная, коренастая, закаленная в океанских штормах фигура с целою шапкой серебряно-седых кудрей, нависшими бровями и усами, что придает ему некоторое сходство с головой Ермолова32. Рука у него тоже типичная: большая, мускулисто-жилистая, волосатая, твердая рука. Человек этот и вырос и состарился в море. Японец Сайкичи - самый обыкновенный, ходячий тип этих стран - вечно на палубе и вечно с непокрытою головой, в легоньком киримончике, какая бы ни была тут погода, с добрым и вдумчивым взглядом, заботливо устремленным в горизонт моря. Такова на сей раз наша "посторонняя публика", наши случайные, но вполне необходимые спутники.
  
   1-го марта.
   Перед рассветом, в 40 минут шестого открылся маяк Мороко-саки (тоба), вследствие чего взят курс на NW 24°, на мыс Ирокосаки. С переменой курса, засвежевший ветер задул нам в борт, что сразу же вызвало на некоторое время порядочную качку. Посыпались с полок тетрадки, книги, щетки, гребенки, разные вещи; захлопали незапертые двери, закачались фотографии на каютных "переборках", то есть стенках, раздался зычный распорядительный голос старшего офицера, задребезжали туалетные скляночки, графины и стаканы, а в буфете посуда. Но это все явления, давно уже знакомые, ничего особенного в себе не заключающие, кроме того разве, что имеют свойство раньше срока будить офицеров и задавать экстренный "аврал" (общую работу) вестовым, которые тотчас же кидаются водворять в каютах внезапно нарушенный порядок. В половине восьмого, пройдя узкое место входа, мимо нескольких скалистых, кое-где с реденьким лесом и вполне пустынных островков, мы вступили в залив Овари, и качка вдруг прекратилась. Как началась она внезапно, так внезапно и кончилась, безо всякой постепенности.
   К семи часам уже вполне рассвело, но даль была покрыта белесоватою мглою, сквозь которую лишь кое-где, местами, различал глаз, да и то с трудом, неясные очертания каких-то вершин и горных кряжей. Небо сплошь заволоклось одноцветною серою тучей, обещавшею нам долгий и скучный, совсем осенний дождик. Широкий залив был покоен и слегка подернут самою незначительною рябью, среди которой, впереди и несколько влево от нас, резко выделялось из общего серо-стального фона воды особое водное пространство, совершенно гладкое, как стекло, определенно очерченное и матово серебристое. В разных направлениях растекались из него такие же гладкие серебристые жилы. Совсем будто озеро с ручейками. Это, говорят, особые течения в Оварийском заливе.
   Справа, в расстоянии около двух миль, довольно явственно выступал берег, местами бело-песчаный, местами буро-красноватый и лесистый, и серело на нем несколько рыбачьих деревушек. Под этим берегом, в одном направлении с нами, дымил японский пассажирский пароходик. Там и сям, вразброд по всему пространству залива, виделись паруса рыбачьих лодок и мелькали ряды движущихся крестиков и точек: то были стаи диких уток, тянувших в разных направлениях над водой. На первый взгляд вся эта местность и ее природа, благодаря ненастному туману, не обещали ничего привлекательного и казались вполне под стать господствовавшей над нею серенькой осенней погоде.
   День был воскресный: поэтому в десять часов утра подняли молитвенный флаг (красный крест на белом поле) и ударили сбор на молитву. На "Африке" богослужение отправляется без священника перед судовою иконой Спаса Нерукотворного, которая помещается в жилой матросской палубе. Артиллерийский "содержатель" читает по Требнику за дьячка, а несколько офицеров и гардемаринов составляют стройный, хорошо спевшийся хор, и все богослужение ограничивается одною, так называемою, обедницей, при которой присутствуют вся свободная от вахты команда и офицеры в вицмундирной форме. Через полчаса обедница наша кончилась, а двадцать минут спустя, крейсер взял курс в бухту Мия (NOTN) и уменьшил ход до 48 оборотов. С обоих бортов начали бросать лоты, и в одиннадцать часов дали машине самый тихий ход. Между тем команде просвистали "к вину", роздали по чарке и затем спустили ее в жилую палубу обедать. В половине первого, придя в бухту Мия, остановили машину и отдали правый якорь на глубине пяти сажень, при жидко-илистом грунте. Впрочем, лоцман сказывал, что можно было бы свободно пройти вперед еще мили на две, хотя киль и касался бы под конец глубокого слоя жидкого ила; но мы предпочли остановиться на чистой глубине, в шести милях от берега. Весь переход в 223 3/4 мили совершен в 27 часов; шли неполными парами, делая средним числом по девяти узлов {Maximum 9 1/3, minimum ночью 6 узлов.}.
   Едва стали на якорь, как пошел мелкий, частый, холодный дождь. Окрестности окончательно скрылись из виду, и даже ближайшие к нам паруса японских лодок пропали за дождевым пряслом. Но вельбот для адмирала и паровой катер для офицеров были уже спущены. Мы спешно изготовились к съезду на берег и переоделись в статское платье. Вернемся не ранее как послезавтра; поэтому берем с собою белье, сигары, хлеб - из опасения, что последнего может и не найтись в чисто-японском городе; берем и несколько бутылок вина, в предположении, что в Нагойе по части напитков, кроме саки, ничего не имеется; берем, наконец, и адмиральского повара японца Федора, маракующего кое-что по-русски, ибо, хотя японский стол и очень гастрономичен по-своему, но - увы! - не по нашему вкусу. Заботит только одно: каково-то и на чем-то спать придется, так как в японском заурядном обиходе нет ни кроватей, ни кушеток, ни чего-либо иного, пригодного в европейском смысле для сна, вовсе не существует. Впрочем, старый Флетчер уверяет, что мы найдем в Нагойе гостиницу очень удобную, где даже готовят по-европейски. Это очень утешительно: тем не менее, японец Федор все-таки сочтен человеком далеко не лишним в предстоящей нам экспедиции. Город, говорят, славится своим фарфором, фаланью и красивыми женщинами. Посмотрим.
   Паровой катер взял адмиральский вельбот на буксир, и мы отвалили от борта. Старый Флетчер забрался в носовую часть катера, стал во весь рост на банк и, не взглянув даже на компас, безмолвным жестом указал должное направление рулевому. Во все продолжение этого переезда его коренастая, своеобразно-красивая фигура, с расставленными ногами, с сигарой в зубах и время от времени указующим жестом высилась на носу катера.
   Не успели мы отвалить, как досадный дождик припустил еще сильнее. Впереди ничего не видно: поверхность залива, берег и небо, все это слилось в неопределенной массе дождя и тумана. На расстоянии одной мили "Африка" уже стала казаться нам бледным призраком судна, а спустя еще несколько времени и вовсе исчезла. Плавание наше длилось около полутора часов. Подходя к устью реки, увидели две японские шхуны и семнадцать мореходных фуне (вроде джонок), довольно широко расположившихся на рейде, и в то же время с обеих сторон обозначились берега. Левый берег на несколько верст шел совершенно ровной полосой, возвышаясь сажени на три над водною поверхностью; из-за верхней его черты в трех-четырех местах торчало несколько кровель; правильность этой как бы нивелированной черты невольно остановила на себе мое внимание. Флетчер объяснил, что это плотина, сооруженная для защиты низменного побережья от наводнений, и полоса земли, находящаяся за нею, прямо, отвоевана жителями у моря: она употреблена ими под рисовые поля.
   - Японцы, - прибавил он, - не останавливаются ни перед какими трудностями работы, сколь бы ни была она громадна, лишь бы видели в том пользу.
   С правой стороны, начиная от рейда, где стояли фуне, и вплоть до берега шел длинный ряд высоких шестов, и вдоль его виднелась из-под воды искусственно сложенная гряда камней, ограждающая фарватер от наносных мелей. Порт сам по себе, казалось бы, совсем ничтожный, мелкий, неудобный; но какую заботливость о всяком государственном и общественном добре выказывают все эти сооружения! То ли у нас?.. Японцы не оставляют втуне ничего, что может приносить им какую-либо пользу и удобства, и это вы замечаете как принцип, практически проводимый в жизнь везде и во всем, начиная с мелких единоличных нужд поселянина и до государственных потребностей первостепенного значения. Эта-то знаменательная черта и заставляет верить в великую будущность Японии, нужды нет, что теперь ее чуть не до банкротства довели реформы и европейские цивилизаторы. Крепкая народная закваска в конце концов ее выручит.
   Наконец мы подошли к пристани, очень прочно сложенной из дикого камня. Здесь уже разгружался пассажирский пароход, усмотренный во время пути в Оварийском заливе. Каменная набережная окаймляла берег и ковш, устроенный по правую сторону от пристани, выдающейся в виде широкого мола, десятка на три саженей вперед, в устье. Вдоль набережной стоял ряд деревянных, большею частью двухэтажных домиков японского характера. Нижние этажи, как всегда, заняты открытыми снаружи харчевнями, чайными и лавочками с качающимися по ветру деревянными вывесками и большими бумажными фонарями; а в верхних, из-за решетчатых балкончиков, галереек и раздвижных стен виднелись женские головки, с видимым любопытством наблюдавшие неожиданный приезд неведомых им иностранцев. Несколько флагов, испещренных японскими литерами, по обыкновению качались на длинных бамбуковых шестах над кровлями, и несколько пестрых бумажных змеев, тоже по обыкновению, высоко взвивались и плавали в воздухе. При повороте с пристани на набережную, на самом берегу сложен из камня, в виде усеченной четырехсторонней пирамиды, небольшой, но возвышенный фундамент с каменною же лесенкой, и на нем стоит старень

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 164 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа