Главная » Книги

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник, Страница 11

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

nbsp; - Почему?
   - Потому что с той минуты, когда начинаешь разбирать черты, когда нос находишь лучше глаз, а глаза лучше рта - это значит, что уже больше не любишь.
   - Это совершенно верно. Кто вам это сказал?
   - Никто.
   - Улисс?
   - Нет,- сказал он,- я не знаю, что в вас мне нравится... Скажу вам откровенно: ваш вид, ваши манеры, особенно ваш характер.
   - Что же, у меня хороший характер?
   - Да, если бы вы только не играли комедии, чего невозможно делать всегда.
   - И это правда... А мое лицо?
   - Есть красота, которую называют классической.
   - Да, мы это знаем. Далее?
   - Далее, есть женщины, которые проходят мимо нас, которых называют красивыми и о которых потом не думаешь... Но есть лица и красивые и очаровательные, которые оставляют впечатление надолго, возбуждают чувство приятное... прелестное.
   - Отлично... а потом?
   - Как, вы меня допрашиваете?
   Я пользуюсь случаем, чтобы узнать немножко, что обо мне думают: я не скоро встречу другого, кого мне можно будет так допрашивать, не компрометируя себя.
   - И как явилось в вас это чувство - вдруг или мало по малу?
   - Мало по малу.
   - Гм... Гм...
   - Это лучше, это прочнее. Что полюбишь в один день, то в один день и разлюбишь.
   Разговор длился еще долго, и я почувствовала уважение к этому человеку, для которого любовь- религия и который никогда не замарал ее ни словом, ни взглядом.
   - Вы любите говорить о любви?- спросила я вдруг.
   - Нет, равнодушно говорить о ней - святотатство.
   - Но это забавно.
   - Забавно?!- воскликнул он.
   - Ах, Паша, жизнь - ничтожность! А я была когда-нибудь влюблена?
   - Никогда!- отвечал он.
   - Из чего вы это заключаете?
   - Из вашего характера; вы можете любить только по капризу... Сегодня - человека, завтра - платье, послезавтра - кошку.
   - Я в восторге, когда обо мне так думают. А вы, мой милый брат, были когда-нибудь влюблены?
   - Я вам говорил. Я вам говорил, и вы знаете.
   - Нет-нет, я говорю не о том,- сказала я с живостью,- но прежде?
   - Никогда.
   - Это странно. Иногда мне кажется, что я ошибаюсь и что приняла вас за нечто большее, чем вы есть.
   Мы говорили о безразличных вещах, и я ушла к себе. Вот человек... Нет, не будем думать, что он прекрасный - разочарование было бы слишком неприятно. Он признался мне, что будет солдатом.
   - Для того, чтобы прославиться, говорю откровенно.
   И эта фраза, сказанная из глубины сердца полузастенчиво, полусмело и правдивая, как сама правда, доставила мне огромное удовольствие. Я, может быть, преувеличиваю свои заслуги, но мне кажется, что прежде честолюбие было ему незнакомо. Я помню, как его поразили мои первые слова о честолюбии, и когда я говорила однажды о честолюбии во время рисования, он вдруг встал и начал шагать по комнате, бормоча:
   - Нужно что-нибудь сделать, нужно что-нибудь сделать.
   Четверг, 2 ноября. Отец придирается ко мне из-за всего. Сто раз мне хочется отправить все к черту...
   Недостаточно еще того, что он не доставил мне ни малейшего удовольствия, удалил людей, которые могли быть мне равными, не обращал внимания на все мои намеки и даже просьбы, касающиеся ничтожного любительского спектакля. Этого недостаточно! После трех месяцев ласки, внимания, интереса, которые я доставляла, любезности, я встречаю сильное сопротивление тому, чтобы я ехала на этот противный концерт. И это еще не все: вышла история с моим туалетом. Требовали, чтобы я надела шерстяное платье, костюм для гулянья. Как это все мелко и недостойно разумных существ!
   Да и мне вовсе не нужен был отец. Со мной были тетя Надя и дядя Александр, Поль и Паша, которого я увезла из каприза и к моему же великому неудовольствию.
   Отец нашел меня слишком красивой, и это вызвало новую историю: он боялся, что я буду слишком отличаться от полтавских дам, и умолял меня на этот раз одеться иначе - он, который просил меня одеться таким образом в Харькове. Последствием этого были - пара метенок, разорванных в клочки, злобные глаза, не выносимое настроение духа и... никакой перемены в туалете.
   Мы приехали в середине концерта, я вошла под руку с отцом с видом женщины, которая уверена, что ею будут любоваться. Тетя Надя, Поль и Паша следовали за мною. Я прошла мимо m-me Абаза, не поклонившись ей, и мы сели рядом с нею в первом ряду. Я была у m-lle Дитрих, которая, сделавшись m-me Абаза, не отдала мне визита. Я держалась самоуверенно и не поклонилась ей, несмотря на все ее взгляды. Нас тотчас же все окружили. Все клубные дураки (клуб находится в том же доме) пришли в залу, "чтобы посмотреть".
   Концерт скоро кончился, и мы уехали в сопровождении здешних кавалеров.
   - Ты поклонилась m-me Абаза?- спросил меня несколько раз отец.
   - Нет.
   И я произнесла нравоучение, советуя поменьше презирать других и прежде обращать внимание на себя. Я задела его за живое, он вернулся в клуб и пришел сказать мне, что Абаза ссылается на всех слуг гостиницы и уверяет, что на другой же день отдала мне визит с племянницей.
   Впрочем, папа сияет; его осыпали комплиментами на мой счет,
   Суббота, 4 ноября. Я должна была предвидеть, что отец будет пользоваться всяким удобным случаем, чтобы отомстить жене. Я говорила это себе не определенно, но я верила в доброту Бога. Maman не виновата, с таким человеком жить нельзя. Он вдруг обнаружился, и теперь я могу судить.
   Как только мы приехали в деревню и вошли в гостиную, отец начал делать неприятные намеки, но видя, что я молчу, воскликнул:
   - Твоя мать говорит, что я кончу жизнь у нее в деревне! Никогда!
   Ответить- значило бы сейчас уехать. "Еще одна жертва,- думала я,- и, по крайней мере, я все сделала и не буду себя обвинять". Я сидела и не сказала ни слова, но я долго буду помнить эту минуту- вся кровь во мне остановилась, и сердце, на секунду переставшее биться, потом забилось, как птица в предсмертных судорогах.
   Я села за стол, все еще молча и с решительным видом. Отец понял свою ошибку и начал находить все дурным, бранить прислугу, чтобы потом оправдаться раздражением.
   Вдруг он сел на край моего кресла и обнял меня. Я тотчас же освободилась из его объятий.
   - О! Нет,- сказала я твердым голосом, в котором на этот раз не слышно было слез,- я не хочу сидеть рядом с тобою.
   - Да нет, нет!
   Он старался обратить все в шутку.
   - Мне следовало бы сердиться!- прибавил он.
   - Да я не сержусь...
   Вторник, 7 ноября. Я разбила зеркало! Смерть или большое несчастье. Это поверье бросает меня в холод, а если взглянуть в окно, становится еще холоднее, все бело... светло-серое небо... Я давно не видала такой картины.
   Поль, со свойственной молодости жаждою показать новым лицам новое для них, велел заложить маленькие санки и с торжествующим видом повез меня гулять. Эти сани недостойны своего названия - это просто несколько сколоченных жердей - внутри набросано сено, и все покрыто ковром. Лошадь, находившаяся совсем близко от нас, бросала нам снег в лицо, в рукава, в мои туфли, в глаза. Снежная пыль покрывала мою кружевную косынку на голове, собиралась в ее складках и замерзала.
   - Вы сказали, чтобы я ехал за границу в одно время с вами,- вдруг сказал Паша.
   - Да, и не из каприза, вы мне оказали бы благодеяние, если бы приехали, и не хотите! Вы ничего не делаете для меня, для кого же будете что-нибудь делать?
   - Ведь вы знаете, что я не могу приехать.
   - Нет!
   - Но вы знаете... потому что, поехав с вами, я буду продолжать вас видеть, а для меня это будет мучением.
   - Почему?
   - Потому, что я вас люблю.
   - Но вы оказали бы мне такую услугу, если бы согласились приехать.
   - Я был бы вам полезен?
   - Да.
   - Нет, я не могу приехать... Я буду смотреть на вас издалека... И если бы вы знали,- продолжал он тихим и раздирающим душу голосом,- если бы вы знали, как я страдаю! Надо иметь мою силу воли, чтобы не изменять себе и всегда казаться спокойным. Не видя вас больше...
   - Вы меня забудете.
   - Никогда.
   - Но что же?
   Голос мой потерял всякий оттенок насмешливости, я была тронута.
   - Я не знаю,- сказал он,- но такое положение дел для меня слишком мучительно.
   - Бедный!
   Я тотчас же спохватилась: это сожаление оскорбительно. Почему так приятно слышать, когда вам признаются в страданиях, которым вы причина? Чем более несчастен кто-нибудь из любви к вам, тем вы счастливее.
   - Поезжайте с нами, отец не хочет брать с собою Поля, поезжайте.
   - Я...
   - Вы не можете- мы это знаем. Я больше и не прошу вас об этом. Довольно!
   Я приняла вид инквизитора или человека, который собирается позабавиться своей злостной проделкой.
   - Так я имею честь быть вашей первой страстью? Это чудесно! Но вы лжец!
   - Потому что мой голос не изменяется и потому что я не плачу. У меня железная воля, вот и все.
   - А я хотела вам что-то дать.
   - Что?
   - Вот это.
   И я показала ему образок Божьей Матери, который висел у меня на шее на белой ленте.
   - Дайте мне это.
   - Вы недостойны.
   - Муся,- сказал он, вздыхая,- уверяю вас, что я достоин. Я чувствую привязанность собаки, беспредельную преданность.
   - Подойдите, молодой человек, я дам вам мое благословение.
   - Благословение?
   - Да, и от чистого сердца. Если я заставляю вас говорить так, то для того, чтобы знать, что чувствует тот, кто любит. Ведь и я могу когда-нибудь полюбить... и нужно знать признаки.
   - Дайте мне образок,- сказал Паша, не спускавший с него глаз.
   Он встал на колени на тот стул, на спинку которого я опиралась руками, и хотел взять образок, но я остановила его.
   - Нет, нет, наденьте на шею. Я надела ему на шею образок, еще теплый от моего тела.
   - О,- сказал он,- за это спасибо, большое спасибо!
   И он в первый раз сам от себя поцеловал мне руку.
   Среда, 8 ноября. Снег лежит на аршин глубиною, но погода ясная и хорошая. Мы опять поехали кататься в санях, так же дурно устроенных, хотя и побольше: снег еще недостаточно тверд, чтобы вынести тяжелые сани, обитые железом.
   Поль правил и, пользуясь минутой, когда Паша сидел наиболее неловко, погонял лошадей, осыпая нас снегом, вызывая крики Паши и смех моей уважаемой особы. Он возил нас по таким дорогам и сугробам, что мы все время просили его сжалиться и хохотали. Прогулка в санях, как бы серьезны ни были люди, - всегда детская игра.
   Поль сидел от меня направо, Паша налево, я велела ему протянуть сзади руку, и таким образом составилось очень удобное кресло.
   Холод раздражал меня меньше; на мне была только шубка и меховая шапочка, так что я могла свободно двигаться и говорить.
   Вечером я села за рояль и сыграла "Чтение письма Венеры" - чудесное место из "Прекрасной Елены".
   "Прекрасная Елена" - прелестная вещь. Тогда Оффенбах только начинал и еще не писал грошовых опереток.
   Я играла долго... не знаю что - что-то тихое и страстное, нужное и прелестное, какими только могут быть "Песни без слов" Мендельсона, верно понятые.
   Я выпила четыре чашки чаю, говоря о музыке.
   - На меня она очень действует,- сказал Паша,- я странно себя чувствую, делаюсь... сентиментальным... и, слушая ее, говорю, что нельзя выразить иначе.
   - Это предательница, Паша. Не доверяйте музыке - под ее влиянием делаешь такие вещи, каких не сделал бы в спокойном состоянии. Она забирает вас, запутывает, увлекает... и это ужасно.
   Я говорила о Риме и о ясновидящем Alexis. Паша слушал и вздыхал в своем углу, когда же он подошел к свету, выражение его лица сказало мне яснее всех слов в мире, как он страдает.
   (Заметьте это яростное тщеславие, эту жажду видеть страдания, которые причиняешь. Я пошлая кокетка или... нет, я женщина, вот и все).
   - Мы что-то грустны сегодня вечером,- сказала я мягко.
   - Да,- отвечал он с усилием,- вы играли... и я не знаю... у меня, кажется, лихорадка.
   - Идите спать, мой друг, и я также пойду наверх. Только помогите мне отнести книги.
   Четверг, 9 ноября. Мое пребывание здесь, по крайней мере, дало мне возможность познакомиться с блестящей литературой моей родины. Но о чем говорят эти поэты и писатели? О том, что там.
   Сначала укажем на Гоголя, нашего гениального юмориста. Его описание Рима вызвало у меня слезы и стоны, и только прочитав его, можно составить себе понятие об этом описании.
   Завтра оно будет переведено. И те, кто имели счастье видеть Рим, поймут мое волнение.
   О, когда, наконец, я вырвусь из этой страны - серой, холодной, неприветной даже летом, даже при солнечном свете? Листья мелки и небо не такое синее, как там...
   Пятница, 10 ноября. До сих пор я все читала... мне надоел мой дневник, я тревожусь и унываю... Рим, я ничего больше не могу сказать.
   Я просидела минут пять с поднятым вверх пером и не знаю, что сказать - так полно мое сердце. Но приближается время, когда я увижу А. Мне страшно его увидеть. И все-таки я думаю, что не люблю его, я даже уверена в этом. Но это воспоминание - не мое горе, но беспокойство за будущее, боязнь оскорбления... А! Как часто я пишу это слово и как оно мне противно. Вы думаете, что я желаю умереть? Безумные! Я люблю жизнь такою, какова она есть, и горе, и муки, и слезы, посылаемые мне Богом, я их благословляю, и я счастлива.
   Право... я так приучила себя к мысли, что я несчастна, что только углубившись в себя, запершись у себя одна, вдали от людей и от мира, я говорю, что, пожалуй, меня нечего особенно жалеть... Зачем же тогда плакать?
   Суббота, 11 ноября. Сегодня, в восемь часов утра, я уехала из Гайворонцев не без некоторого чувства сожаления... Нет, нарушенной привычки.
   Вся прислуга вышла на двор, я всем дала денег, а экономке - золотой браслет.
   Я отправилась прямо к дяде Александру, имя которого я разобрала на дощечке, и он рассказал мне следующий случай.
   Один господин путешествовал вместе с офицером и сел с ним в один вагон. Разговор зашел о новом законе, касающемся лошадей.
   - Это вы посланы в наш уезд?- спрашивает военный.
   - Да.
   - Так, значит, вы записывали буланых лошадей нашего предводителя Башкирцева?
   - Да, я.
   И офицер начал разбирать их достоинства и недостатки.
   - Вы знаете дочь Башкирцева?
   - Нет, не имею чести. Я только видел ее; но я знаю Башкирцева. Дочь его - прелестная особа, настоящая красавица, но вместе с тем "независимая, оригинальная, наивная". Я встретил ее в вагоне около Петербурга, и она нас положительно поразила - меня и моих товарищей.
   - Это мне тем более приятно слышать, что я ее дядя.
   - Моя фамилия Сумароков. А ваша?
   - Бабанин.
   - Очень приятно.
   - Очень рад, и т. д. и т. д.
   Граф все время повторял, что мое место - в Петербурге и что непростительно держать меня в Полтаве.
   Так вот как! Милый папа!
   - Но вы, наверно, все это выдумали, дядя,- сказала я Александру.
   - Чтобы мне никогда не видеть жены и детей, если я сочинил хоть одно слово, пусть гром падет на мою голову!
   Отец бесится, на что я не обращаю ни малейшего внимания.
   Полтава. Среда, 15 ноября. Я уехала с отцом в воскресенье вечером, повидавшись в последние два дня моего пребывания в России с князем Мишелем и другими.
   На поезд провожали меня только родные, но много чужих смотрело на нас с любопытством. Один переезд до Вены стоил мне около 500 рублей. Я за все заплатила сама. Лошади едут с нами под присмотром Шоколада и Кузьмы, камердинера отца.
   Я хотела взять кого-нибудь другого, но Кузьма, горя желанием путешествовать, пришел просить по-русскому обычаю, чтобы его взяли с собой. Смотреть за лошадьми будет Шоколад, так как Кузьма - что-то вроде лунатика, легко может забыться, считая звезды, и дать украсть не только лошадей, но и свою одежду.
   Он женился на девушке, которая давно его любила, и после венца убежал в сад, где проплакал более двух часов, как безумный. Мне кажется, он немного тронут, и его замечательная глупость сказывается в его растерянном виде.
   Отец не переставал сердиться. Я же гуляла по станции, как у себя дома. Паша держался в стороне и не спускал с меня глаз.
   В последнюю минуту заметили, что не хватает одного пакета; поднялась суматоха, начали бегать во все стороны. Амалия оправдывалась, я упрекала ее в том, что она дурно исполняет свои обязанности. Публика слышала и забавлялась, а я, видя это, удвоила мое красноречие на языке Данте. Меня это занимало особенно потому, что поезд ждал нас. Вот что хорошо в этой непривлекательной стране: тут можно царствовать.
   Дядя Александр, Поль и Паша вошли в вагон, но раздался третий звонок, и все столпились вокруг меня.
   - Поль, Поль,- говорил Паша,- пусти меня, по крайней мере, проститься с нею.
   - Пустите его,- сказала я.
   Он поцеловал мне руку, и я поцеловала его в щеку, около глаза. В России это принято, но я еще никогда не подчинялась этому обычаю. Ждали только свистка, который не замедлил последовать.
   - Ну, что же вы?- сказала я.
   - Еще есть время,- сказал Паша. Поезд качнулся и тихо двинулся, а Паша заговорил быстро, сам не зная что.
   - До свидания, до свидания, сходите же...
   - Прощайте, до свидания.
   И он спрыгнул на платформу, еще раз поцеловав мне руку: это был поцелуй верной и преданной собаки.
   - Что же? Что же?- кричал отец из купе, так как мы были в коридоре.
   Я вошла к отцу, но была так огорчена причиненным горем, что тотчас же легла и закрыла глаза, чтобы думать свободно.
   Бедный Паша! Милый и благородный человек! Если мне жаль чего-нибудь в России, то только это золотое сердце, этот благородный характер, эту прямую душу.
   Действительно ли я огорчена? Да. Можно ли не чувствовать гордости при сознании, что имеешь такого друга!
   Я в Вене. В физическом отношении мое путешествие было прекрасно: я хорошо спала, ела и ощущаю себя чистой. Это главное, и возможно только в России, где топят дровами и где в вагонах есть уборные.
   Мой отец был очень мил; мы играли в карты и смеялись над путешественниками.
   Здесь пахнет Европой. Высокие, гордые дома поднимают мой дух почти до верхних этажей. Низенькие жилища Полтавы давили меня.
   Суббота, 14 ноября. Сегодня утром в пять часов мы приехали в Париж.
   Мы нашли в Grand-Hotel депешу от мамы. Номер сняли на первом этаже. Я приняла ванну и стала ждать маму. Но я так огорчена, что ничего более меня не трогает.
   Она приехала с Диной; Дина счастлива, спокойна и продолжает исполнять роль сестры милосердия, ангела-хранителя.
   Вы понимаете, что никогда еще я не была в таком затруднении. Папа и мама. Я не знала, куда деваться.
   Произошло несколько неловкостей, но ничего особенно тревожного.
   Мы выехали, мама, папа, я и Дина. Обедали вместе и отправились в театр. Я сидела в самом темном углу ложи и глаза мои так отяжелели от сна, что я почти ничего не видела.
   Я легла с мамой и вместо нежных слов, после такого долгого отсутствия, у меня вылился целый поток жалоб, который, однако, скоро иссяк, так как я заснула.
   Понедельник. 21 ноября. После обеда мы отправились смотреть "Павла и Виргинию", новую оперу, которую очень хвалят.
   Парижские ложи - орудия пытки, нас было четверо в лучшей ложе, стоящей 150 франков, и мы не могли пошевелиться. Промежуток в час или два между обедом и театром, большая хорошая ложа, красивое и удобное платье - вот при каких условиях можно понимать и обожать музыку. Я была в условиях как раз противоположных, что и мешало мне слушать обоими ушами Энгали и смотреть во все глаза на Капуля, любимца дам. Уверенный в успехе, счастливейший артист ломался, как в фехтовальном зале, испуская раздирающие звуки.
   Уже два часа ночи.
   Мама, которая все забывает для моего благополучия, долго говорила с отцом. Но отец отвечал шутками или же фразами, возмутительно индифферентными. Наконец, он сказал, что вполне понимает мой поступок, что даже враги мамы считали его вполне естественным, и что следует, чтобы его дочь, достигнув шестнадцати лет, имела покровителем отца. Он обещал приехать в Рим, как мы и хотели. Если бы я могла верить.
   Пятница, 28 ноября. До вечера все шло ни хорошо, ни худо, но вдруг начался разговор очень серьезный, очень сдержанный, очень вежливый, о моей будущности.
   Мама выражалась во всех отношениях надлежащим образом.
   Но надо было видеть в это время моего отца. Он опускал глаза, отговаривался.
   Существует малороссийский диалог, который характеризует нацию и который, в то же время, может дать понятие о манере моего отца.
   Два крестьянина:
   Первый крестьянин.- Мы шли вместе по большой дороге?
   Второй крестьянин.- Шли.
   Первый.- Мы нашли шубу?
   Второй.- Нашли.
   Первый.- Я тебе ее дал?
   Второй.- Дал.
   Первый.- Ты ее взял?
   Второй.- Взял.
   Первый.- Где она?
   Второй.- Что?
   Первый.- Шуба.
   Второй.- Какая шуба.
   Первый.- Да мы шли по большой дороге?
   Второй.- Шли.
   Первый - Мы нашли шубу?
   Второй.- Нашли.
   Пер вый.- Я ее тебе дал?
   Второй.- Дал.
   Первый.- Ты ее взял?
   Второй.- Взял.
   Первый.- Где же она?
   Второй.- Что?
   Первый.- Шуба!
   Второй.- Какая шуба?
   И так до бесконечности. Но так как сюжет не был смешон для меня, я задыхалась, что-то поднималось к горлу и причиняло мне страшную боль, особенно потому, что я не позволяла себе плакать.
   Я попросила позволения вернуться домой с Диной, оставив маму с ее мужем в русском ресторане.
   Целый час я оставалась неподвижна, со сжатыми губами, со сдавленной грудью, не сознавая ни своих мыслей, ни того, что делалось вокруг меня.
   Тогда отец начал целовать мои волосы, руки, лицо с притворными жалобами и сказал мне:
   - В тот день, когда ты будешь действительно нуждаться в помощи или покровительстве, скажи мне одно слово, и я протяну тебе руки.
   Я собрала мои последние силы и твердым голосом отвечала:
   - Этот день настал, где же ваша рука?
   - Ты теперь еще не нуждаешься,- ответил он поспешно.
   - Нуждаюсь.
   - Нет, нет.
   И он заговорил о другом.
   - Вы, папа, думаете, что этот день настанет, когда мне понадобятся деньги? В тот день я сделаюсь певицей или учительницей музыки, но ничего не попрошу у вас.
   Он не обиделся, ему достаточно было видеть меня такой несчастной, какой только я могу быть.
   28 ноября. Мама была со мной у доктора Фовеля, и доктор этот осмотрел мое горло своим новым ларингоскопом. Он объявил, что у меня катар и хроническое воспаление гортани (в чем я и не сомневалась, ввиду дурного состояния моего горла) и что нужно энергически лечиться в течение шести недель. Благодаря этому мы проведем зиму в Париже, увы!
   Пятница. 1 декабря. Вчера мы покинули Париж. Мама с ее тридцатью шестью пакетами приводила меня в отчаяние. Ее крики, огорчения, коробки возмутительно буржуазны... Наконец!
   Ницца. Суббота, 2 декабря. Тетя сама принесла мне кофе, я велела распаковать некоторые чемоданы и стала сама собой в первый раз со времени путешествия. В России мне недоставало солнца, в Париже - платьев.
   Я подумала о своем образе жизни. Укладывать, распаковывать, примирять, покупать, путешествовать.. И так постоянно.
   Сойдя в сад, я нашла там г-на Пеликана с его доктором, Иванова, окулиста дедушки, генералов Вольфа и Быховца, и Аничковых. Надо было показаться и удовлетворить моих маменек, которые недовольны тем, что я потолстела.
   Видите, какое счастье! Но я их всех покинула, чтобы видать моих женщин с улицы Франции.
   Вот так прием! Мне сообщили о свадьбах, о смертях, о рождениях. Я спросила, как идет торговля.
   - Плохо,- отвечали мне.
   - Э, видимо, все идет плохо, с тех пор, как Франция стала республикой,- воскликнула я.
   И я начала рассказывать. Когда узнали, что я видела la Chambre, все попятились с большим уважением, потом столпились вокруг меня. Подбоченившись, я сказала речь, перемешанную местными поговорками и восклицаниями, в которой изобразила республиканцев как людей, запустивших руки в народное золото, как я в этот рис,- и с этими словами я погрузила мою руку в мешок с рисом...
   После такого долгого отсутствия небо Ниццы приводило меня в восхищение. Мне хочется прыгать, когда я вдыхаю этот чудный воздух, когда гляжу на это прозрачное небо.
   Море слегка серебрится солнцем, спрятавшимся за нежно-серое, теплое облако, роскошная зелень... Как хорошо бы было жить в этом раю! Я отправилась гулять, не заботясь о непокрытой голове и о довольно многочисленных прохожих. Потом я зашла надеть шляпу и позвать тетю и Быховца. Дошла до Южного моста и вернулась, объятая ни с чем не сравнимой грустью. Действительно, семья имеет свою прелесть. Играли в карты, смеялись, пили чай, и я чувствовала себя отлично среди своих, окруженная моими милыми собаками: Виктором, с его большой черной головой, Пинчио, белым, как снег, Багателем, Пратером... Все смотрели мне в глаза, и в это время я видела и стариков за их партией, и этих собак, и эту столовую... О, это меня давит, душит, я хотела бы убежать, мне кажется, что меня приковывают, как это бывает в кошмарах. Я не могу!!! Я не создана для этой жизни, я не могу!
   Была минута, когда я гордилась тем, что разговаривала о серьезном со стариками... но в конце концов это не образованные старики, на что они мне?
   Я так боюсь остаться в Ницце, что теряю разум. Мне кажется, что и эта зима пропадет, что я ничего не сделаю.
   При воспоминании о Риме я почти лишаюсь чувств... Но я не хочу возвращаться туда. Мы поедем в Париж...
   О, Рим! Почему не могу я вновь его увидеть или умереть здесь! Я задерживаю дыхание и вытягиваюсь, как будто хочу дотянуться до Рима.
   Четверг, 7 декабря. Мелкие домашние неприятности изводят меня. Я погружаюсь в серьезное чтение и с отчаянием вижу, как мало я знаю. Мне кажется, что я никогда не буду знать все это. Я завидую ученым - желтым, сухим и противным. У меня лихорадочная потребность учиться, а руководить мною некому.
   Суббота, 9 декабря. У меня лихорадочная потребность учиться, а руководить мною некому. С каждым днем я все больше увлекаюсь живописью, а вчера целый день занималась музыкой и разговаривала с дедушкой о русской истории. Вообще же вся моя жизнь заключается в укладывании, распаковывании, примерках и путешествиях. И так все время...
   Понедельник, 11 декабря. С каждым днем я все более увлекаюсь живописью. Я не выходила целый день, я занималась музыкой, и это подняло мой дух и сердце.
   Нужно было два часа разговора о русской истории с дедушкой, чтобы привести меня в обычное состояние духа. Я терпеть не могу быть такой чувствительной... В молодой девушке это состояние близко... ко многому... провинциальному... Дедушка - живая энциклопедия.
   Я знаю человека, который меня любит, понимает, жалеет, полагает жизнь на то, чтобы сделать меня счастливою, который готов для меня на все и который никогда не изменит мне, хотя и изменял прежде. И этот человек - я сама.
   Не будем ничего ждать от людей, от них мы получаем только обманутые надежды и горести.
   Но будем твердо верить в Бога и в свои силы. И, право, раз мы честолюбивы, оправдаем же чем-нибудь наше честолюбие.
   Понедельник, 18 декабря. "Я в отеле "Люксембург" с моими сестрами; если можешь, приезжай сейчас же".
   Ровно в час я отправляюсь по этому приглашению и спрашиваю себя опять: прилично ли это? Вместо всякого ответа тетя Елена и мой злополучный отец подошли к моей карете и нежно увели меня к себе.
   Понедельник, 25 декабря. Вчера мы уехали из Сан-Ремо: отец, мама и я. Что я думала во время путешествия? Но прелестные мечты, заоблачные фантазии заглушали все другие чувства и создали, как обыкновенно, жизнь, не имеющую ничего общего с людскими делами.

1877 год

  
   Ницца. Среда, 17 января. Когда же я узнаю, наконец, что такое эта любовь, о которой так много говорят?
   Я бы любила А., но я его презираю. Ребенком я любила до экзальтации герцога Г. Я любила его за богатство, знатность, за его эксцентричность и благодаря моему воображению, не знавшему границ.
   Вторник. 24 января. Вчера вечером у меня был припадок отчаяния, доходивший до стонов и побудивший меня потопить в море столовые часы. Дина побежала за мною, опасаясь какого-нибудь мрачного намерения, но дело касалось одних только часов. Они были бронзовые, с изображением Павла без Виргинии, с удочкой и в хорошенькой шляпе. Дина пришла ко мне; часы, кажется, очень забавляют ее; я также много смеялась.
   Бедные часы!
   К нам приехала княгиня Суворова.
   Четверг. 1 февраля. Наши дамы собирались ехать в Монако, чтобы проиграть приятным образом несколько сотен презренных франков. Я отговорила их, сказав исполненную горечи речь, и мы с мамой отправились с визитом к графине В., которая так любезна и у которой мы давно не были, словно какие-нибудь невежи.
   Я видела "Горациев". Слово Рим двадцать раз раздалось в моих ушах, прозвучав, прекрасно, чудесно.
   Вернувшись домой, я читала Тита Ливия. Герои, складки тог... Капитолий... Купол... маскарад, Пинчио!.. О, Рим! Чтобы понять его как следует, нужно прочесть Гоголя. В Риме чувствуешь себя, как на вершине мира. Страна, обладающая тем, что имеет Италия, может считаться самой богатой в мире. Италия вызывает у меня такой восторг, такие душевные порывы, которые я могу выразить только в пении.
   Что можно любить после Италии? Конечно, Париж - средоточие цивилизации, интеллигенции, мод. В этом городе можно жить приятно. Но при этом нельзя не мечтать о божественной, полной несказанной красоты и таинственной прелести стране, очарование которой не передать никакими словами. В Париже нет той тишины и поэзии, тех божественных радостей, которые доставляют человеку природа и красота Италии.
   Рим. Четверг, 8 февраля. Я заснула в Винтимиле, проснулась только в Риме, как физически, так и нравственно. Против моего желания, мне пришлось остаться до вечера, так как поезд в Неаполь отходит только в 10 часов. Целый день в Риме!
    
   В девять часов вечера я покидаю Рим, засыпаю, и я в Неаполе. Впрочем, я недостаточно хорошо спала, чтобы не слышать, как какой-то несговорчивый господин жаловался кондуктору на присутствие в вагоне моей собаки. Любезный кондуктор однако оставил нашу собаку в покое.
   И вот я в Неаполе. Так ли бывает с вами? При приближении к большому и красивому городу, я волнуюсь, беспокоюсь, я чувствую желание овладеть городом.
   Больше часа едем мы в гостиницу "Лувр". Суматоха, крики и чудовищный беспорядок.
   У здешних женщин огромные головы; точно это женщины, каких показывают в зверинцах вместе со змеями, тиграми и т. п.
   В Риме я люблю только то, что сохранилось от древних времен. В Неаполе красиво только то, что ново.
   Суббота, 31 марта. К чему жаловаться? Мои слезы ничему не помогут, и я осуждена на то, чтобы быть несчастной. Еще это, а потом слава художника... А если мне не удастся?! Будьте спокойны, я не стану жить для того, чтобы плесневеть где-нибудь в семейных добродетелях.
   Я не хочу говорить о любви, потому что я употребляла это слово из-за пустяков. Я не хочу призывать Бога, я хочу умереть.
   Я так мало жила, а в жизни все было против меня. И во мне все также бессвязно и противоречиво, как мое писание. Ненавижу себя, как всякое ничтожество!
   Господи Иисусе Христе, дай мне умереть! Я мало жила, но испытала много, все было против меня. Я хочу умереть, все во мне так же бессвязно и противоречиво, как мое писание, и я ненавижу себя, как всякое ничтожество. Умереть... Боже мой! Умереть! Довольно с меня! Умереть тихой смертью с прекрасной арией Верди на устах... Теперь ничего злого не пробуждается во мне, как прежде, когда я хотела жить на зло, чтобы другие не радовались и не торжествовали. Теперь мне это безразлично: я слишком страдаю.
   Неаполь. Пятница, 6 апреля. Король Виктор Эммануил приехал вчера, и сегодня, в десять часов утра, сделал визит прусскому принцу. В минуту его приезда я находилась на лестнице, и когда он был лицом к лицу со мною, я сказала:
   - Два слова, ваше величество, сделайте милость.
   - Что вам угодно?
   - Решительно ничего, ваше величество, я хочу только иметь право всю жизнь гордиться тем, что со мной говорил лучший и любезнейший из королей.
   - Вы очень добры, благодарю вас.
   - Это все, ваше величество.
   - Я очень благодарю вас, я не знаю, как благодарить вас, вы очень добры.
   И он обеими руками пожал мою левую руку. Теперь я буду носить перчатки целую неделю. Я и пишу так оттого, что я в перчатках. Хороши будут через неделю мои ногти.
   Что скажете вы обо мне? Я не слишком испугалась.
   Делая то, что я сделала, я предвидела все, кроме себя самой. Всякой другой такая выходка доставила бы кучу удовольствия, мне же кучу неприятностей. Я обречена на несчастия.
   Денгоф приехал из дворца, где принц отдал визит королю. Адъютант короля сказал: "Как странно было со стороны молодой девушки стать на дороге короля!". А принц сказал королю, что девушки в России восторженно любят царскую фамилию, что для императора они готовы на все и что они так же чисты, как ангелы небесные. Благодарю вас, колбасники!
   Денгоф рассказал массу вещей - словом, он успокоил нас.
   После безумного волнения, оцепенения и страха, я начинаю приходить в себя. Никогда в жизни я так не боялась. В один час я прожила целых два года! Как счастливы все, кто не говорил с королем!
   Все гуляют. Приехали принцесса Маргарита и Гумберт. Денгоф там, против наших окон с приближенными к королю.
   (Я сняла перчатки).
   Вернувшись с прогулки, мы застали в передней какого-то господина. Я хотела спросить, кто это, как вдруг Розалия подбежала ко мне и сказала, отводя меня в сторону:
   - Идите скорее, только не волнуйтесь.
   - В чем дело?
   - Это адъютант короля; он приходит уже в третий раз: он пришел от короля, чтобы передать вам его извинение.
   Я подошла к господину, и мы все вошли в гостиную. Он говорил по-итальянски, и я говорила на том же языке с такою легкостью, что сама себе удивлялась.
   - Mademoiselle,- начал он,- я пришел от короля, который нарочно прислал меня, чтобы выразить вам сожаление о тех неприятностях, которые могли случиться с вами вчера. Его величество узнал, что вы... получили выговор от вашей матушки, которая, может быть, думала, что король был недоволен. Но это несправедливо: король в восторге, в восхищении, он все время говорил о встрече с вами, а вечером он позвал меня и сказал: "Пойди и скажи этой барышне, что я благодарю ее за ее любезный поступок, скажи ей, что ее любезность и великодушный порыв очень тронули меня, что я благодарю и ее, и все ее семейство. Я далек от того, чтобы быть недовольным, я в восторге, скажи это ее маме, "sua maman", скажи, что я всегда буду это помнить". Король видел, что этот порыв исходил из вашего доброго сердца, и это польстило ему, король знает, что вы ни в чем не нуждаетесь, что вы иностранка - именно этим-то он и тронут. Он все время говорил об этом, и послал меня извиниться перед вами за неприятности, которые вы имели.
   Мама уверила графа Денгофа, что она заперла меня на целые сутки в наказание за мое бегство, и этот слух тотчас же распространился, тем более, что я сидела за стеклами балкона в то время, как мама гуляла с Диной.
   Я десять раз перебивала его и, наконец, разразилась потоком слов радости и благодарности.
   - Король слишком-слишком добр, желая успокоить меня. Я поступила, как безумная, воображая, что я у себя на родине... и вижу императора, с которым я говорила (это правда). Я была бы в отчаянии, если бы король хоть сколько-нибудь был недово

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 181 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа