Главная » Книги

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник, Страница 17

Башкирцева Мария Константиновна - Дневник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ности, и два человека понесли холст. Меня бросало то в жар, то в холод, и мне было страшно, словно на похоронах.
   Потом эти большие залы, огромные залы со скульптурой, эти лестницы - все это заставляет биться сердце. Пока искали мою квитанцию и мой номер, принесли портрет Греви, сделанный Бонна, но его поставили около стены, так что свет мешал видеть его. Во всей зале только и были, что картина Бонна, моя и какой-то ужасный желтый фон. Бонна мне показался хорош, а видеть здесь себя мне было очень страшно.
   Это мой первый дебют, независимый, публичный поступок! Чувствуешь себя одинокой, словно на возвышении, окруженном водою... Наконец, все сделано, мой номер 9091 "Mademoiselle Mari-Constantin Russ". Надеюсь, что примут. Послала Тони свой номер.
   Пятница, 26 марта. Сегодня исповедовались, завтра будем причащаться.
   Наш священник исповедует, как ангел, т. е. как умный человек: несколько слов, и все кончено. Впрочем, вы знаете мои взгляды на это. Я давно бы умерла с отчаяния, если бы не верила в Бога.
   Среда, 31 марта. Я совсем разбита! Следовало послушать Тони и отдохнуть. Поеду надоедать Жулиану, которому я дала следующую подписку: "Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь каждую неделю делать голову и академический рисунок или же этюд в натуральную величину. Кроме того, я буду делать по три композиции в неделю, если же одну, то вполне отделанную. Если я нарушу вышесказанные условия, то я уполномочиваю г-на Рудольфа Жулиана, художника, разглашать повсюду, что я не представляю из себя ничего интересного. "Marie Russ".
   Среда, 7 апреля. Не забудем, что сегодня утром Жулиан объявил мне, что картина моя принята; любопытно, что я не испытываю никакого удовлетворения. Радость мамы мне неприятна. Этот успех недостоин меня.
   Четверг, 23 апреля. Моя картина будет плохо поставлена и пройдет незамеченной или же будет очень на виду и тогда доставит мне много неприятностей; скажут, что это претенциозно, слабо и не знаю, что еще.
   Понедельник, 26 апреля. Мне мало места в мастерской. Одна прелестная американка будет позировать для меня с условием, что портрет будет принадлежать ей.
   Но ее личико так увлекает меня, что выйдет почти картина; я мечтаю о чудесной обстановке, и американка так мила, что обещает мне позировать и удовольствоваться маленьким портретом, а картину оставить мне. Если бы у меня не было картины в Салоне, ученицы никогда бы не имели ко мне доверия и не стали бы позировать.
   Жулиан думает, что Тони работал над моей картиной, а вы же знаете, что он сделал: в очень темных местах он прибавил несколько просветов, но я все добросовестно переделала, что же касается кисти руки, так он только набросал ее, а третьего дня я укоротила пальцы, вследствие чего пришлось все переделать. Так что нет даже его рисунка, он мне только показывал, как следует делать. В общем, я делала честно, но, впрочем, это не важно.
   Сегодня вечером была у m-me П. Люди очень приветливые, но общество странное, туалеты допотопные, никого знакомых. Мне хотелось спать, и я сердилась. И мама вдруг представляет мне какого-то мексиканца или чилийца, который смеется. У него страшная гримаса, заставляющая его постоянно как-то зловеще смеяться, и при этом громадное расплывшееся лицо. У него 27 миллионов, и мама думает, что... Выйти за этого человека, это почти как за человека без носа; какой ужас! Я взяла бы некрасивого, старого, они все для меня безразличны, но чудовище - никогда! Чему бы послужили миллионы с этим смешным человеком! Познакомилась со многими, но все это было тошнотворно. Любители, заставляющие вас своею музыкою скрежетать зубами; скрипач, которого не слышно, и какой-то красивый господин, поющий серенаду Шуберта, опершись рукой о рояль и бросая на всех победоносные взоры... да это смешно! Не понимаю, как можно играть роль комедианта на большом вечере.
   Женщины с этой пудрой в волосах, которая придает голове такой грязный вид, казалось, были в прическах из мочалы и вывалялись в соломе. Как это уродливо! Как это глупо!
   Пятница, 30 апреля. Моя американочка, которую зовут Алиса Б., пришла в десять часов, и мы вместе отправились на открытие выставки. Мне хотелось пойти посмотреть одной, где помещена моя картина. Итак, со страхом отправляюсь в Салон, представляя себе всякие ужасы для того, чтобы они не случились на самом деле. Действительно, ничего похожего на мои предположения: моя картина еще не повешена, я едва нашла ее уже около полудня с тысячью других, тоже еще не помещенных холстов, но я нашла ее в той же внешней галерее, где мне было так неприятно видеть картину Бреслау...
   Что касается Бастьен-Лепажа, то его вещь поражает при первом взгляде как что-то пустое, как чистый воздух... Жанна Д'Арк, настоящая крестьянка, облокотившаяся на яблоню, держит одну из веток левой рукой, которая написана чудесно. Правая рука свесилась вниз. Это замечательная вещь. Голова закинута, шея вытянута и глаза ни на что не смотрят, ясные, дивные; голова изумительно эффектна; это настоящая крестьянка, выросшая среди полей, она ошеломлена; она страдает от своего виденья. Окружающий ее сад, дом вдали - все сама природа, но... В общем, недостаточно перспективы; все несколько выступает вперед и вредит фигуре.
   Лицо божественно, оно так взволновало меня, что и теперь, пока я пишу о ней, я едва удерживаюсь от слез.
   Плафон Тони очень грациозен, очень хорош и нравится мне.
   Вот все наиболее важное для меня, а теперь вот что: после завтрака мы должны были, по крайней мере я так думала, отправиться всей семьей в Салон. Но нет, тетя поехала в церковь, и мама тоже хотела ехать с ней и только увидав, что я удивлена и обижена, она согласились, но очень неохотно. Не знаю, сердятся ли они, что мне дали такое скромное место, но это не причина, и, право, жестоко иметь такую семью! Наконец, устыдясь своего равнодушия, или не знаю как назвать это, мама поехала со мной, и мы, мама. Дина и я, встретили сначала всю мастерскую, потом много знакомых и, наконец, Жулиана.
   Суббота, 1 мая. Только что выдержала одну из глупых ненужных пыток! Завтра Пасха, сегодня вечером или ночью мы идем к заутрени, где собирается вся русская колония, начиная с посольства в полном составе. Все самое элегантное, самое красивое, все самое тщеславное выдвинется вперед. Общий обзор русских женщин и костюмов, прекрасный предмет для пересудов.
   Хорошо; в последнюю минуту мне приносят мое новое платье, которое похоже на плохо сшитый мешок из старого грязного газа. Несмотря на это, я еду в нем, и никто не узнает, чего мне это стоило, как я сердилась! Талия испорчена криво и дурно сшитым корсажем, руки изуродованы слишком длинными и глупыми рукавами. Одним словом, что-то с претензией, к тому же я видела этот газ только днем, а вечером он кажется совершенно грязным!
   Чего мне стоило не разорвать платья в клочки и не убежать из церкви! Быть некрасивой, не иметь возможности быть лучше - еще ничего, но иметь возможность быть красивой и показаться таким чудовищем, как я сегодня! Понятно, что дурное расположение духа отразилось и на волосах: они растрепались, а лицо горело. Это отвратительно.
   Четверг, 6 мая. Много похвал от Жулиана за мою живопись.
   Пятница, 7 мая. М-те Гавини сегодня опять приезжала к маме, чтобы сказать ей, что я слишком утомляюсь; это правда, но причиною тому не живопись, так как тогда можно было ложиться спать в десять, одиннадцать часов, между тем я не сплю до часу и просыпаюсь в семь.
   Вчера причиною этого был этот идиот О. Я писала, а он пришел объясняться, потом он пошел играть с тетей, и тогда уже я стала ждать его, чтобы услыхать несколько глупых слов о любви. Он двадцать раз прощался, и двадцать раз я говорила ему "убирайтесь", и двадцать раз он просил позволения поцеловать руку, я смеялась, и, наконец, сказала: "Да, хорошо, целуйте, это мне безразлично". Итак, он поцеловал мою руку, и с горестью я должна признаться, что мне это было приятно не из-за личности, но из-за тысячи вещей, - ведь все-таки я же женщина.
   Суббота, 8 мая. Когда говорят тихо - я не слышу! Сегодня утром Тони спросил меня, видела ли я Перуджино, и я ответила "нет", не разобрав, что он сказал. Когда мне потом сказали об этом, я вывернулась; вывернулась плохо, говоря, что я действительно никогда не видала его и что лучше было прямо признаться в своем невежестве.
   Понедельник, 10 мая. Мне нравится идти наперекор моим склонностям. Я еще никогда этого не достигала, я даже не пробовала бороться; все ограничивается заранее принятым решением, планом, которому никто никогда не следует. Все делается под впечатлением минуты, как понравится и как придется. О, дипломатия!.. Может быть, это просто оттого, что мне неприятно поступать против своего характера, и я ему подчиняюсь.
   Воскресенье, 16 мая. Сегодня утром одна я ездила в Салон; там были только те, у кого есть билеты. Очень внимательно смотрела на Жанну д'Арк и особенно на Милосердного Самаритянина Моро. Я села с лорнетом против Моро и изучала его. Эта картина доставила мне наиболее полное удовольствие в жизни. Ничто в ней не коробит, все просто, правдиво, хорошо, все натурально и ничем не напоминает ужасной и условной академической красоты. Смотреть на картину - наслаждение, даже голова осла хороша, пейзаж, плащ, копыта на ногах. Так удачно, так верно, так хорошо.
   А "Арлекин" Сен-Марсо!
   Когда в прошлом году закрылся Салон, я думала, что его почетная медаль вскружит мне голову, произведения же больше не было, чтобы успокоить меня. Через полгода я была уверена, что преувеличила Сен-Марсо, но его "Арлекин" снова открыл мне глаза. В первый день я остановилась, как вкопанная, не понимая, чье бы это могло быть. Такая неблагодарная вещь - и так талантливо! Это более чем талантливо. Это настоящий художник, оттого-то о нем и не говорят так много, как о других скульптурных фабрикантах: они все фабриканты перед Сен-Марсо.
   Вторник, 25 мая. Г-жа Г. приезжала для своего портрета, потом я составила композицию.
   Сюжет увлекает меня: Мария Магдалина и другая Мария у могилы Христа. Только ничего условного, никакой святости, надо сделать так, как думаешь, что это было, надо чувствовать то, что делаешь.
   Четверг, 27 мая. Как чудесно утром! Внимание, я начинаю...
   Во-первых, я приветствовала начинающийся день гармоническими звуками арфы, как это делали жрецы Аполлона, а потом взялась за моих жен перед гробом Христовым.
   Мне очень хочется поехать в Иерусалим и там нарисовать эту картину с тамошних лиц, на воздухе.
   Вторник, 1 июня. Знаете ли, атеисты должны быть очень несчастны, когда чего-нибудь боятся, я же, когда чего-нибудь боюсь, тотчас призываю Бога, и все мои сомнения исчезают из эгоизма. Это дурное чувство, но я и не стремлюсь украшать себя добродетелями, которых у меня нет. Я нахожу, что уж слишком самонадеянно перечислять свои недостатки и низости.
   Сделала свое завещание и положила в конверт со следующим адресом: Господину П. Башкирцеву. В Полтаву. В собственные руки. В Россию.
   С. остался, сначала это была простая болтовня. Тетя не покидала меня, она надоедала мне, я села за рояль, и он сказал мне вещь, от которой я похолодела: его сестры женят его, но он не любит той, на которой женится.
   - Тогда не женитесь, поверьте мне, это безумно.
   Потом мы играли в карты, в дурачки, любимую игру русских лакеев.
   - Вы женитесь на m-me Б.?- написала я ему на лежавшей тут же тетради.
   - Нет, она еще старше, - отвечал он мне таким же способом.
   Мы исписали шесть страниц подобными фразами, их было бы интересно сохранить.
   Он меня любит, он меня обожает, и все фразы вертелись около этого жгучего предмета.
   Я запрещаю ему шутить, он отвечает, что это я смеюсь над ним. Тетя время от времени говорит, что я сумасшедшая, что мне пора спать, а я ей отвечаю, что я больна и скоро умру.
   После этой оригинальной корреспонденции я почти уверена, что он меня любит, сегодня вечером его взгляды были очень многозначительны, равно как и пожатия руки под предлогом узнать, нет ли у меня лихорадки. В конце концов это ни к чему не ведет, но тем не менее я бы хотела удержать при себе этого мальчика, даже еще не зная, что я из него сделаю. Я скажу ему, чтобы он попросил у мамы, этим будет выиграно время; мама ему откажет, еще отсрочка, а дальше я ничего не знаю. Это уже нечто, когда не знаешь, что будет дальше.
   Пятница, 18 июня. Работала целый день. Моя модель так красива и так грациозна, что я со дня на день откладываю начало работы; подготовка сделана хорошо, и я боюсь испортить. Настоящее волнение, когда приступаешь, но, кажется, дело идет очень хорошо.
   Вечером был С. Я приписывала любви его расстроенный вид, но оказалась еще другая причина: он должен ехать или в Бухарест, или в Лиль по делу. Но, кроме того, и особенно - женитьба. А! Но он ее желает. Я смеюсь, говорю ему, что он тщеславен и дерзок, и объясняю ему, что у меня нет приданого, потому что мое приданое пойдет на булавки, а мой муж должен дать мне помещение, должен кормить, вывозить меня.
   Бедняга, мне все-таки жаль его.
   Не думаю, чтобы он был в восторге от своего отъезда...
   Он сто раз целовал мои руки, умоляя меня думать о нем.
   - Вы будете иногда думать обо мне, прошу вас, скажите мне, будете думать обо мне?
   - Когда будет время!
   Но он так просил, что я принуждена была сказать, хотя вскользь - да. Прощание было трагическое, с его стороны, по крайней мере. Мы были около дверей залы, и чтобы у него осталось хорошее воспоминание, я дала ему серьезно поцеловать мою руку, потом мы так же серьезно пожали друг другу руки.
   Я промечтала добрую минуту. Мне будет недоставать этого мальчика. Он будет мне писать.
   Вы знаете, что уже несколько дней Париж сходит с ума от маленьких свинок. Они делаются из золота, из эмали, из камней, из всего на свете. Я два дня носила медную. В мастерской думают, что благодаря ей я нарисовала так хорошо. И вот бедный Казимир увез в воспоминании обо мне маленькую свинку.
   Мне очень хочется дать ему Евангелие от Матфея с такой надписью: "Это лучшая книга, которая соответствует всем расположениям души. Не надо быть сентиментальным или святошей, чтобы найти в ней успокоение и утешение. Берегите ее как талисман и читайте из нее каждый вечер по странице в воспоминание обо мне, которая, быть может, причинила вам горе, и вы поймете, почему это лучшая книга в мире". Но заслуживает ли он этого? И не лучше ли ограничиться свинкой. К тому же, он не поймет Матфея.
   Воскресенье, 27 июня. Утром занималась лепкой. Нахожусь в самом удрученном настроении, но надо казаться веселой, и от этой скрытой тоски я глупею. Я не знаю, что говорить, смеюсь через силу, выслушиваю пошлости, удерживаю слезы. О, тоска, тоска!
   Вне моего искусства, за которое я взялась из честолюбия и каприза, которое я продолжала из тщеславия и упорства, а теперь обожаю, вне этой страсти - ибо это подлинная страсть! - у меня или нет ничего, или самое ужасное существование! Ах, какое мучение! И ведь есть же счастливые люди! Счастливые - это слишком, я бы удовлетворилась сносным существованием: с тем, что я имею, это было бы счастьем.
   Пятница, 16 июля. Жулиан находит, что мой рисунок очень, очень хорош, и А. принуждена сказать, что это недурно, потому что Жулиан строже, чем Тони. Я с ума схожу от похвал Тони. Завтра мы уезжаем, и я испытываю все мелкие неприятности кануна отъезда, укладки и т. п.
   Хорошо, что я уезжаю, а то дело в мастерской пошло бы хуже. Теперь я в ней бесспорный начальник. Я даю советы, я забавляю, моими произведениями восхищаются, я кокетничаю тем, что я добра, мила, предупредительна, заставляю любить себя, сама люблю своих подруг и утешаю их фруктами и мороженым.
   Однажды, когда я вышла, все тотчас же начали хвалить меня. Мари Д., рассказывая это, не могла прийти в себя от удивления, а Маделена,- вы ведь знаете, как она рисует - хочет начать писать и стать под мое покровительство для получения советов. Правда, я преподаю прекрасно; я была бы очень довольна, если бы рисовала так же, как преподаю. Вообще всегда бывает так с превосходным профессором. Жулиан очень жалеет, что я не могу продолжать этой головы, которая "годилась бы для выставки". Это характерно, естественно, сильно, живо.
   Монт-Дор. Вторник, 20 июля. В четыре часа В. приехал проститься со мною еще раз, и мы уехали. В понедельник в шесть часов утра приехали в Клермон; в три часа в Монт-Дор. От Клермона до Монт-Дора шесть часов езды на лошадях, что я, впрочем, предпочитаю железной дороге.
   Только сегодня я несколько освоилась; особенно потому, что нашла интересные вещи для живописи.
   Среда, 21 июля. Начала свое лечение. За мною являются закрытые носилки. Надевается костюм из белой фланели и плащ с капюшоном.
   Затем следуют ванна, души, воды, вдыханье. Я подчиняюсь всему; я лечусь в последний раз и то потому только, что боюсь оглохнуть. Моя глухота гораздо меньше, почти совсем прошла.
   Четверг, 22 июля. У меня такая же шляпа, как у здешних крестьянок; она мне очень идет: я в ней похожа на голову Греза. Я телеграфировала, и мне прислали батистовых платьев, а тут вдруг стало холодно. Я начинаю обращать внимание на пейзаж, до сегодняшнего вечера я была раздражена дурною пищей, раздражена, потому что еда занятие недостойное, от которого нельзя зависеть.
   Пятница, 23 июля. Кто возвратит мне мою молодость, растраченную, разбитую, потерянную? Мне еще нет двадцати лет, а между тем недавно я нашла у себя три седых волоса; я горжусь ими, это видимое доказательство, что я не преувеличиваю. Если бы не мое детское лицо, я казалась бы старухой. Разве в мои года это естественно? Нет! Знаете ли, такая буря поднимается в глубине души, что лучше покончить со всем этим сразу, сказав себе, что всегда есть возможность разбить голову прежде, чем меня начнут жалеть.
   У меня был замечательный голос, это был Божий дар, я его потеряла. Пение для женщины то же, что красноречие для мужчины: это безграничная сила.
   Теперь мне лучше на несколько дней, во время которых огорчения будут накопляться, накопляться, накопляться, затем снова взрыв, потом упадок... и так всегда?
   Суббота, 31 июля. Вчера начала картину, очень простую: двое детей сидят под прекрасными деревьями, стволы которых поросли мхом; вверху картины есть просвет, и через него видна светло-зеленая местность. Мальчик лет десяти, сидит анфас с учебником в левой руке, глаза устремлены в пространство. Девочка, лет шести, одной рукой тянет его за плечо, а в другой держит грушу. Ее головка - в профиль, и видно, что она зовет его. Дети видны только до колен, так как все сделано в натуральную величину.
   Думала кататься верхом, но у меня нет никаких желаний, и когда я провожу целый день без работы, то у меня являются страшные угрызения совести. Есть дни, когда я ничего не могу делать; тогда я говорю себе, что если бы я хотела, то могла бы, и тогда начинаются ссоры с самой собой, и все кончается проклятием всему, решением, что не стоит жить, и я начинаю курить и читать романы.
   Вторник, 17 августа. Моя картина на открытом воздухе брошена, так как дурная погода. Я делаю другую. У меня никогда не доставало настойчивости довести произведение до конца. Происходят события, у меня являются идеи, я набрасываю свои мысли, а на следующий день нахожу в журнале статью, похожую на мою и делающую мою ненужной: таким образом я никогда не кончаю. Настойчивость в искусстве показывает мне, что нужно известное усилие, чтобы победить первые трудности; только первый шаг труден. Никогда еще эта пословица не поражала меня своей правдивостью так, как сегодня.
   И потом, особенно важен вопрос, в какой находишься среде. Моя среда может быть определена, несмотря на всевозможные стремления к лучшему, как среда оскотинивающая.
   Члены моей семьи, по большей части, люди необразованные и ординарные. Поэтому, уверяю вас, что если бы я не оставалась так часто сама с собой и с книгами, то была бы еще менее интеллигентна, чем теперь. Кажется, что я бью стекла, а подчас никому не может быть труднее проявить себя. Часто я становлюсь глупа, слова толпятся на языке, а говорить не могу. Я слушаю, улыбаюсь как-то неопределенно, и это все.
   Четверг, 19 августа. Сегодня утром я никуда не годна; глаза и голова утомлены. И сказать, что я уезжаю только в субботу! Сегодня я не успею; завтра пятница; если же я поеду в пятницу, то буду думать, что все неприятности, которые предстоять мне, происходят именно от этого.
   Париж. Воскресенье, 22 августа. 8 часов. Каким красивым и удобным кажется мне мой рабочий кабинет!
   Прочитала все еженедельные иллюстрированные журналы и другие брошюры... теперь все по-прежнему, как будто бы я не уезжала.
   2 часа пополудни. Утешаюсь мыслью, что мои огорчения по своим размерам равняются огорчениям всех других художников: ведь мне же не приходится выносить бедность и тиранию родителей, а на это всегда жалуются художники. Выйти из моего положения я могу не талантом, а созданием чего-нибудь гениального; но такие создания и у гениев являются не через три года учения, особенно теперь, когда столько талантов. У меня хорошие намерения, и вдруг я делаю такие глупости, как во сне... Я презираю себя и ненавижу, как презираю и ненавижу всех других, в том числе и моих... Вот так семейка!.. Подумайте, тетя употребляет сотни маленьких хитростей, что бы усадить меня в вагоне с той стороны, где окно не открывается, я согласилась, не желая бороться, но с условием, что другое окно будет открыто, но только я задремала, как она уже закрыла его. Я проснулась и сказала, что выбью стекла каблуками, но в это время мы уже приехали. А здесь за завтраками страдальческие взгляды, драматически сдвинутыя брови - все из-за того, что я не ем. Очевидно, эти люди меня любят, но мне кажется, однако, что следовало бы лучше понимать, если любишь.
   Искреннее негодование делает человека красноречивым. Мужчина, негодующий или воображающий, что он негодует на толпу, выходит на трибуну и составляет себе известность. Женщина не имеет в своем распоряжении никакой трибуны, кроме того, ее осаждают отец, свекор, мать, свекровь, все тому подобные, которые изводят ее целый день, она негодует, она красноречива перед своим ночным столиком, в результате - нуль.
   И потом... мама всегда говорит о Боге: если Бог захочет, с Божьей помощью. Бога призывают так часто только для того, чтобы избавиться от разных мелких обязанностей.
   Это не вера, даже не набожность: это какая-то мания, слабость, подлость ленивых, неспособных, беспечных! Что может быть грубее, как прикрывать все свои слабости именем Бога? Это грубо; это даже более - это преступно, если действительно веришь в Бога. "Если чему-либо суждено быть, то это будет", - говорит она, чтобы избежать труда двинутся с места и упреков совести.
   Если бы все было предрешено, Бог был бы чем-то вроде конституционного президента, а наши желания, пороки, добродетели были бы синекурами.
   Вторник, 7 сентября. Дождь... передо мною проходят все самые неприятные случаи моей жизни, и есть вещи, уже давно прошедшие, которые тем не менее заставляют меня подпрыгивать и сжимать руки, как от испытываемой в данный момент физической боли.
   Для того, чтобы мне стало лучше, надо. было бы переменить все, что меня окружает... Мои домашние мне неприятны, я заранее знаю, что скажет мама или тетя, что они сделают при тех или других обстоятельствах, как они будут держать себя в гостиной, на прогулке, на водах, и все это меня ужасно раздражает... точно режут стекло.
   Надо бы изменить всех окружающих и потом, успокоившись, я бы стала их любить, как должно. Между тем они допускают, чтобы я погибала от скуки, а если я откажусь от какого-нибудь кушанья, сейчас испуганные лица... или пускаются на тысячи уловок, чтобы не подавать к обеду мороженого, так как это может повредить мне. Или, подкрадываясь как воры, запирают открытые мною окна. Тысячи пустяков, которые раздражают; но из-за всего этого мне страшно надоела жизнь дома. Меня беспокоит то, что я ржавею в этом одиночестве; все эти мрачные минуты затемняют способности и заставляют уходить в себя. Я боюсь, чтобы эти темные тучи не оставили навсегда след в моем характере, не сделали бы меня неприятной, кислой, сумрачной; я не имею никакого желания быть такой, но я постоянно сержусь и молчу.
   Говорят, что я прекрасно держу себя; это говорили Аделине старые бонапартисты... Нет, знаете, надо мною всегда будет тягость какая-то неловкость.
   Я всегда боюсь быть осмеянной, униженной, пятой спицей в колеснице... и это должно оставлять след, что бы там ни говорили... Нет, право, моя семья сама не знает, что сделала со мной. Моя грусть пугает меня только потому, что я боюсь навсегда потерять блестящие качества, необходимые для женщины...
   К чему жить? Что я здесь делаю? Что у меня есть? Ни славы, ни счастья, ни даже мира!..
   Пятница, 10 сентября. Сильное потрясение для тети. Доктор Фовель, выслушивавший меня неделю тому назад и ничего не нашедший, выслушивал меня сегодня и нашел, что бронхи затронуты; он принял серьезный, деланный вид, немного сконфуженный тем, что не предугадал серьезности болезни; затем сделал предписания, как чахоточным: рыбий жир, смазывание йодом, теплое молоко, фланель и т. д., и т. д., и, наконец, советовал повидать докторов Се или Потена, или еще лучше собрать их у него для консультации. Вы представляете себе лицо тети. Меня это забавляет. Я давно уже подозревала что-нибудь в этом роде, так как кашляла всю зиму, да и теперь кашляю и задыхаюсь. Да, наконец, удивительно было бы, если бы у меня ничего не было; я была бы довольна, если бы это было серьезно и повело бы к концу. Тетя в ужасе, я торжествую. Смерть меня не страшит; я не осмелилась бы убить себя, но я хотела бы покончить со всем этим... Знаете ли... я не надену фланель и не стану пачкать себя йодом. Я не стремлюсь выздороветь. И без того будет достаточно и жизни, и здоровья для того, что мне нужно сделать.
   Пятница, 17 сентября. Вчера я вернулась от доктора, к которому ездила из-за ушей. И он признался мне, что не ожидал, что это так серьезно, что я никогда уже не буду слышать так хорошо, как прежде. Я была поражена, как громом. Это ужасно. Я не вполне глуха, но я слышу, как иногда видят - точно через вуаль. Так, я не слышу тиканья моего будильника, и, быть может, никогда больше не услышу его иначе, как приложив к самому уху. Это действительно несчастье. Иногда в разговоре многое ускользает от меня... Впрочем, возблагодарим небо за то, что пока еще не ослепли и не онемели.
   Я пишу совсем согнувшись, если же выпрямляюсь, то чувствую жестокую боль; это у меня всегда бывает от слез. Я много плакала с сегодняшнего утра.
   Вторник, 28 сентября. Хороший денек, начатый еще ночью. Мне снился "он". Я мечтала "о нем". Он был некрасивый и больной, но это ничего. Я понимаю теперь, что любят не за красоту. Мы болтали как друзья, как когда-то прежде; как будем болтать еще, если снова найдем друг друга! Я просила только об одном, чтобы наша дружба осталась в таких границах, чтобы она могла продолжаться...
   Это же было моею мечтою и наяву. Никогда еще не была я так счастлива, как сегодня ночью.
   Среда, 29 сентября. Со вчерашнего дня я такая беленькая, свежая и красивая, что сама удивляюсь. Глаза оживленные и блестящие; даже контур лица кажется красивее и тоньше. Жаль только, что все это в такое время, когда я никого не вижу. Глупо говорить об этом, но я с полчаса с удовольствием провела перед зеркалом, глядя на себя; этого со мной не случалось уже давно.
   Воскресенье, 3 октября. Я в отчаянии. Нет, ничего не поделаешь. Вот уже четыре года я лечусь у самых знаменитых докторов от воспаления гортани, и мне все хуже и хуже.
   Четыре дня уши были в порядке, я слышала хорошо, а теперь все начинается сызнова.
   И вот увидите, что я буду пророком:
   Я умру, но не сейчас. Сейчас - это положило бы конец всему, и это было бы слишком хорошо.
   Я буду влачить свое существование с постоянными насморками, кашлями, лихорадками и всем прочим...
   10 октября. Была в Лувре. Если видишь и чувствуешь искусство так, как я, значит, обладаешь незаурядной душой. Ощущать красоту и понимать, почему это прекрасно - огромное счастье.
   Вторник, 19 октября. Увы! Все это кончится через несколько лет медленной и томительной смертью.
   Я отчасти предчувствовала, что это так кончится. Нельзя жить с такой головой, как у меня, я похожа на слишком умных детей.
   Для моего счастья надо было слишком много, а обстоятельства сложились так, что я лишена всего, кроме физического благосостояния.
   Когда года два - три, даже шесть месяцев тому назад я пошла к новому доктору, чтобы вернуть свой голос, он спрашивал меня, не замечала ли я тех или тех симптомов, и так как я отвечала "нет", он сказал приблизительно следующее:
   - Ничего нет ни в бронхах, ни в легких, это просто воспаление гортани.
   Теперь я начинаю чувствовать все то, что доктор предвидел. Значит, бронхи и легкие поражены. О, это еще ничего, или почти что ничего. Фовель прописал йод и мушку; конечно, я стала испускать крики ужаса, я предпочитаю сломать руку, чем допустить горчичник. Три года тому назад в Германии один доктор на водах нашел у меня что-то в правом легком. Я очень смеялась. Потом еще в Ницце, пять лет тому назад, я чувствовала как будто боль в этом месте, я была убеждена, что это растет горб, потому что у меня были две горбатые тетки, сестры отца, и вот еще несколько месяцев тому назад на вопрос, не чувствую ли я там какой-нибудь боли, я отвечала: "нет". Теперь же, если я кашляю или только глубоко вздыхаю, я чувствую это место направо в спине. Все это заставляете меня думать, что, может быть, действительно там есть что-нибудь... Я чувствую какое-то самоудовлетворение в том, что не показываю и вида, что я больна, но все это мне совсем не нравится. Это гадкая смерть, очень медленная, четыре, пять, даже, быть может, десять лет. И при этом делаются такими худыми, уродливыми.
   Я не особенно похудела, у меня только вид утомленный, я сильно кашляю и дышать трудно.
   Случалось ли вам начать говорить или писать, что вы больше не верите чему-нибудь, чему прежде верили... и пока вы говорите: "И сказать только, что я была в этом убеждена"! - сразу вернуться к прежним мыслям, опять поверить или, по крайней мере, сильно усомниться? В одну из таких минут я сделала эскиз картины. В ожидании художника модель - маленькая белокурая женщина -сидит верхом на стуле и курит папироску, глядя на скелет, в зубы которого он воткнул трубку. Платье разбросано по полу налево, направо ботинки, открытый портсигар и маленький букетик фиалок. Одна нога пропущена через спинку стула, женщина оперлась на него локтями и подпирает рукою подбородок. Один чулок на земле, другой еще висит на ноге. Это очень хорошо выходить красками. Кстати, я делаюсь колористкой. Я говорю это, смеясь, но, шутки в сторону, я чувствую краски и нельзя даже сравнивать мои этюды за два месяца до Монт-Дора и теперь.
   Вы увидите, что найдется множество вещей, привязывающих меня к жизни, когда я уже буду ни к чему непригодна, когда я буду больна, отвратительна!
   Четверг, 24 октября. Показала Жулиану картину, написанную в Монт-Доре. Он, конечно, нагрубил мне, говоря в то же время, что некоторые современные художники нашли бы, что это очень хорошо, что это смесь Бастьен-Лепажа и Бувена, что это, соединенное с несколько более усиленной работой, дало бы почти хорошую картину, в ней есть интересные вещи, но что я пишу, "как палач".
   Что касается модели перед скелетом, то это задело его за живое. Он сказал, что это "положительно то. что следует", что это грубо, отталкивающе, а я прибавила:
   "Да, это отталкивает и именно поэтому-то это хорошо, это сама природа". - "Только вы не можете подписаться под этим,- добавил он.- Это произвело бы скандал. Но, черт возьми, как это хорошо! Я не говорю, что вы сейчас же сделаетесь известным живописцем, но, конечно, вы прославитесь с этой... оригинальной изобретательностью..." Эта картина заставит кричать, особенно если узнают, что эта женщина, молодая девушка.
   Среда, 10 ноября. Ужасно работать без устали в продолжении трех лет и прийти к заключению, что ничего не знаешь!
   Четверг, 11 ноября. Приходил Тони, и когда я ему рассказала о своем упадке духа, то он ответил, что это доказывает, что я не слепа, и советовал мне снова приняться за этюд, вообще продолжать занятия.
   Конечно, это показывает, что я знаю теперь больше, чем прежде, ибо вижу все яснее. Но как мне грустно! Как я нуждалась в ободрении! Я сделала себе плащ с монашеским капюшоном для мастерской, когда приходится занимать место около окна, откуда адски дует. Итак, у меня монашеский капюшон, а это всегда приносит мне несчастье. Я плакала под этим несчастным капюшоном так, что добрая 3., которая подошла посмотреть, не шучу ли я, была совсем поражена. Я хочу сделать картину, представляющую изгнание монахов. Поэтому я пошла к капуцинам на улице Sante, и три оставшихся монаха все мне рассказали и показали место несчастия. Я предложила мое гостеприимство двум монахам в Ницце. Надеюсь, что они не воспользуются приглашением.
   Вторник, 21 декабря. У меня нет больше шума в ушах, и я слышу очень хорошо.
   Четверг, 23 декабря. Так как было поздно, я оставила портрет и стала делать эскиз, потому что я постоянно ищу для Салона. Приезжает Жулиан и находит, что это очень красиво, тогда я иду провожать его в переднюю и спрашиваю, может ли это быть полезным для моего дела. Конечно, очень хорошо, но только сюжет такой спокойный, подобающий молодой девушке, а он думал, что я выберу что-нибудь другое. И потом он упрекает меня чуть не в десятый раз, что я не делаю портрета m-me N. на большом полотне, в платье, одним словом, для выставки. Надо сказать, что эта скучная вещь повторяется каждый раз при разговоре о Салоне. Но чтобы вы поняли впечатление, производимое на меня этим предложением, надо сказать, что этот портрет мне не нравится и не занимает меня; модель не имеет ничего захватывающего, я его сделала потому, что обещала в одну из минут излияния; эти идиотские излияния заставляют меня отдавать все, да еще ломать себе голову над вопросом, не могу ли чего-нибудь дополнительно предложить и как доставить какое-нибудь удовольствие кому бы то ни было, всем на свете. И не думайте, что это случается со мною изредка! Почти всегда так, исключая только, если мне уж слишком надоедят... да и тогда тоже.
   Это даже не качество, это у меня в натуре- стремиться сделать всех счастливыми и связывать себя этою глупою мягкостью. Вы этого не знали, и я считалась эгоисткой, ну так примирите-ка все это...
   Нужно же было быть такой безумной и думать, что мне хоть мне что-нибудь удастся!
   О, ничтожество! Теперь все отравлено, и при мысли о Салоне мне хочется кричать. Так вот чего я добилась после трех лет работы!
   "Надо быть феноменом", - говорил Жулиан, но я не могла. Вот прошло три года, а что я сделала? Что я такое? Ничто. То есть я хорошая ученица, и это все; но где же феномен, блеск и треск?
   Это поражает меня, как великое неожиданное бедствие... а истина так ужасна, что мне бы хотелось думать, что я преувеличиваю. Живопись меня останавливала; пока дело шло о рисунке, я приводила профессоров в изумление; но вот два года, что я пишу: я выше среднего уровня, я это знаю, я даже выказываю удивительные способности, как говорит Тони, но мне нужно было другое. А этого нет. Я поражена этим, как сильным ударом по голове, и не могу коснуться этого места даже кончиком мысли, не причиняя страшной боли. А слезы-то!
   Вот что полезно для глаз! Я разбита, убита, я в страдном бешенстве! Я сама раздираю себе сердце. О! Боже мой!
   Я с ума схожу, думая, что могу умереть в безвестности. Самая степень моего отчаяния показывает, что это должно случиться.
   Пятница, 24 декабря. После грустных соображений отправилась в мастерскую, где Жулиан сделал мне следующее предложение: "Обещайте мне, что картина будет моя, и я укажу вам сюжет, который сделает вас знаменитой или, по крайней мере, известной в течении шести дней после открытия Салона". Конечно, я обещаю. То же самое он сказал и А... И после того, как мы полусмеясь-полусерьезно написали и подписали условие при двух свидетельницах, он увел нас в свой кабинет и предложил мне сделать часть нашей мастерской с тремя фигурами на первом плане, в натуральную величину, других же как аксессуары.
   Он доказывал нам преимущества этого сюжета добрые полчаса, после чего я вернулась к своему портрету взволнованная, с головною болью и не могла ничего делать целый день. Все это последствия вчерашнего дня.
   Что касается сюжета, он мне не особенно интересен, но он может быть занимателен.
   Воскресенье, 26 декабря. Потен требует, чтобы я уезжала; я отказываюсь наотрез, а затем, полусмеясь, полусерьезно начинается жалоба на мою семью. Я спрашиваю его, вредно ли для горла беситься и плакать каждый день? Конечно... я не хочу уезжать. Путешествовать чудесно, но не с моими, с их мелкими утомительными хлопотами. Я знаю, что я буду распоряжаться, но они меня раздражают, и потом... нет, нет, нет!
   Да и, наконец, я почти не кашляю. Но только все равно несчастна; я больше не представляю себе возможности избавиться от всего этого. Избавиться от чего? Я совсем не знаю, и слезы душат меня. Не подумайте, что это слезы не вышедшей замуж девицы; нет, слезы совсем не похожи на эти. Впрочем, может и похожи. Но не думаю.
   И потом кругом меня такие печальные дела, и нет возможности кричать. Бедная тетя ведет такую уединенную жизнь, мы видимся так мало, вечерами я или читаю или играю.
   Есть в нас что-то такое, что, несмотря на прекрасные рассуждения, несмотря на сознание, что все идет к уничтожению, все-таки заставляет нас жаловаться! Я знаю, что как все другие, я иду к смерти, к уничтожению; я взвешиваю обстоятельства жизни, которые, каковы бы они ни были, кажутся мне ничтожными и суетными, и тем не менее я не могу покориться. Значит, это сила, значит, это ничто, значит, это не "переход", не промежуток времени, который безразлично, где бы ни провести - во дворце или в погребе; значит, есть что-нибудь сильнее и истиннее, чем наши безумные фразы обо всем этом! Значит, жизнь не простой переход, не ничтожество, но самое дорогое для нас, все, что мы имеем?
   Говорят, что это ничто, потому что нет вечности. Безумные!
   Жизнь - это мы; она принадлежит нам, она все, что мы имеем; как же можно говорить, что она ничто. Но если это ничто, покажите же мне что-нибудь, представляющее нечто!
   Какой славный и милый этот Тони, он говорит, что наиболее одаренные достигали чего-нибудь только лет через двенадцать работы; что Бонна после семи лет работы был еще ничем; что сам он выставил первую картину только на восьмом году. Я все это знала, но так как я рассчитывала достигнуть большего к двадцати годам, то вы поймете мои размышления.

1881 год

  
   Суббота, 1 января. Я подарила букетик А.: она поцеловала меня два раза, и так как мы были одни, то я стала спрашивать ее о ее любви. Она рассказала мне, что это тянется уже шесть лет без всякого изменения. Она узнает его шаги по лестнице, его манеру открывать дверь, и всякий раз она при этом волнуется, как в первые дни. Я это понимаю; если бы было иначе, это было бы уже не то. Говорят, что привычка уничтожает чувство, - вы видите, что это ошибка, настоящая любовь не может ни измениться, ни подчиниться привычке.
   Для меня измена была бы ужасна. Очень немногие люди имеют счастье испытать настоящую любовь, которая не может прекратиться, хотя бы она и не была взаимна. Вообще, люди не способны испытывать такое цельное чувство: что-нибудь отвлекает их или мешает им, и они довольствуются обрывками чувств, которые меняются, вот почему многие пожимают плечами, когда при них говорят о вечной или неизменной любви, которая встречается очень редко.
   Настоящая любовь может и не быть вечной, но она может быть только один раз в жизни.
   Среда, 5 января. Сегодня утром Тони пришел в мастерскую вместе со мною. Я показала ему небольшой эскиз, и мы поговорили о картине. Комната, где мне придется работать, очень маленькая, но, если снять перегородку, это еще будет возможно, в виду размеров полотна. Но что же делать!..
   И потом, если будут работать двое, будет известное соревнование, которое раздражает. Несмотря на мой смелый вид, я очень застенчива и при А. теряю способность поставить натуру; это меня стесняет, и я недовольна тем, что нас двое будут работать над тем же самым.
   Как эта картина мне надоела! Как бы мне хотелось приняться за что-нибудь другое! Невыносимо то подниматься так высоко, то падать так низко! Достаточно одного слова, чтобы одобрить меня или пригнуть к земле,- и для того, чтобы не впасть в отчаяние, необходимо, чтобы Жулиан и Тони всю жизнь меня ободряли. Когда они ограничиваются советами, не высказывая своего мнения, я падаю духом.
   Пятница, 7 января. Я рассказываю всем об интригах, жертвой которых я явлюсь, и так как все на моей стороне, то это подтверждает мою правоту. Многие сказали мне, что считали меня сильнее, и что здесь я не удержалась. Согласна, но ведь так приятно предоставить другим специальность обманов и интриг. Я не совсем точно выразилась, сказав предоставить, я предоставляю им это потому, что сознаю себя окончательно неспособной к интригам и уловкам. Это так скучно, утомительно, и я не знаю, как быть. Есть также удовлетворение в том, что сознаешь себя лучше других. Пасть жертвой чего-нибудь так, чтобы об этом знали другие, - это прелестное чувство, это почти что патент на честность, на нравственную чистоту... А совесть? Иметь чистую совесть и видеть низость других, сознавать себе чистым, а других грязными, даже в ущерб самому себя,- при таких условиях испытываешь тем большую радость, чем больше являешься жертвой.
   Очевидно, при первой неприятности мне следовало бы сказать: если так, я не стану писать эти картины! Но это значит дать торжествовать А., которая увидит, что ее старания увенчиваются успехом. И я не отступаю только по этой причине.
   Суббота, 8 января. У меня настоящая страсть к книгам - я прибираю их, считаю, рассматриваю, один вид этой массы томов меня радует. Я отхожу немного, чтобы смотреть на них, как на картину. У меня около семисот томов, но так как они большого формата, то это составило бы гораздо больше книг обыкновенной величины.
   Четверг, 13 января. Я все еще немного кашляю и дышу с трудом. Но видимых пере

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 258 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа