Главная » Книги

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник, Страница 5

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  - Как?
   - Вы вечно хотите, чтобы вам выкладывали все в подробностях, математически, а есть известные вещи, которые должны подразумеваться, не становясь от этого менее очевидными! И вы просто смеетесь надо мной.
   - Это неправда.
   - Вы меня не любите?
   - Да, и послушайте вот что. Я не имею привычки повторять два раза. Я хочу, чтоб мне верили сейчас же. Я еще никогда никому не говорила того, что сказала вам. Я очень оскорблена, потому что мои слова, вместо того, чтобы быть принятыми, как милость, приняты чрезвычайно легкомысленно и подвергаются каким-то толкованиям. И вы смеете сомневаться в том, что я говорю! Право, вы Бог знает до чего доведете меня.
   Он сконфузился и извинился, мы больше почти не говорили.
   - Вы мне напишете? - спросил он.
   - Нет, этого я не могу, но я позволяю вам написать мне.
   - А-а! Прекрасная любовь, нечего сказать!- воскликнул он.
   - Послушайте,- сказала я серьезно,- не просите слишком многого. Это ведь очень большое снисхождение, если молодая девушка позволяет написать себе. Если вы этого не знали, то примите к сведению. Но сейчас мы должны садиться в вагон, не будем тратить время на пустые споры. Вы мне напишите?
   - Да. И что бы вы ни говорили, я чувствую, что люблю вас, как никогда никого больше не буду любить. Вы любите меня?
   Я сделала утвердительный знак головой.
   - Вы всегда будете любить меня? Тот же знак.
   - Ну, до свидания же,- сказала я.
   - До каких пор?
   - До будущего года.
   - Нет!
   - Ну, прощайте же!
   И не подавая ему руки, я вскочила в вагон, где уже были все наши
   - Вы не пожали мне руку,- сказал А., подходя. Я протянула ему руку.
   - Я вас люблю,- сказал он, очень бледный.
   - До свидания,- говорю я тихонько.
   - Думайте иногда обо мне,- сказал он, бледнея еще больше,- а я только о вас и буду думать!
   - Да... До свидания!
   Поезд тронулся, и в течение нескольких мгновений я еще могла его видеть; он глядел на меня с таким умиленным видом, что мог показаться спокойным; потом он сделал несколько шагов к двери, но так как я была еще видна, он снова остановился, как вкопанный, потом надвинул шляпу на самые глаза, сделал еще шаг вперед; потом мы были уже слишком далеко, чтобы видеть.
   Я была бы в отчаянии, покидая Рим, к которому я так привыкла, если бы около четырех часов, при виде новолуния, мне не блеснула одна идея.
   - Видишь ты этот месяц? - спросила я у Дины.
   - Да,- ответила она.
   - Ну, так этот серп будет прекраснейшей луной через одиннадцать-двенадцать дней.
   - Конечно.
   - Видела ты Колизей при свете луны?
   - Да.
   - А я не видела.
   - Знаю.
   - Но ты, может быть, не знаешь, что я хочу его видеть.
   - Возможно.
   - Да. Отсюда следует, что через десять или двенадцать дней я снова буду в Риме, столько же для бегов, сколько для Колизея.
   - О!
   - Да. Я поеду с тетей. И это будет славно; без тебя, без мамы, а с тетей! Мы будем преспокойно прогуливаться, и я буду очень веселиться.
   - Хорошо,- говорит мама,- так это и будет, я тебе обещаю!
   И она поцеловала меня в обе щеки.

1876 год, май - июнь

  
   Четверг, 4 мая. Настоящий сезон в Ницце начинается в мае. В это время здесь просто до безумия хорошо. Я вышла побродить по саду, при свете еще молодого месяца, пении лягушек и ропоте волн, тихо набегающих и плещущих о прибрежные камни. Божественная тишина и божественная гармония!
   Говорят о чудесах Неаполя; что до меня - я предпочитаю Ниццу. Здесь берег свободно купается в море, а там оно загорожено глупой стеной с перилами, и даже этот жалкий берег застроен лавками, бараками и всякой гадостью.
   "Думайте иногда обо мне, а я только о вас буду думать!"
   Прости ему. Господи, он сам не знал, что говорил. Я ему позволяю писать, а он не пользуется даже этим позволением! Пошлет ли он хоть обещанную маме телеграмму?
   Пятница, 5 мая. Итак, я говорила... что? - Да, что Пьетро ведет себя непростительно по отношению ко мне.
   Я не могу понять эту нерешительность, даже не любя его! Я читала в романах, что часто человек кажется забывчивым и равнодушным именно потому, что любит. Хотела бы я верить романам. Мне скучно и хочется спать, и в этом состоянии мне хочется видеть Пьетро и слышать его рассуждения о любви. Мне хотелось бы видеть во сне, что он тут, мне хотелось бы видеть хороший сон. Действительность опасна.
   Мне скучно, а когда мне скучно, я становлюсь очень нежна. Когда же, наконец, кончится эта жизнь тоски, разочарований, зависти и огорчений!
   Когда же, наконец, буду я жить, как бы мне хотелось! Замужем за человеком очень богатым, с громким именем и симпатичным, потому что я вовсе не так корыстолюбива, как вы думаете. Впрочем, если я и не корыстолюбива, то тоже из эгоизма.
   Это было бы ужасно жить с человеком, которого ненавидишь. Ни богатство, ни положение не могли бы удовлетворить меня. О, Боже мой. Святая Дева Мария, помоги мне!
   6 мая. Знаете, я безумно хотела бы видеть Пьетро. Сегодня вечером я даю праздник, каких уж много лет не видела rue de France. Вы, может быть, знаете, что в Ницце существует обычай встречать май, т. е., вешать венок и фонарь и плясать под ними в хороводе. С тех пор, как Ницца принадлежит Франции, обычай этот постепенно исчезает; во всем городе едва можно увидеть каких-нибудь три-четыре фонаря.
   И вот, я даю им rossigno, я называю это так потому, что Rossigno che vole - самая популярная и самая красивая песня в Ницце.
   Я велю приготовить заранее и повесить посреди улицы громадную махину из ветвей и цветов, украшенную венецианскими фонариками.
   У стены нашего сада Трифону (слуга дедушки) было поручено устроить фейерверк и освещать сцену время от времени бенгальскими огнями. Трифон не чувствует под собой ног от радости. Все это великолепие сопровождается музыкой арфы, флейты и скрипки и поливается вином в изобилии. Добрые женщины пришли пригласить нас на их террасу, потому что я и Ольга смотрели одни, со ступенек деревянной лестницы.
   Мы отправляемся на террасу соседей - я, Ольга, Мари и Дина, потом становимся посреди улицы, созываем танцующих и с успехом стараемся возбудить оживление.
   Я пела и кружилась с остальными к удовольствию добродушных горожан Ниццы, особенно - людей нашего квартала, которые все знают меня и называют "mademoiselle Marie".
   Не будучи в состоянии делать что-нибудь, я стараюсь быть популярной, и это льстит маме. Она не смотрит ни на какие издержки. Особенно понравилось всем, что я пела и сказала несколько слов на их наречии.
   Когда я стояла на лестнице с Ольгой, которая ежеминутно дергала меня за юбки, мне очень хотелось произнести речь, но я благоразумно удержалась,- на этот год... Я смотрела на пляску и слушала крики, совершенно замечтавшись, как это часто бывает со мной. Когда же фейерверк закончился великолепным "солнцем", мы вернулись домой под ропот удовлетворения.
   Воскресенье, 7 мая. Я нахожу известное удовлетворение в разумном презрении ко всему человеческому роду. По крайней мере - не поддаешься иллюзиям. Если Пьетро забыл меня - это кровное оскорбление, и вот еще одно имя на моих табличках ненависти и мщения...
   Нет, таков, каков он есть, род человеческий мне нравится, и я люблю его и составляю часть его, и живу со всеми этими людьми, и от них зависит все мое богатство и все мое счастье.
   Впрочем, все это глупо. Но в этом мире все, что не грустно - глупо, и все, что не глупо - грустно.
   Завтра в три часа я уезжаю в Рим, столько же для того, чтобы развлечься, сколько для того, чтобы презирать А., если он подаст к этому повод.
   Четверг, 11 мая. Я выехала вчера в два часа с тетей.
   Это ужасное доказательство любви, которое я, по-видимому, даю Пьетро.
   Что же! Тем хуже! Если он думает, что я люблю его, если он верит в такую невозможно-громадную вещь - он просто глуп.
   В два часа мы уже в Риме! Я бросаюсь к извозчику, тетя следует за мной и... и... я в Риме! Боже! Какая радость!
   Наши вещи придут только завтра. Чтобы идти смотреть на бега, мы вынуждены довольствоваться нашими дорожными платьями. Впрочем, это было очень мило - мой серый костюм и фетровая шляпа. Я веду тетю на Корсо (что за прелестная вещь опять увидеть Корсо после Ниццы). Я оглушила ее всякими глупостями и объяснениями: мне все казалось, что она ничего не видит.
   А вот и Caccia-Club; мой проход вызывает волнение; монах остается с разинутым ртом, потом снимает шляпу и улыбается до ушей.
   Мы идем на виллу Боргезе, где в настоящее время областной конкурс земледелия. Все очень удивлены, видя меня, появляющейся уже в третий раз. Я очень известна в Риме.
   Я делаю знак Пьетро подойти, он так и сияет и смотрит на меня глазами, говорящими, что он принимает все это всерьез.
   Он заставил нас очень много смеяться, описывая свое пребывание в монастыре. Он согласился, говорит он, отправиться туда всего на четыре дня, а как только он попал туда, его продержали целых семнадцать дней.
   - Зачем же вы лгали, говоря, что были в Террачине?
   - Да мне было стыдно сказать правду!
   - А друзья в клубе знают это?
   - Да. Сначала я говорил, что был в Террачине, потом со мной заговорили о монастыре, и я кончил тем, что все рассказал, и сам смеялся, и все смеялись. Торлониа был в бешенстве.
   - Почему?
   - Да потому что я не сказал ему всего сначала. Потому что я не имел к нему достаточно доверия.
   Затем он рассказал, как - чтобы понравиться отцу - он сделал вид, будто бы нечаянно уронил из кармана четки: чтобы тот вообразил, что он всегда носит их с собой. Я осыпала его насмешками и дерзостями, на которые он отвечал прекрасно, надо ему отдать справедливость.
   Суббота, 13 мая. Я не скрываю ни чувств, ни мыслей своих, и у меня не хватает даже силы вынести свои огорчения с достоинством: я плакала. И в то время, как я пишу, я слышу шорох слез, падающих на бумагу, крупных слез, свободно бегущих без всякой гримасы на лице. Я легла было на спину, чтобы вогнать их назад, но это не удалось.
   Вместо того, чтобы сказать, что заставило меня плакать, я рассказываю, как я плачу! Да и как сказать - почему? Я ни в чем не отдаю себе отчета. Как, говорила я себе, лежа с закинутой головой на диван,- как же это так? Так он забыл? Конечно, потому что он повел самую равнодушную беседу, перемешанную какими-то словами, произнесенными так тихо, что я даже не слыхала их; да наконец еще и повторил, что он любит меня только вблизи, что я - ледяная, что он уедет в Америку, что, видя меня вблизи, он меня любит, а как только я вдали - забывает.
   Я очень сухо попросила его больше не говорить об этом.
   Ах, я не могу писать, и вы сами видите, что я должна чувствовать и как я оскорблена!
   Я не могу писать. И однако что-то мне приказывает. Пока я не расскажу всего, что-то внутри мучит меня.
   Я болтала и преспокойно сидела за чаем до половины одиннадцатого. Тогда пришел Пьетро. С. скоро ушел, и мы остались втроем. Разговор зашел о моем дневнике, т. е. о разбираемых в нем вопросах, и А. попросил меня прочесть ему оттуда что-нибудь относительно Бога и души. Тогда я пошла в переднюю и, ставши на колени перед знаменитой белой шкатулкой, стала искать, а Пьетро держал свечу... Но, отыскивая, я натыкалась на разные интрижные места и зачитывала их, и это продолжалось около получаса.
   Потом, возвратившись в гостиную, он стал рассказывать различные анекдоты из своей жизни, начиная с восемнадцатилетнего возраста.
   Я слушала все, что он рассказывал, с некоторым страхом и некоторой долей ревности.
   Эта полная его зависимость леденит меня: запрети они ему любить меня, он послушается - я уверена.
   Его семья, эти священники, монахи пугают меня. Хотя он и говорил мне об их доброте, но меня охватывает ужас - при мысли об этих безобразиях и этой тирании. Да! Они внушают мне страх, и оба его брата - также, но дело не в этом, я всегда свободна согласиться или отказать.
   Я благодарю Бога за то, что он развязал мне перо; вчера - это была пытка, я ни в чем не могла отдать себе отчета.
   Все, что я слышала сегодня, все заключения, которые я отсюда вывела, и все предыдущее - как-то слишком тяжело для моей головы. И потом, это просто сожаление о том, что он ушел; до завтра - так долго! Я почувствовала желание плакать - от неизвестности, а может быть, и от любви.
   Среда, 17 мая. У меня накопилось много чего сказать, еще со вчерашнего дня, но все стушевывается перед сегодняшним вечером.
   Он опять заговорил со мной о своей любви; я уверяла его, что это бесполезно, потому что мои родители все равно бы никогда не согласились.
   - Они в своем роде правы,- говорил он мечтательно,- я не способен никому дать счастья. Я сказал это матери, я говорил с ней о вас, я сказал: "Она такая религиозная и добрая, а я ни во что не верю, я совершенно негодный человек". Подумайте сами: я пробыл семнадцать дней в монастыре, я молился, размышлял, и - не верю в Бога, и религия для меня не существует; я ни во что не верю.
   Я посмотрела на него испуганными, широко раскрытыми глазами.
   - Нужно верить,- говорю я, взяв его руку,- надо исправиться, надо быть добрым.
   - Это невозможно, никто не может меня любить таким, каков я есть, не правда ли?
   - Гм... гм...
   - Я очень несчастлив. Вы никогда не составите себе понятия о моем положении. Кажется, что я добр со своими, но это только кажется, я их всех ненавижу - отца, братьев, даже мать; я очень несчастлив. А спросят меня, почему? Я не знаю!.. О, эти священники!- воскликнул он, сжимая кулаки и зубы и поднимая к небу лицо, искаженное ненавистью.- Эти попы! О, если бы вы только знали, что это! Он едва пришел в себя.
   - И однако я люблю вас и вас одну. Когда я с вами, я счастлив.
   - А доказательство?
   - Приказывайте.
   - Приезжайте в Ниццу.
   - Вы выводите меня из себя, говоря это. Вы знаете, что я не могу.
   - Почему?
   - Потому что мой отец не хочет мне давать денег, потому что мой отец не хочет, чтоб я ехал в Ниццу.
   - Я понимаю, но если вы ему скажете, зачем вы туда едете?
   - Он не захочет. Я говорил матери, она мне не верит. Они все так привыкли к моему дурному поведению, что больше не верят мне.
   - Надо исправиться, надо приехать в Ниццу.
   - Да ведь вы говорите, что мне будет отказано.
   - Я не сказала, что будет отказано мною.
   - Это было бы слишком,- сказал он, близко глядя на меня,- это было бы... как сон.
   - Но хороший сон, не правда ли?
   - О, да!
   - Так вы спросите у вашего отца?
   - Конечно, да, но он не хочет, чтобы я женился. Нет, для этого надо заставить говорить духовника.
   - Ну что ж, заставьте его говорить.
   - Боже мой! И это вы говорите?
   - Да, вы понимаете, что я не держусь особенно за вас, но я просто хочу дать удовлетворение своей оскорбленной гордости.
   - Я несчастный, проклятый человек в этом мире! Бесполезно, да и невозможно передать все эти сотни фраз. Скажу только, что он повторял сто раз, что любит меня - таким нежным голосом и с такими умоляющими глазами, что я сама приблизилась к нему, и мы говорили как добрые друзья о множестве различных вещей. Я уверяла его, что существует Бог на небе и счастье на земле. Я хотела, чтобы он поверил в Бога, чтобы он увидел его моими глазами и молился ему моим голосом...
   - Ну, так и кончено,- говорю я, отодвигаясь,- прощайте!
   - Я вас люблю.
   - Я вам верю,- говорю я, сжимая обе его руки,- и мне вас жаль!
   - Вы никогда не полюбите меня?
   - Когда вы будете свободны.
   - Когда я умру.
   - Я не могу теперь, потому что я вас жалею и презираю. Вам скажут, чтобы вы не любили меня, и вы послушаетесь.
   - Может быть!
   - Это ужасно!
   - Я вас люблю,- говорил он в сотый раз. Он заплакал и вышел. Я приблизилась к столу, где сидела тетя, и сказала ей по-русски, что монах наговорил мне комплиментов, о которых я расскажу завтра. Он еще раз возвратился, и я простилась с ним.
   - Нет, нет, не прощайтесь.
   - Да, да, да. Прощайте. Я любила вас до этого разговора. [Приписка 1881. Я никогда не любила его; все это было только действие романтически-настроенного воображения, ищущего романа.]
   - Но...- начал он.
   - Прощайте.
   - Так вы больше не поедете верхом в Тиволи завтра?
   - Нет.
   - И вы отказываетесь не из-за усталости?
   - Нет! Усталость только предлог, я больше не хочу вас видеть.
   - Но нет! Это невозможно,- говорил А., держа мои руки.
   - До свиданья!
   - Вы сказали мне, чтобы я переговорил с отцом и приехал в Ниццу? - говорит А. на лестнице перед уходом.
   - Да.
   - Я это сделаю, клянусь вам. И он ушел.
   Три дня тому назад у меня явилась новая идея - что я скоро умру: я кашляю... Третьего дня я сидела в зале, было уже два часа утра; тетя торопила меня идти спать, а я не двигалась, говоря, что это доказательство тому, что я скоро умру.
   - Что ж,- говорит тетя,- при таких условиях я не сомневаюсь, что ты умрешь.
   - И тем лучше для вас: будет меньше расходов, не надо будет столько платить Лаферрьер!
   И в сильном припадке кашля я откинулась на диван, к великому испугу тети, которая выбежала из комнаты, делая вид, что сердится.
   Пятница, 19 мая. Тетя пошла в Ватикан, а я, не имея возможности быть с Пьетро, предпочитаю побыть одна. Он придет к пяти часам; я бы так хотела, чтобы тетя к тому времени еще не возвратилась. Я хотела бы остаться с ним наедине, но так, чтобы это казалось невольным, потому что я не могу больше показывать ему, что я ищу встречи с ним.
   Я только что пела и чувствую боль в груди. И вот вы уже видите, что я позирую как бы в роли мученицы! Как это глупо!
   Я причесана, как Венера Капитолийская, одета в белое, как Беатриче, с четками и перламутровым крестом на шее.
   Что ни говори, а есть в человеке известная потребность в идолопоклонстве, в материальных, физических ощущениях! Бога в простоте Его величия недостаточно. Нужны образа, чтобы глядеть на них, и кресты, чтобы к ним прикладываться.
   Вчера вечером я сосчитала буски своих четок: их шестьдесят, и я шестьдесят раз положила земной поклон, каждый раз прикасаясь лбом к самому полу. У меня наконец захватило дыхание от этого, и мне казалось, что такой поступок приятен Богу. Это, конечно, вздор, однако я имела искреннее желание угодить Ему.
   Придает ли Бог цену этому желанию?
   Ах да, у меня есть Новый Завет... Не находя святой книги, я читаю Дюма. Это далеко не одно и то же!
   Тетя возвратилась в четыре часа, а через двадцать пять минут я очень ловко возбудила в ней желание посмотреть церковь Santa Maria Maggiore. Теперь уже половина пятого. Я глупо сделала: нужен было услать ее в пять часов; а то боюсь, как бы она все-таки не пришла слишком рано.
   Когда доложили о приходе графа А., я была еще одна, потому что тете пришла мысль осмотреть Пантеон, кроме Santa Maria Maggiore. Сердце мое стучало так сильно, что я боялась, как бы этого не было слышно, как говорят в романах.
   Он сел возле меня и хотел взять мою руку, которую я тотчас же высвободила.
   Тогда он сказал, что любит меня. Я отвечала вежливой улыбкой.
   - Тетя сейчас возвратится,- сказала я,- будьте терпеливы.
   - Мне столько надо вам сказать!
   - Правда?
   - Но ваша тетя сейчас возвратится!
   - Ну, так поторопитесь.
   - Это серьезные вещи.
   - Посмотрим.
   - Во-первых, вы дурно сделали, что писали обо мне все эти вещи.
   - Нечего говорить об этом. Я вас предупреждаю, я очень нервна, так что вы лучше сделаете, если будете говорить попроще или уж лучше совсем не говорите.
   - Послушайте, я говорил с матерью, а мать сказала отцу.
   - Ну, и что же?
   - Я хорошо сделал, не правда ли?
   - Это меня не касается, то, что вы сделали, вы сделали для себя.
   - Вы меня не любите?
   - Нет.
   - А я люблю вас, как безумный.
   - Тем хуже для вас,- говорю я, улыбаясь и оставляя в его руках свои руки.
   - Нет, послушайте, будем говорить серьезно; вы никогда не хотите быть серьезной... Я вас люблю! Я говорил с матерью. Будьте моей женой,- говорил он.
   - Наконец-то!- воскликнула я внутренне, но ничего не ответила ему.
   - Ну, что же? - спросил он.
   - Хорошо,- ответила я, улыбаясь.
   - Знаете,- сказал он, ободрившись,- надо будет кого-нибудь посвятить во все это.
   - Как?
   - Да; я сам не могу устроить все это, нужно, чтобы кто-нибудь взял это на себя; какой-нибудь почтенный, серьезный человек - который поговорил бы с отцом, словом, устроил все это. Кто бы, например?
   - Висконти,- говорю я, смеясь.
   - Да,- отвечает он совершенно серьезно.- Я и сам думал о Висконти, это именно тот человек, который нужно. Он так стар, что только и пригоден для роли Меркурия... Только,- сказал он,- я не богат, вовсе не богат. О, я согласился бы стать горбатым, чтобы только обладать миллионами.
   - Вы этим ничего не выиграли бы в моих глазах.
   - О! О! О!
   - Мне кажется, что это, наконец, обидно,- говорю я, поднимаясь с места.
   - Да нет, я не говорю о вас, вы - вы исключение.
   - Ну, так и не говорите мне о деньгах.
   - Боже мой! Какая вы, право... никогда нельзя понять, чего вы хотите... Согласитесь, согласитесь быть моей женой!
   Он хотел поцеловать мою руку, но я подставила ему крест моих четок, который он поцеловал; потом поднял голову.
   - Как вы религиозны,- сказал он, глядя на меня.
   - А вы, вы ни во что не верите?
   - Я, я вас люблю. Любите вы меня?
   - Я не говорю таких вещей.
   - Ну, ради Бога, дайте это как-нибудь понять мне, по крайней мере.
   После минутного колебания я протянула ему руку.
   - Вы согласны?
   - Отчасти,- говорю я, вставая.- Вы знаете, ведь у меня еще есть дедушка и отец, которые будут иметь очень много против католического брака.
   - Ах! Еще это!
   - Да, еще это!
   Он взял меня за руку и посадил рядом с собой, против зеркала. Мы были очень хороши таким образом.
   - Мы поручим это Висконти,- сказал А.
   - Да.
   - Это именно тот человек, который нужен. Но так как мы еще очень молоды для брака, думаете ли вы, что мы будем счастливы?
   - Прежде всего еще нужно мое согласие.
   - Разумеется. Но, предположим, если вы согласитесь, будем ли мы счастливы?
   - Если я соглашусь, могу поклясться своей головой, что не будет никого в мире счастливее вас.
   - Ну, так мы женимся. Будьте моей женой.
   Я улыбнулась.
   - О!- воскликнул он, прыгая по комнате,- как я буду счастлив, как это будет смешно, когда у нас будут дети!
   - Вы с ума сошли!
   - Да, от любви!
   В эту минуту послышались голоса на лестнице: я спокойно села и стала ждать тетю, которая очень скоро вошла.
   У меня точно большая тяжесть отлегла от сердца, я развеселилась, а А. был просто вне себя.
   Я была спокойна, счастлива, но мне хотелось очень много высказать и выслушать.
   За исключением нашего помещения, весь нижний этаж отеля пустой. Вечером мы берем свечу и обходим все громадные покои, еще дышащие прежним величием итальянских дворцов; но тетя была с нами. Я не знала, как быть.
   Мы останавливаемся более чем на полчаса в большой желтой зале, и Пьетро изображает кардинала, своего отца и своих братьев.
   Тетя забавляется тем, что пишет А. разные глупости по-русски.
   - Спишите это,- говорю я, взяв книгу и написав несколько слов на первой странице.
   - Что?
   - Читайте.
   Я написала ему в восьми словах следующее:
   "Уходите в двенадцать часов, поговорю с вами внизу".
   - Поняли? - спрашиваю я, стирая.
   - Да.
   С этой минуты я почувствовала облегчение и была как-то странно возбуждена. А. каждую минуту оборачивался на часы; так что я боялась, как бы не поняли, наконец, причину этого. Как будто можно было отгадать! Только нечистая совесть способна мучить себя этими страхами. В двенадцать часов он встал и простился, крепко сжимая мне руку.
   - Прощайте,- сказала я ему. Глаза наши встретились, и я не сумею описать, как между нами пробежала искра.
   - Итак, тетя, завтра утром мы уезжаем, идите к себе, я вас там запру, а то вы будете мне здесь мешать писать: я скоро лягу.
   - Ты обещаешь?
   - Конечно.
   Я заперла тетю, и, бросив взгляд в зеркало, спустилась по лестнице, куда Пьетро уже раньше проскользнул, как тень.
   - Когда любишь, столько говорится друг другу даже молча! По крайней мере, я вас люблю!- прошептал он.
   Я забавлялась, разыгрывая сцену из романа и невольно думая о Дюма.
   - Я завтра уеду. И нам надо серьезно переговорить, я чуть было не забыла!..
   - Да, просто ничего в голову не идет...
   - Пойдемте,- говорю я, притворяя дверь так, чтобы сквозь щель падал слабый луч света.
   И я села на последней ступени маленькой лесенки, в глубине коридора. Он стал на колени.
   Каждую минуту мне казалось, что кто-то идет, я неподвижно застывала, содрогаясь от каждой капли дождя, ударявшей в стекла.
   - Да это ничего,- говорил мой нетерпеливый обожатель.
   - Вам хорошо говорить! Если кто-нибудь придет, вы будете польщены, а я пропаду!
   Закинув голову, я смотрела на него сквозь ресницы.
   - Я слишком люблю вас, вы можете быть вполне спокойны.
   Я протянула ему руку, услышав эти благородные слова.
   - Разве я не был всегда приличен и почтителен?
   - О, нет, не всегда. Раз вы даже хотели меня обнять.
   - Не говорите об этом, прошу вас. Ведь я так просил вас простить меня. Будьте добрая, простите меня.
   - Я простила вас,- сказала я потихоньку. Мне было так хорошо! Так ли это бывает, думала я, когда любят? Серьезно ли это? Мне все казалось, что он сейчас рассмеется,- так он был сосредоточен и нежен.
   Я опустила глаза перед этим необычайным блеском его глаз.
   - Ну, видите, мы опять не говорили о делах, будем серьезны и поговорим.
   - Да, поговорим.
   - Во-первых, как быть, если вы уезжаете завтра? Не уезжайте, прошу вас, не уезжайте!
   - Это невозможно. Тетя...
   - Она такая добрая! Останьтесь.
   - Она добрая, но она не согласится... И поэтому - прощайте... может быть, навсегда!
   - Нет, нет же, ведь вы согласились быть моей женой.
   - Когда?
   - В конце этого месяца я буду в Ницце. Если вы согласитесь на то, чтобы я удрал, взяв в долг, я поеду завтра же.
   - Нет, я этого не хочу; в таком случае я вас больше не увижу.
   - Но вы не можете помешать мне ехать безумствовать в Ниццу.
   - Нет, нет, нет, я вам это запрещаю!
   - Ну, так надо ждать, чтобы мой отец дал мне денег.
   - Послушайте, я надеюсь, что он будет рассудителен.
   - Да он ничего не имеет против, мать говорила' с ним, но если он не даст мне денег? Вы знаете, как я зависим, как я несчастлив!
   - Потребуйте.
   - Дайте мне совет, вы, рассуждающая как книга, вы, говорящая о душе, о Боге; дайте мне совет!
   - Молитесь Богу,- говорю я, подавая ему мой крест, и готовая рассмеяться, если он примет это в шутку, и соблюсти строгий вид, если он примет это серьезно.
   Он увидел мой невозмутимый вид, приложил крест ко лбу, и опустил голову в молитве.
   - Я помолился,- сказал он.
   - Правда?
   - Правда. Но дальше... Итак, мы поручим это барону Висконти.
   - Хорошо.
   Я говорила "хорошо", а думала: "это мы еще посмотрим".
   - Но это нельзя сделать так скоро,- сказала я.
   - Через два месяца.
   - Вы смеетесь? - спросила я, как будто это было совершенно невозможно.
   - Через шесть.
   - Нет.
   - Через год?
   - Да, через год. Вы подождете?
   - Если нужно, только бы я мог видеть вас каждый день.
   - Приезжайте в Ниццу, потому что через месяц я уезжаю в Россию!
   - Я поеду за вами.
   - Это невозможно.
   - Почему?
   - Мать моя не захочет.
   - Никто не может помешать мне путешествовать.
   - Не говорите глупостей.
   - Но ведь я вас люблю!
   Я нагнулась к нему, чтобы не потерять ни одного его слова.
   - Я всегда буду любить вас,- сказал он.- Будьте моей женой.
   Мы входим в банальности влюбленных, банальности, которые становятся божественными, когда люди действительно полюбили навсегда.
   - Да, право,- говорил он,- это было бы так хорошо, прожить жизнь вместе, у ваших ног... обожая вас... Мы оба будем стары, так стары, что будем нюхать табак, и все-таки всегда будем любить друг друга. Да, да, да... милая!..
   Он не находил других слов, и эти слова, такие обыкновенные, становились в его устах величайшей лаской.
   Он смотрел на меня, сложив руки. Потом мы рассуждали, потом он бросился к моим ногам, крича задыхающимся голосом, что я не могу его любить, как он меня любит, что это невозможно. Потом он захотел, чтобы мы признались друг другу в своем прошлом.
   - Ваше прошлое, милостивый государь, меня не интересует.
   - О! Скажите мне, сколько раз вы любили?
   - Раз.
   - Кого?
   - Человека, которого я не знаю, которого я видела десять или двенадцать раз на улице, который не знает о моем существовании. Мне тогда было двенадцать лет, и я никогда с ним не говорила.
   - Это сказка!
   - Это правда!
   - Но ведь этот роман - фантазия; это невозможно, это тень какая-то!
   - Да, но я чувствую, что не стыжусь этой любви: он стал для меня чем-то вроде божества. Я ни с кем его не сравниваю, не находя для этого никого достойного.
   - Где же он?
   - Да я не знаю. Очень далеко, он женат.
   - Вот безумие!
   И мой чудак Пьетро имел весьма недоверчивый и пренебрежительный вид.
   - Да, это правда. И вот, я люблю вас, но это уже не то.
   - Я вам даю все мое сердце, а вы мне даете только половину своего,- говорил он.
   - Не просите слишком многого и постарайтесь удовлетвориться.
   - Но это ведь не все? Есть еще что-нибудь?
   - Это все.
   - Простите меня, но позвольте мне на этот раз вам не поверить. (Как вам понравится такая испорченность!)
   - Нужно верить правде.
   - Не могу.
   - Ну, тем хуже!- воскликнула я, рассердившись.
   - Это превосходит мое понимание,- сказал он.
   - Это потому, что вы очень испорчены.
   - Может быть.
   - Вы не верите тому, что я еще никогда не позволяла поцеловать себе руку?
   - Простите, но я не верю.
   - Сядьте подле меня,- говорю я,- поговорим, и расскажите мне все.
   И он рассказывает мне все, что ему говорили и что он говорил.
   - Вы не рассердитесь? - говорит он.
   - Я рассержусь только в том случае, если вы что-нибудь скроете от меня.
   - Ну, так вот что! Вы понимаете - наша семья здесь очень известна...
   - Да.
   - А вы иностранцы в Риме.
   - Что же из этого?
   - Ну, так моя мать написала в Париж разным лицам.
   - Это вполне естественно; что же обо мне говорят?
   - Пока ничего. Но, что бы там ни говорили, я буду вечно любить вас.
   - Я не нуждаюсь в снисхождении...
   - Теперь,- говорит он,- затруднение в религии.
   - Да, в религии.
   - О!- протянул он со спокойнейшим видом.- Сделайтесь католичкой.
   Я остановила его очень резко.
   - Хотите, чтобы я переменил религию? - воскликнул А.
   - Нет, если бы вы это сделали, я бы стала вас презирать.
   В действительности я сердилась бы только из-за кардинала.
   - Как я вас люблю! Как вы прекрасны! Как мы будем счастливы!
   Вместо всякого ответа я взяла его голову в свои руки и стала целовать в лоб, в глаза, в волосы. Я сделала это больше для него, чем для себя.
   - Мари! Мари!- закричала тетя наверху.
   - Что такое? - спросила я спокойным голосом, просунув голову в дверь, чтобы казалось, что голос раздается из моей комнаты.
   - Два часа, пора спать...
   - Я сплю.
   - Ты раздета?
   - Да, не мешайте мне писать.
   - Ложись.
   - Да, да.
   Я спустилась и нашла пустое место: несчастный спрятался под лестницу.
   - Теперь,- сказал он, возвращаясь на свое место,- поговорим о будущем. .- Поговорим.
   - Где мы будем жить? Любите вы Рим?
   - Да.
   - Ну, так будем жить в Риме, только отдельно от моей семьи, совсем одни!
   - Еще бы, да мама никогда бы и не позволила мне жить в семье моего мужа.
   - Она была бы совершенно права. И к тому же у моей семьи такие странные принципы! Это была бы пытка. Мы купим маленький д

Другие авторы
  • Сидоров Юрий Ананьевич
  • Герцен Александр Иванович
  • Одоевский Александр Иванович
  • Кошко Аркадий Францевич
  • Красов Василий Иванович
  • Альбов Михаил Нилович
  • Пяст Владимир Алексеевич
  • Галина Глафира Адольфовна
  • Херасков Михаил Матвеевич
  • Дикгоф-Деренталь Александр Аркадьевич
  • Другие произведения
  • Берви-Флеровский Василий Васильевич - Берви-Флеровский В. В.: биографическая справка
  • Шекспир Вильям - Зимняя сказка
  • Мопассан Ги Де - Жизнь
  • Одоевский Владимир Федорович - Мороз Иванович
  • Болотов Андрей Тимофеевич - Жизнь и приключения Андрея Болотова. Описанные самим им для своих потомков
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Дитя поэзии... Стихотворения Михаила Меркли
  • Жихарев Степан Петрович - Записки современника. Дневник студента
  • Станюкович Константин Михайлович - Женитьба Пинегина
  • Кущевский Иван Афанасьевич - Кущевский И. А.: Биобиблиографическая справка
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Экспрессионизм
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 170 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа