Главная » Книги

Корнилович Александр Осипович - Письма, Страница 6

Корнилович Александр Осипович - Письма


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

сти, сала и прочего. К тому же тут по соседству земля гр[афа] Нессельроде1, у которого завод мериносов: можно будет послать туда одного или двух человек для обучения как обходиться с выписными овцами.
   Я вошел в эти подробности, чтоб показать вам, как меня занимает все, касающееся до Суюндука. Вообще прошу вас, не отставайте от начатого дела. Трудясь для блага сирот, вы в то же время содействуете благоденствию того края, превращая степь голую, безлюдную в страну, цветущую населением и промышленностью. Знаю очень, на первых порах принуждены будете делать пожертвования, встречать трудности, но при богатстве и местных выгодах Суюндука пожертвования воротятся скоро; для подкрепления себя в трудностях переноситесь мысленно ко благовремени, когда наступит благословенная пора жатвы. Как сладко вам будет после нескольких лет, слагая с себя звание опекунов, сказать самим себе, что вы исполнили долг свой честно и, приняв сирот, бездомных, бесприютных, дали им кров, воспитание, средства к безбедной жизни. И да не тревожат вас толки людские. Вам, чистым душой, что до пересудов? Пускай твердят, что вы действуете с видами корыстными и под видом пользы малолетних радеете о своей собственной. Вы следуйте неуклонно по начатой стезе и обретете награду в совести, которой доброе свидетельство с избытком утешит вас в несправедливости людской. Ваше же не пропадет и воротится вам, если не сиротами, то Богом, который, воздавая напоившему алчущего стаканом воды, не оставит без возмездия и вашего доброго дела.
   Беспокоит меня очень, Жозефина, твоя болезнь. Боюсь очень, чтоб тебя, не оправившуюся еще от недуга, не расстроила поездка в Одессу. Поспеши меня уведомить, каково ты ее перенесла? С прискорбием также вижу в письме твоем чувство отчаяния, которое, может быть, против собственной воли, проявляется в твоих речах. Принимаю душевное участие в твоем горе и, за невозможностью пособить тебе делом, предлагаю искренний, благой совет. Не унывая, милая, возложи все упование на Бога. Он неисповедимо милостив, особенно к терпящим напасть. Небо наше не всегда будет покрыто тучами, наступят когда-нибудь и ясные дни. В ожидании сих будем терпеливо нести нашу участь, благословив руку, нас наказующую. Между тем пиши ко мне чаще. Переписка со мною послужит тебе рассеянием, мне отрадой. Я не принадлежу к числу счастливцев, которые взирают равнодушно на удары рока. Бывают минуты, где мне нужно утешение, а что утешит меня лучше твоих писем? Притом это занятие будет для тебя самой приятно. Сужу по себе. Всякий раз, приступая к беседе с тобою, переношусь мыслию среди вас, душе как-то легче, изъясняешься свободнее, слова сами ложатся под перо. Теперь же исчезла между нами и тень принужденности. Можем свободно предаваться внушениям связывающей нас дружбы. Не скупись на домашние известия: все, что до вас касается, так же близко ко мне, как и к вам, все, самое ничтожное, имеет для меня свою занимательность. Прощай, мой друг! Поцелуй за меня Устиньку. Письмо это получится у вас может быть 28-го сего месяца. Поздравь, поцелуй за меня Августина. Как мы были счастливы в этот день лет семь назад!

4 августа 1832 г.

Твой всею душою Александр.

  

Письмо Корнилович Р. И., 5 августа 1832 г.

39. Розалии Ивановне Корнилович

   Дорогая матушка! Прилагаю к письму сестре несколько слов тебе, зная, что тебе всегда приятно читать мои строки. Меня очень порадовало намерение Августина удовлетворить брата Михаила вполне. При этом повторяю мою просьбу - прости, что я утруждал тебя его делами, но я так поступил не по причине недовольства или недоверия к Августину и Жозефине, а лишь исходя из того, что твои советы могут оказать большее влияние.
   Меня очень тревожит известие о болезни Жозефины. Воображаю, сколько забот и беспокойства причинил тебе этот случай. Боюсь, что задуманная ею поездка в Одессу не причинила бы ей еще более вреда, а потому прошу, чтобы сейчас же после возвращения она сообщила мне о своем здоровье.
   Михаил писал мне 22-го прошлого месяца. Он не перестает доказывать мне свою дружбу и даже балует меня: прислал, например, мне несколько банок варенья, чаю и книг. Я неоднократно просил его не тратиться на меня, я уверял его, что ни в чем не нуждаюсь, но он мне не верит и не слушается.
   Я, слава Богу, здоров, спокоен и, будучи занят с утра до вечера, не замечаю, как проходит время. Всевышний и Начальство более ко мне милостивы, нежели я того заслуживаю. Приписывая это все твоим молитвам, искренне тебя за них благодарю. Прося о благословении, с преданным сердцем остаюсь верный сын

5 Августа 1832 г.

Александр.

  

Письмо Корниловичу М. О., 5 августа 1832 г.

40. Михаилу Осиповичу Корниловичу

  
   Спасибо тебе, друг мой, за твое письмо от 22-го прош[лого] мес[яца]. Почти в то же время я получил другое от Жозефины, которое для успокоения тебе приобщаю в подлиннике с просьбой, однако, ж, возвратить по прочтении. Увидишь из него, как дружески, откровенно, без преувеличений, она описывает свое положение, и сознаешься, надеюсь, в несправедливости твоего мнения об Августине. Без места, жалованья и пенсиона, под судом, занятый воспитанием детей своих и покойного Степана Ивановича, он, согласись, не мог в точности исполнить своих к тебе обязанностей, но едва получил надежду, что дела его поправятся, решил продать свое имущество для удовлетворения тебя.
   Недели две назад я получил Грамматику Греча и прочел ее с большим удовольствием и пользой. Спасибо, право, Гречу. Изданием своей Грамматики он оказал большую услугу любителям русского языка. Немногие наши писатели, даже из первостепенных, скажут тебе всегда, почему они пишут так, а не иначе. Большая часть следует навыку и употреблению, потому что правила, преподанные нам в школах, вообще недостаточны, часто же противоречат чистоте языка. Все русские грамматики доселе были сколками ломоносовской1, сочинения отличного, как первого в своем роде, но по сему самому весьма несовершенного. Великая заслуга Греча, что он первый освободил себя от этого рабского подражания и, вникнув в свойство языка, почерпнул из него правила новые, более соответственные нынешнему его состоянию. Не утверждаю, что он разгадал все трудности, объяснил все сомнения, но скажу, не обмануясь, что наши преемники, кои будут учиться русскому языку по Гречевой книге, будут писать если не лучше, то по крайней мере правильнее нас.
   Вместе с грамматикой доставили мне варенье, а потом и чаю. Ошибаешься, друг мой, ожидая за них благодарности. Я чувствителен к твоей памяти, к видимому желанию облегчить мою судьбу, но если можно было гневаться за изъявление любви и посердиться, я попенял бы тебя за то, что не обращаешь внимания на мои просьбы и хочешь против воли принудить меня к притворству. Кто тебе сказал, что я охотник до сластей? По мне пища чем проще, тем лучше. Да и должен по необходимости от них воздерживаться, потому что без того часто хвораю желудком и подвержен зубной болезни. Стоит же ли для ничтожного удовольствия проглотить в день одну, много две чайных ложки сладкого, кидать каких-либо пятьдесят рублей? И случись мне нужда действительная, станет ли у меня после таких издержек духу обратиться к тебе, живущему из одного жалованья? Поневоле на все твои вопросы буду говорить, что у меня всего вдоволь. Скажешь, это напрасно, ты-де с радостью исполняешь все мои требования. Все знаю, всему верю, милый друг. Но, любезный, и у меня, хотя каторжного, не вымерло еще все чувство чести и стыда. Да и вообще этакие прихоти мне неприличны. Что за баловство? Помысли, где я, что я? До того ли мне, чтоб себя нежить?
   Не напугал ли я тебя последним своим письмом? Я был тогда очень плох: хворал и телом и духом, сам не понимал, что писал. Теперь, благодаря Богу, оправился, укрепился и хочу приступить к переводу Тита Ливия. Труд огромный, семнадцать томов в осьмушку; работы прилежной года на два по крайней мере. Впрочем, это не страшно! Дал бы Господь здоровья, а постоянства, надеюсь, у меня станет. Пугает меня трудность дела. Мне бы хотелось перевести на славу, чтобы сам Тит Ливий, если б мог проснуться, был доволен моим трудом. В переводе же великих писателей мало того, чтоб передать верно смысл подлинника, надлежит сохранить и все оттенки их слога: в Таците сжатость и силу, в Тите Ливие блеск, плавность, полноту. Французский переводчик из одного латинского предложения составляет по два, по три. Мне кажется, это в таком только случае дозволено, когда язык не терпит длинных периодов. Наш же допускает все таковые изложения речи: дело в умении владеть им, а это искусство не легкое. Впрочем, если по слабости, общей авторам, и я грешен самолюбием, то самолюбие мое не выходит из пределов благоразумия. Буду стараться сделать труд свой сколь возможно совершенным: удастся - хорошо, нет - без всякой жалости первый наложу на него истребительную руку. Между тем он приятно меня займет, усовершит в языке и упользует мне нравственно. Примеры мужей великих, рассказанные таким писателем, каков Тит Ливий, крепят и возвышают душу; зарождается желание им подражать, и хотя чувствуешь, сравнивая себя с ними, собственное бессилие, но самое стремление уже хоть сколько-нибудь к ним приблизиться выводит душу из бездействия, к которому так располагает мое настоящее положение.
   Прощай, мой милый! Успешно ли идут твои работы? Ни слова не говорю теперь о краткости твоих писем, потому что ты занят, но наступит осень, время отдыха, и тогда, надеюсь, вспомнишь пословицу: долг платежом красен, и на мои длинные послания будешь отвечать таковыми же.

5 августа 1832 г.

Твой всем сердцем Александр.

Письмо Корниловичу М. О., 28 августа 1832 г.

41. Михаилу Осиповичу Корнилович

  
   Любезный Михайла! Отвечая сестрам, пользуюсь случаем промолвить и к тебе несколько слов. Жозефина на обратном пути из Одессы, куда отвозила дочерей, заезжала с Устинькой к Радзиевской. Пробыла у нее неделю, наконец, перед тем, как разъехаться, все вместе ко мне писали. Сестры отправились к себе домой, Радзиевский отвез в Одессу сына с намерением проехать оттуда в Измаил. Жозефина, бедненькая, не может оправиться, все хворает.
   Я, любезный, занимался этот месяц математикой. Странное дело! С самого малолетства твердили мне о важности математики как науки, и никогда я не чувствовал к ней охоты, думаю, потому, что меня учили ей слишком отвлеченно, без приложений, а у меня ум такого свойства, что прилепляется лишь к тому, в чем видит пользу положительную. Потом, в десять лет службы никогда не удавалось мне употребить в дело своих математических познаний, так что я почти все забыл, особенно высшие вычисления, о которых и прежде имел весьма слабое понятие. Зато теперь, узнав действительно пользу науки, воспользовался досугом, чтоб пройти криволинейную геометрию и высшую алгебру, и очень доволен, ибо без них нельзя знать основательно механики, физики и вообще прикладной математики. Подумаешь, как науки возносят человека! Какое неизмеримое пространство между готтентотом1, умеющим счесть пальцы на руках, и образованным европейцем, который, так сказать, выведал тайны Божества и угадал законы, по коим Вышний двигает миры! Какой неизмеримый переход от дымной юрты лапландца до Микель-Анджелова собора в Риме2! И заметь, это еще не конец, ибо кто определит границы, куда досягнет ум человека? Между тем этот же самый человек, который сягает под небо и за небо, случись ему попасть под течение сквозного воздуха или проглотить неудобоваримый кусок, становится самым жалким, самым ничтожным существом. Еще непонятнее духовная наша природа. Станет ли слов высказать все высокое, прекрасное, благородное и в то же время все низкое, пошлое, гнусное, которое гнездится в душе человека в различных обстоятельствах жизни? Люди тешат себя громким именем властителей судьбы. Хороша власть, которую должно оспаривать ежеминутно, где самые сильные те только, кои менее других изнемогают в борьбе! Когда видишь какого-нибудь Сенеку3, Тацита, мужей, сочинения коих дышат самою высокою нравственностию, которых вся жизнь была стремлением являть на деле проповеданные ими правила, когда, говорю, видишь этих мужей добра, одного, - оправдывающим злодеяния Нероновы4, другого, как сам сознается, - исполнителем кровавых велений Домициана5, и потом взглянешь на себя, невольно воскликнешь с Апостолом Павлом: бедный я человек! Сенека не боялся смерти, бесстрастно выслушал повеление лишить себя жизни и перед самой кончиной, уже по открытии себе жил, исходя кровью, диктовал рабу мысли об участи праведного за гробом, изумившие современников красноречием, но и он увлекся потоком. После таких примеров с каким смирением, вознесши очи к небу, повторяешь: и не введи меня во искушение, но избави от лукавого.
   Кончив математику, весь посвящаю себя Титу Ливию. Бывши в Москве, друг мой, я никогда не входил в Успенский собор6 без какого-то священного ужаса. Этот ряд Венценосцев, в течение трех веков слушавших тут же звуки, в то время раздававшиеся в моих ушах; эти нетленные тела сродников Петра, Ионы, страдальца Филиппа7, кои столь чудно соединяли в себе святость жизни с доблестями мужей государственных, наконец, самые стены, свидетели толиких переворотов, бессилия и могущества, уничижения и славы отечественной, - все говорило душе, наполняло ее каким-то глубоким благоговением. С чувством, несколько на это похожим, хотя более слабым, разумеется, приступаю к предстоящей мне работе. И не почтешь это преувеличением, если помыслишь, что 18 веков восхищались Титом Ливием, что флорентинцы, воюемые Альфонсом, королем Наваррским8, купили мир рукописью Тита Ливия; наконец, когда вспомнишь слова Генриха IV, говаривавшего, что уступил бы по области за каждые 10 книг его истории, до нас не дошедших. Он написал их 100, сохранилось только 35, и те неполные. Посуди после того, какую ответственность берет на себя перед тенью великого писателя его переводчик, и поверишь искренности моего страха исказить такой подлинник. Впрочем, обещаю себе от сего труда много удовольствия. Более же всего меня радует, что начинаю оный при самых благоприятных знамениях: так же свеж, бодр, спокоен, как бывало; болезнь моя, благодарение Богу, совершенно прекратилась. Как справедливо, что узнаем цену вещам тогда только, когда их лишаемся! Восемь месяцев я не покидал лекарств, чувствовал минутные облегчения, словно для того, чтоб перевести дух и, скрепив сердце, опять нести бремя. Телом страдал немного, но что было с душой, то одному Богу ведомо: скажу одно, что если б этак продолжилось, то сам бы себя возненавидел. Теперь, благодарение Господу, все это миновалось.
   Успешно ли идет твоя работа? Я чай, дожди тебе большая помеха; куда как невесела съемка в этакую непогодь.
   Прости, друг мой! Взгляни на число, в которое пишу к тебе. Дант, помнится, сказал, что изо всех горестей самая тяжкая - воспоминание о днях счастливых в часы напасти. Если это справедливо, то согласись, что и во мне есть несколько так называемой твердости. Нынешний день был бесспорно для меня один из самых счастливых в жизни, и я не только мыслю о нем, но и тебе привожу его на память. Как мы весело провели его вместе перед сим за семь лет!

28 Августа 1832 г.

Твой всею душою Александр.

  

Письмо Корнилович Ж. О., 29 августа 1832 г.

43. Жозефине Осиповне Корнилович

  
   Много обрадовало меня, друг мой, письмо твое от 28-го пр[ошлого] м[есяца]. Я чрезвычайно боялся, чтоб поездка в Одессу не расстроила тебя, еще не оправившуюся от болезни, и от искреннего сердца благодарил Бога, что сохранил тебя в пути. Радуюсь душевно помещению твоих малюток в институт. Я чай, то-то, сердечные, плакали! Сообщай мне известия, какие будешь получать об их успехах.
   В последнем письме я советовал вам, друзья мои, отправить мальчика в ученье в Крымскую винную компанию. Подумав о сем, полагаю, гораздо будет лучше, если выпишите одно или два семейства виноделов с берегов Рейна, Неккера или поблизости, из Венгрии. Помнится, лет 10 назад вышел указ, в котором изложены основания, на коих частные лица могут выписывать колонистов1. Справьтесь об этом и потом обратитесь с просьбой к губернатору: правительство, столь заботливо пекущееся о распространении в государстве промышленности, облегчит вам, без сомнения, способы к тому, чтоб иметь людей, сведущих в деле. Одного боюсь, что доходов Суюндука не станет на издержки, сопряженные с сим предприятием. Кроме издержек путевых и жалованья мастерам, надобно будет построить им домы, отпустить бесплатно семян на обзаведение, может быть, содержать их в селении первые шесть месяцев. В таком случае, отложив мысль об овцеводстве, употребите на это взятые из казны под залог Суюндука деньги: одну часть обратите на поселение виноделов, другую на постройку зданий и заготовление прессов и посуды, потребных при выделывании вина; когда же устроите вино, тогда можно будет промыслить и об овцах.
   Поблизости Суюндука нет лесу; да и в Подолии он дорог. Выпишите лес из Измаила и войдите для сего в переписку с Островским, зятем Радзиевских. В Измаиле лес должен быть дешев, ибо туда пригоняют его во множестве из Молдавии, да и доставка морем в Акерман не обойдется вам дорого, особенно если между сими двумя городами установлено постоянное береговое плавание. Выгода же от всех пожертвований явная. Семнадцать тысяч кустов винограда, посаженных вами, дадут в год от 3 до 4 ведер вина. В мое время простое вино продавалось в Бессарабии по 60 копеек ведро, хорошее по 5 рублей. Положим, что содержание винодела станет вам по большей мере 2000 рублей в год, то и в таком случае барыш чрезвычайный.
   Не пренебрегайте также просьбой моей о роще ореховых и особенно тутовых дерев. Вспомните, что при покойном батюшке мы получали от двух таковых дерев 10 фунтов шелку. Что же принесет усаженная ими десятина? Главное только, чтоб рассадку сделать вовремя и умеючи, не слишком часто сажав отпрыски один подле другого, дабы дать им разрастись. Посоветуйтесь о том с сведущим садовником и поручите дело надзору человека расторопного. И советую не медлить. Буде можно, займитесь этим нынешней же осенью или не позже будущей весны. Так, года через четыре, с помощию Божией, можно будет начать шелководство, и вы первые введете в Бессарабии эту отрасль промышленности. Труда тут мало, а выгод много: в Москве пуд шелку продается от 45 до 60 рублей, следовательно, на месте можно будет взять от 35 до 40 рублей.
   Августин Иванович при мне завел было пчел: уведомь меня, принялось ли это? Сколько у вас ульев, сколько получается воску?
   Смешно вам покажется, что я так распоряжаюсь в деле, которое вам гораздо известнее моего. Но, друзья мои! это происходит от участия, какое принимаю во всем, что до вас касается. Притом, могу ли быть равнодушным к Суюндуку? При мне он составлял голую степь; мы с Августином Ивановичем укрывались от дождя под холщевым шатром, чтоб не голодать, принуждены были посылать людей для стреляния дичи. Как же мне не радоваться, что сия страна впервые оживает и что эту жизнь, эту деятельность даете ей вы! Одного опасаюсь, чтоб Августина Ивановича не смущали внушения людские. При мне и посторонние, и свои, и ты сама твердили ему, что он тратится понапрасну, в обиду собственной семьи. Друг мой! ты, думаю, не сомневаешься в моей любви к тебе и твоему семейству. Если веришь ей, то верь также, что я не одобрил бы сделанных вами издержек, не поощрял бы вас к новым, буде только имеете к ним способы, если б не убежден был, что ваше воротится вам, и с процентами, как не получите ни в каком банке, с сладостным, утешительным уверением, что вы с своей стороны употребили все на упрочение блага сирот, вверенных вашей опеке. Впрочем, полагаю, вы сами убеждены теперь в истине моих слов. Я не знаю, сколько вы положили на Суюндук и что от него получаете. При мне эти шесть тысяч десятин приносили тысячу рублей, теперь, не сомневаюсь, они дают вам по крайней мере тридцать процентов с употребленного на них капитала; если б же вы имели средства употребить более, то уже теперь приносили бы 60, а может быть, и 100 на 100, ибо эти предприятия такого рода, что чем более на них жертвуешь, тем они корыстнее.
   Послушай, Жозефина! У меня к тебе есть просьба. Живет ли Станька, сын Ваньки? Я чай, мальчику теперь десять лет. Попроси матушку, чтобы она приняла на себя труд отдать его какому-либо поблизости вас сельскому священнику, с условием выучить его русской грамоте, то есть чтению, письму и первым четырем правилам арифметики. Брат его Гриша обучался у доминикан; можно бы отдать туда и Станьку, если только там учат по-русски, ибо это для меня главное. Я имею на этого мальчика большие виды; хочется, если Господь поможет, в признательность за службу старого Ивана, создать из его сына человека порядочного. Скажу тебе о том более со временем, теперь же, уведомь меня, каков он? Обещает ли хорошие способности?
   Душевное спасибо Устиньке за ее память. Брат писал ко мне, что ее муж искал полицмейстерского поста в Могилеве: уведомь меня, каков будет успех его стараний. Августин Иванович! нынешний день, лет семь назад, я с бокалом шампанского в руках поздравлял тебя с именинами. С тою же любовью, с тою же искренностию желаю тебе всего доброго.
   Тебя, Жозефина, прошу Христом Богом, перестань хворать: ты такая слабая, хилая, и я чрезвычайно за тебя боюсь. Береги себя, мой друг, для семьи своей, для меня, для всех нас. О моем здоровье не беспокойся. Моя болезнь более скучная, чем опасная, но и то, благодаря Бога, миновалась. Целую всех вас сердечно.

29 Августа 1832 г.

Ваш всею душою Александр.

  
   Еще два слова: виноделам, которых выпишите, поставьте в обязанность привести с собою лоз, разумеется, за плату. Так усовершите породу туземного винограда.
  

Письмо Корниловичу М. О., 26 сентября 1832 г.

44. Михаилу Осиповичу Корниловичу

   Что с тобою сталось, любезный Михайла? Миновался Август, Сентябрь на исходе, а от тебя ни словечка. Ты так занялся службой, что не даешь себе времени помыслить о друзьях. Или, от чего Боже сохрани, не занемог ли? Признаюсь, молчание твое чрезвычайно меня беспокоит. Ты всегда был такой хилый, теперь же, в эти дожди, постоянно на воздухе, что мудреного слечь в постель?
   Писала мне Жозефина от 20 Августа; не сообщаю тебе содержания письма, ибо узнаю от нее, что она в тот же день отвечает тебе. Не может нарадоваться помещением дочерей в Одессу, и я этому очень верю.
   Я, любезный, начал, благословясь, свою работу и провожу за нею время весьма приятно. Как не благодарить Провидение за то, что обрекло нас на труд; оно скрыло в нем столько наслаждений! Я не вижу за Титом Ливием, как проходит время, забываю все кругом себя. Одно, что нарушает этот покой, как я сказал выше, это твое молчание. Четыре недели с лишком каждый день, едва послышу шум за дверьми, того и смотрю, что меня порадуют письмом от тебя, и каждый день ожидания мои обмануты. Пожалей обо мне, любезный! Отзовись, пожалуй. Не прошу длинных писем, знаю, что у тебя досугу немного; два слова, что ты здоров, и с меня довольно, но в этих двух словах не отказывай мне. Не поверишь, как мне грустно. Я даже в эту минуту не в силах продолжать письма. Прощай, милый! Пожалуй, порадуй меня вестью о себе.

26 Сентября 1832 г.

Твой всем сердцем Александр.

  

Письмо Корнилович Ж. О., 26 сентября 1832 г.

45. Жозефине Осиповне Корнилович

   Спасибо тебе, милый друг мой, за твое письмо от 20 пр[ошлого] м[есяца], оно доставило мне много удовольствия. Душевное принимаю участие в радости твоей о помещении дочерей в институт; знаешь, это всегда было моим желанием. Я уверен был, что это заведение тебе понравится: можешь несомненно надеяться, что малютки выйдут не только образованными девицами, но и с правилами не хуже тех, какие ты сама могла бы им дать. Вполне также одобряю, что ты удержалась от помещения Людвига в лицей: он еще ребенок, и учиться для него еще рано. Этот пансион в Умани, о котором пишешь, вероятно, заведение новое, при мне его, помнится, не было. Не вместе ли с Альцибиядом Радзиевским отдала ты туда своего Людвига? Они также искали для сына пансиона поближе к себе.
   Очень понимаю, друг мой, слезы, проявившиеся у тебя на глазах, когда, воротившись с дороги, ты впервые вошла в детскую. Воображаю, как тебе странно было, видев всегда кругом себя этот рой малюток, слышав этот шум, вдруг очутиться одной. Уведомляй меня, пожалуй, об их успехах; по желанию твоему я буду писать к Каролине и Юлии, но со временем мне хотелось бы получить от них ответ, а теперь, думаю, сами они написать оного не в состоянии. Кто у тебя в Одессе знакомые? Кому ты поручила брать их к себе на дом по воскресным и праздничным дням?
   Я искренно благодарил Бога за твое выздоровление. Принят ли Франц в службу? Уведомь меня также, какой ответ последовал от Сената относительно Августина Ивановича? Получил ли он прежнее или подобное прежнему место? Жду с нетерпением, милая, вестей от тебя о Суюндуке. Между тем искренно благодарю за подробности о своей семье и вперед прошу тебя, не скупись на домашние известия. Знаешь, как близко ко мне все, что тебя касается.
   Я, слава Богу, здоров, вопреки погоде, которая у нас осенняя, и много занят, работаю, сколько могу, а с работой и здоровьем - и счастлив, и весел, и покоен. Устинье спасибо за память, целую ее с малютками. Поцелуй также за меня Августина и свою Мальвину. Дай вам Господь всего доброго.

26 Сентября 1832 г.

Ваш всею душою Александр.

  

Письмо Корнилович Р. И., 26 сентября 1832 г.

46. Розалии Ивановне Корнилович

  
   Дорогая матушка! С большим чувством я прочитал строки, написанные твоей дорогой рукой, и тысячу раз благодарю тебя за доставленную мне этим радость. Не менее обрадовало меня известие о выздоровлении Жозефины. Меня тревожит то, что Михаил уже в течение двух месяцев не отвечает ни на одно из моих писем. Знаю, что он занят, но столь долгое молчание, противное его привычке, невольно делает меня беспокойным.
   Я, слава Богу, здоров и, благодаря Начальству, не перестающему быть ко мне благосклонным, имею разрешение заниматься той работой, которая служит мне лучшим развлечением; перевожу с латинского языка на русский и за занятием не вижу, как проходит время. За сим поручаю себя твоим молитвам и, испрашивая твое дорогое для меня материнское благословение, остаюсь искренне преданным сыном.

26 Сентября 1832 г.

Александр.

  

Письмо Корнилович Р. И., 13 октября 1832 г.

47. Розалии Ивановне Корнилович

   Дорогая матушка! Пишу Михаилу и пользуюсь этим, чтобы и тебе написать несколько слов. Письмо его датировано 29-м прошлого месяца. Пан Андрей, отвозя сыновей в Петербург, в корпус, был у него в Новгороде с пятью детьми. Брат жалуется на дожди и холод, мешающие ему в работе, пишет, что 18 Сентября целых 23 версты проехал на почтовых (в санях) и присовокупляет, что это случилось с ним первый раз в жизни. Между прочим, прислал мне волчий мех. Я ему очень благодарен за подарок и ценю это проявление братской любви, однако вещь эта сама по себе ни на что мне не нужна, ибо и без того я имею две шубы. Но он мне совсем не верит и не обращает внимания на мои просьбы о присылке мне лишь тех вещей, о которых я буду просить.
   Я, благодаря Всевышнему, здоров и провожу время так весело, как только возможно в моем положении. Будучи занят с утра до вечера (лишь бы не повредить своему здоровью), я не замечаю, как проходит день за днем. Ожидаю ответа сестры Жозефины, который принесет мне известие о тебе, дорогая мама. Сердечно обнимаю Августина с женой и Янковских с их детьми. Целую твои дорогие ручки и, поручая себя твоим молитвам и прося материнского благословения, остаюсь преданным сыном.

13 Октября 1932 г.

Александр.

  

Письмо Корниловичу М. О., 13 октября 1832 г.

48. Михаилу Осиповичу Корниловичу

  
   Люди в именины получают подарки, а ты, любезный Михайла, сам меня даришь. Спасибо тебе за письмо. Не имев от тебя два месяца вести, я было совсем приуныл; уже собирался писать к Балтазару с вопросом, жив ли ты? Ибо кроме дружбы нашей, ты теперь глава, одна опора всей семьи; у тебя ищут совета, у тебя пособия; что сталось бы со всеми нами, если б, чего Боже сохрани, ты, покинув нас, вздумал нас осиротить?
   Прошу тебя, милый, вперед пожалей обо мне, не томи столь долгим молчанием. Воображаю, как ты был рад посещению Андрея Кузьмича. Почтенный старик! Будешь писать к нему, скажи ему мою любовь и уважение; между тем, дай мне знать, в который корпус помещены его дети?
   Друг мой! Я послал к тебе сестрино письмо в надежде, что оно примирит тебя с Августином; но с горестию вижу, что твои предубеждения против него всегда те же. Странное дело! Это у тебя с самого малолетства, и думаю, причиною тому был едва ли не покойный Степан Иванович. В бытность мою дома, я пригляделся к быту Августина; не говорю, что он безгрешен, но и то правда, что ты также к нему несправедлив. Мне легко было бы оправдать его в упреках, какие ему делаешь, но разуверю ли я тебя? Ты останешься при своем мнении, и меня же назовешь пристрастным. Скажу одно, я неведь чего бы не дал, чтоб искоренить твою неприязнь к нему, поселить между вами такую привязанность, какая связывает нас двух.
   Благодарю тебя за шубу. Вместе с тем прошу тебя, друг мой, научи меня, каким образом положить меру или дать по крайней мере другое направление твоей щедрости? У меня сверх твоей две шубы: одна волчья, одна енотовая, Калмыцкий тулуп, один халат на вате и два летних. Впрочем, не будь у меня этого ничего, спрашиваю к чему мне шуба? В дорогу я не отправляюсь, а иначе куда мне с нею? Ведь я живу же не в подвале, а в топленой, теплой комнате, и согласись, что в этакой шубе слишком жарко. Я все-таки принял подарок с признательностию, ибо он от тебя: но спрашиваю, не лучше ли было бы, если у тебя завелись лишние деньги, и ты хотел их неприменно употребить на меня, приберечь их до времени и дождаться, пока я объясню тебе мои нужды, вместо того чтоб лишать себя удовольствия оказать мне услугу полезную, и у меня отнимать смелость искать твоего пособия? Я писал к тебе не один раз, что я сыт, одет, обут, и одно, чем ты можешь меня одолжить - присылка книг, и тех с разбором. Но ты, Бог тебя ведает почему, мне не веришь. Между тем мне, не далее как при нынешней моей работе, весьма бы пригодилось для справок несколько сочинений, о которых я и хотел просить тебя; но теперь и не упоминаю и, гневайся не гневайся, не упомяну об них ни слова, во-первых, в наказание тебя за недоверчивость, во-вторых, потому что не хочу брать на душу греха, что тебя разоряю.
   Верю очень, друг мой, что непогода тебе помехой в занятиях. Впрочем, думаю, они скоро и совсем прекратятся: зима на дворе. Скажи мне, имел ли ты время среди своих поездок помыслить о сердечных обстоятельствах? Сбудутся ли мои надежды? Обрадуешь ли меня в конце нынешнего года сестрою?
   Моя работа помаленьку подвигается. Я уже перевел полторы книги Тит-Ливия, более 150 страниц; в конце месяца надеюсь сбыть с рук первый том. Не дивись медленности; две тому причины: одна, что дорожа здоровьем, не смею трудиться сколько бы хотел, другая - свойство работы. Говорят, что писать труднее, чем переводить. Согласен, в таком сочинении, где, не думая, машинально перелагаешь на свой язык смысл подлинника; но совсем не то, когда имеешь дело с писателем образцовым. В сочинении мне только нужно хорошо ознакомиться с предметом; обойми я его со всех сторон, слог, мысли придут сами собою; но тут я чувствую своим чувством, думаю своим умом. В переводе же, кроме труда выливать свой язык в формы языка, с которого переводишь; приискивать равнозначащие, равносильные слова, выражения, надобно поставить себя в положение Автора, сродниться с его духом, принимать все впечатления, под влиянием которых он писал свою книгу. Там я полный себе господин, здесь рабски должен следовать за прихотями переводимого Писателя. Эти трудности, общие всем Переводчикам хороших книг, гораздо значительнее при переводе древних Писателей. Древние жили совершенно в отличном мире: имели свои обычаи, уставы, веру, образ воззрения на предметы. Многое из их быта утрачено или не довольно объяснено, а от этого и множество комментаторов, и неуверенность в переводчике, что он совершенно понял своего Автора. Наконец, затруднение, принадлежащее нам, Русским, что у нас не образовался еще язык для перевода древних Писателей. Тебе покажется странным сие выражение, но оно не менее справедливо. Объясню тебе это примером. Переводя Жомини1, я могу <употребить> поместить слова авангард, арриергард, траншея и пр., но в Тит-Ливии, где одно из главных достоинств - чистота языка, должно мне будет употребить передовой полк, сторожевой полк, закопы и пр. Этаких слов множество, но они не вошли еще в употребление, потому что у нас не было еще оригинальных военных Писателей. Приискивать сии слова при недостатке наших пособий чрезвычайно трудно. У меня есть Академический Словарь, который до невероятности неполон. Самых обыкновенных слов не находишь, подавна таких, кои только и отыщешь в древних, старинных книгах. Впрочем, самые сии трудности имеют свою приятность. Я, любезный, провожу время с удовольствием и нередко имею счастливые минуты. А потому прошу тебя, не беспокойся обо мне и помолись Богу за Начальство, коего снисхождению я обязан этой радостью.

13-го Октября. 1832.

Александр.

  

КОММЕНТАРИИ

  
   Письма А. О. Корниловича родным хранятся в семейном архиве потомков родственников декабриста и публикуются по академическому изданию: Корнилович А. О. Сочинения и письма. М. - Л., 1957. С. 274-286, 288-295, 299-354; кроме двух писем брату, которые хранятся в ГАРФ и публикуются по автографам: No 17 (ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 79. Л. 266а-266в об.) и No 48 (ГАРФ. Ф. 109. Секретный архив. Оп. 1. Д. 36. Л. 32-33 об.). Все письма к матери даны в указанном издании в переводе с польского языка.
  

1

  
   1 Первое письмо Корниловича к матери, о котором здесь упоминается, не сохранилось.
  

2

  
   На письме помета карандашом: "Ответ извольте адресовать в III отделение Собственной Его Величества канцелярии".
   1 У Жозефины Осиповны и Августина Ивановича Корниловичей были дети: сын Людвиг, дочери Каролина и Мальвина; Паулина и Владислав (крестник декабриста) умерли в младенчестве.
  

3

  
   1 Устина Осиповна Корнилович вышла замуж за полковника А. Ф. Янковского.
  

4

  
   1 Дети Степана Ивановича Корниловича (Франц, Луиза и Юлия) после его смерти жили в семье А. И. и Ж. О. Корниловичей.
   2 Имеется в виду имение Суюндук, пожалованное в 1824 году С. И. Корниловичу в качестве вознаграждения за работу по топографической съемке Бессарабии. Это имение, доставшееся после смерти С. И. Корниловича его детям, находилось с 1825 года в ведении его брата Августина Ивановича Корниловича, назначенного опекуном наследников.
   3 Кузина декабриста Луиза Степановна Корнилович, дочь С. И. Корниловича.
   4 Летом и осенью 1825 года Корнилович гостил в семье своей сестры.
  

6

  
   1 М. О. Корнилович участвовал в русско-турецкой войне 1828-1829 годов и был награжден орденами св. Георгия 4-й степени и св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
   2 Августин Иванович Корнилович, полковник в отставке, карантинный инспектор, был привлечен к суду за превышение власти и растрату казенных денег (израсходовал их не по прямому назначению). Впоследствии это дело было рассмотрено в Сенате и А. И. Корнилович был оправдан.
   3 М. О. Корнилович дал в долг Августину Ивановичу Корниловичу 10 тысяч рублей.
   4 Старшая сестра декабриста Мария Осиповна была замужем за полковником Антоном Осиповичем Радзиевским.
  

8

  
   1 Франц Степанович Корнилович, сын С. И. Корниловича, страдал врожденной патологией позвоночника (имел горб).
  

11

  
   1 Начало письма утрачено.
   2 Как видно из последующей переписки, разлад между М. О. Корниловичем и сестрой произошел из-за того, что, дав взаймы А. И. Корниловичу 10 тысяч рублей, брат настаивал на выдаче ему на всю эту сумму векселя, между тем сестра и ее муж считали такое требование оскорбительным. Во всех последующих письмах к брату и сестре А. О. Корнилович употреблял все усилия к их примирению, но, видимо, полностью ему достичь этого не удалось.
  

14

  
   1 Воронцов Михаил Семенович (1782-1856), светлейший князь. С 1823 года Новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабии (с 1828 - часть Новороссийской губернии).
  

15

  
   1 Балтазар Андреевич и Карл Андреевич Корниловичи, троюродные братья декабриста.
  

16

  
   1 Румовский Степан Яковлевич (1732-1815), астроном, вице-президент Санкт-Петербургской Академии наук (с 1800). Кроме многочисленных работ по астрономии перевел "Историю" Тацита, изданную под заглавием "Тацитовы летописи" (1806-1808).
   2 Всегда возвращаются к своим первоначальным увлечениям (франц.).
   3 Маржерет Жак (ок. 1550 или 1560 - после 1618), француз, служил у Бориса Годунова, Лжедмитрия I и Лжедмитрия II. Автор "Состояния Российской державы... с 1590 по сентябрь 1606" (Париж, 1607).
   4 Мартину Беру, пастору лютеранской церкви в Москве, долгое время приписывалось авторство "Московской хроники... 1584-1613", написанной на самом деле его зятем Конрадом Буссовом (?-1617), немецким наемником, в 1601-1611 годах служившим у Бориса Годунова, Лжедмитрия I, Лжедмитрия II и польского короля Сигизмунда III.
   5 Исторический роман Константина Петровича Масальского (1802-1861) "Стрельцы" (1832).
   6 Устрялов Николай Герасимович (1805-1870), историк, академик Санкт-Петербургской Академии наук. Издатель "Сказаний современников о Димитрии Самозванце" (Ч. I-V. СПб., 1831-1834) и "Сказаний князя Курбского" (Т. 1-2. СПб., 1833).
   7 Вероятно, Корнилович имеет в виду англичан, оставивших свои записки о Московском государстве: мореплавателя Ричарда Ченслера (?-1556), побывавшего в России дважды, в 1553 и 1555 годах; путешественника Джерома Горсея (? - после 1626), жившего в России в 1552-1570 годах; дипломата Джайлса Флетчера (ок. 1549-1611), посла в Москве в 1588-1589 годах, и других.
   8 Поэма "Дзяды" (1823, 1832) Адама Мицкевича (1798-1855).
   9 Знакомство Корниловича с Мицкевичем могло состояться в Санкт-Петербурге во время пребывания поэта в столице с ноября 1824 по январь 1825 года и продолжиться в Одессе летом 1825 года.
  

17

  
   Публикуется по автографу: ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 79. Л. 266а-266в об. Впервые напечатано: Мейлах Б. С. Литературная деятельность декабриста Корниловича // Литературный архив. Т. 1. М. - Л., 1938. С. 420-421, затем: Корнилович А. О. Сочинения и письма. С. 295-299.
   1 Скотт Вальтер (1771-1832), английский писатель, создатель жанра исторического романа, сочетающего романтические и реалистические тенденции.
   2 Роман "Певериль Пик" (1822).
   3 Загоскин Михаил Николаевич (1789-1852), писатель, автор романов "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" (1829), "Рославлев, или Русские в 1812 году" (1831).
   4 Книга Вольтера "История Российской империи в царствование Петра Великого" (1759-1763) была первой серьезной монографией о жизни Петра I. Личность царя привлекала к себе внимание и других философов-просветителей: разнообразные, более негативные оценки деятельности "варвара, размахивающего топором" появились в сочинениях Мабли, Монтескье, Руссо и Дидро.
   5 Смирдин Александр Филиппович (1795-1857), издатель и книгопродавец. Издавал произведения Жуковского, Пушкина, Гоголя и других писателей-современников. Впервые в русской печати ввел авторский гонорар.
  

20

  
   1 Начало письма утрачено.
   2 Лефорт Франц Яковлевич (1655/56-1699), адмирал (1695). Швейцарец, с 1678 года на русской службе. Сподвижник Петра I, командовал флотом в Азовских походах. В 1697-1698 годах - один из руководителей Великого посольства.
   Гордон Патрик (1635-1699), генерал, контр-адмирал. Шотландец, с 1661 года на русской службе. Советник Петра I по вопросам организации и обучения войск. Участник Азовских походов 1695-1696 годов и подавления Стрелецкого восстания 1698 года.
   3 Вероятно, имеются в виду "Руководство к физике" (1829-1830) Н. П. Щеглова и "Курс чистой математики" (1824-1825), переведенный с немецкого А. Я. Кушакевичем и А. С. Киндеревым.
  

23

  
   1 По всей видимости, С. Н. Корсакову, выступавшему в печати под инициалами "С. К.", принадлежат работы "Разделение на разные области России в 1462 г. при вступлении на московский великокняжеский престол Иоанна Васильевича, с означением присоединения уделов и областей оных" (Северный архив. 1824. No 3. С. 268-269) и "Известие о вскрытии и замерзании реки Невы в Петербурге с 1718 по 1824 гг., т. е. в продолжение 106 лет, расположенное по месяцам и числам для удобнейшего заключения о степени вероятности вскрытия и замерзания сей реки во всякое время" (Северный архив. 1824. No 9. С. 160-166). (см.: Кафенгауз Б. Б., Грумм-Гржимайло А. Г. Комментарии к сочинениям и письмам А. О. Корниловича // Корнилович А. О. Сочинения и письма. С. 501).
  

25

  
   1 Имеется в виду работа К. Ф. Германа "Статистические исследования относительно Российской империи. Ч. I. О народонаселении". СПб., 1819).
   2 Шуберт Федор Федорович (1789-1865), геодезист. Был непосредственным руководителем работ по тригонометрической съемке Новгородской губернии, которую проводил М. О. Корнилович.
   3 Имеется в виду сочинение Тацита "Диалог об ораторах" (между 102 и 107), посвященное выяснению причин упадка политического красноречия.
  

28

   &n

Другие авторы
  • Собакин Михаил Григорьевич
  • Петрарка Франческо
  • Радищев Николай Александрович
  • Льдов Константин
  • Чарторыйский Адам Юрий
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Кауфман Михаил Семенович
  • Паевская Аделаида Николаевна
  • Селиванов Илья Васильевич
  • Луначарский Анатолий Васильевич
  • Другие произведения
  • Сиповский Василий Васильевич - А. Ю. Веселова. Профессор и беллетрист
  • По Эдгар Аллан - Поместье Арнгейм
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Дневник провинциала в Петербурге
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Мечты, комедия-водевиль в трех действиях
  • Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Михаила Розенгейма
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Художники
  • Станиславский Константин Сергеевич - Телеграмма студии им. Вахтангова
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Н. Н. Львова. Каприз Мнемозины
  • Новиков Андрей Никитич - Любовь постороннего человека
  • Лепеллетье Эдмон - Римский король
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 254 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа